Мария и Тень (джен)

В горле начало першить после первого урока, и Мария тихо чертыхнулась, пользуясь моментом — в общем гвалте перемены ее все равно никто не услышал. Бросив в рот леденец «от горла» из подручной аптечки, она провела второй урок русского языка, мрачно отмечая, что с каждым словом голос звучит все тише и натужней. Впереди было два окна, а потом литература у седьмого «В», после которой еще одно окно — и снова литература, но уже у пятого «Б»…

Подхватить простуду за неделю до Нового года ощущалось особо издевательской ухмылкой судьбы. Впереди, после выходных, еще пять рабочих дней, когда оценки за четверть уже выставлены и ученики больше думают о подарках, каникулах и отдыхе, а не об образе Катерины в «Грозе» или революционной поэзии Пушкина.

Школьный звонок словно взорвался внутри головы, и Мария, поморщившись, закончила диктовать домашнее задание (прекрасно понимая, что вечером все равно ей будут писать родители особо рассеянных учеников, и хорошо, если сообщение не придет в полночь, как уже бывало не раз). Голова наливалась тупой болью и свинцовой тяжестью, и от мысли, что нужно сидеть в школе еще пять часов, а потом заполнять кучу бумажек, захотелось взвыть.

— Мария Николаевна, у вас все хорошо? — раздался встревоженный детский голос, и Мария, разлепив веки, взглянула на Вику Сечкину из шестого «В», которая стояла у ее стола, вытянувшись в струнку.

— Заболела, кажется, так что лучше отойди, заяц, а то тоже на Новый год будешь чихать, — с улыбкой посоветовала Мария, прикрывая рот рукавом пиджака. Вика с забавной серьезностью кивнула и выпорхнула из класса, крикнув: «Поправляйтесь!». Мария прижалась лбом к прохладному столу, массируя голову, которая, по ощущениям, превратилась в тыкву. Вести уроки в таком состоянии — это разносить заразу, но кто ее заменит вот так, посреди учебного дня? Может, только пятый «Б» отпустить, у них это последний урок… Мария поднялась со стула и охнула, когда в череп ввинтился второй звонок. Вопли и грохочущий топот в коридорах стихли, и она побрела к директору, придерживаясь за стену.

В секретариате жужжал принтер, и Настасья — секретарша, одновременно забирала копии, вставляла в лоток чистые листы, щелкала мышкой, отправляя в печать новую документацию и еще умудрялась кому-то писать смс, словно многорукая Кали, успевая все и сразу.

— Алла Евгеньевна у себя? — сипло поинтересовалась Мария, и Настасья, оторвавшись от экрана, ахнула:

— Гос-споди, вы как с креста снятая… У себя, у себя.

В директорском кабинете царила блаженная тишина и убойно пахло кофе с пирожками. Алла Евгеньевна выразительно приподняла брови, глядя на нее, и Мария с виноватым видом развела руками.

— Мария Николаевна, и не стыдно вам? — беззлобно подколола ее директриса. — И что нам теперь делать?

— Я правда не специально, — прохрипела Мария, и Алла Евгеньевна уставилась на расписание:

— Так, ну пятиклашкам повезло, а вот семиклашкам — не очень. Давай, заскочи к Оле в медкабинет, выпей что там есть, какой-нибудь колдрекс, и держись, Маш, сама понимаешь, у них после тебя — физика, если ставить пустой урок, то будут беситься, а то и шеи посворачивают.

— Я понимаю, — мрачно согласилась Мария. Значит, у нее есть полтора часа чтобы привести себя в человеческий вид и выдержать рассуждения о «Дарах волхвов»… Алла Евгеньевна снова смерила ее долгим и вдумчивым взглядом, покачивая головой:

— В субботу-воскресенье пришлешь на почту отчет по четверти и первом полугодии, в понедельник бери больничный, я пока буду думать, между кем тебя раскидать…

— Не надо меня раскидывать, я хочу быть целой, — отшутилась Мария, и Алла Евгеньевна махнула рукой, открывая на компьютере электронное расписание на следующую неделю. Кому-то — у кого ее уроки последние, — скорее всего повезет и их отпустят домой… Мария вздохнула, покидая директорский кабинет и кивая на прощание Настасье, которая уже уточняла по телефону прибытие аниматоров на утренник в начальной школе, и только помахала рукой, удерживая трубку плечом и щекой.

Выпив омерзительный колдрекс у медсестры, Мария побрела в свой кабинет, придерживаясь за стену. А хотелось — домой, к любимому толстому одеялу «в жутких розочках», к первому сезону «Сверхъестественного», который Мария просто обожала, к горячему чаю с лимоном, а не вот это всё. Рухнув за свой стол, она машинально проверила мобильный — стандартные оповещения от банка с «не пропустите выгодное предложение!», родительский чат, где выясняли, кто после физкультуры в четверг забрал кроссовки Никиты вместо своих собственных, учительский чат с обычной рабочей рутиной… Мария пролистала ниже — Катька, ее сестра, еще не в сети, и на сообщение: «Что маме дарить будем?!» пока не ответила и даже не прочитала.

«Радость очей моих, как делишечки?» — всплыло сообщение от Андрея, с которым она встречалась уже три месяца, лавируя между проверкой тетрадей, составлением плана уроков и бесконечной бюрократической писаниной. Мария, потерев глаза, в которые будто песка щедро сыпанули, набрала ответ: «Заболела», и положила телефон экраном вверх на стол, укладываясь щекой на учебный план. Через две минуты пришел ответ: «Ясно. Ну выздоравливай скорее!» со стикером в виде чашки чая, и Мария, скорчив рожицу в экран, отправила стикер с улыбающимся Чумным Доктором. Разумеется, нет смысла вечером ждать Андрея с пакетом апельсинов — их «отношения» еще не дошли до того уровня… а может, и не дойдут никогда.

С ним было ровно, без огня, но и без ощущения болота: обычные люди, которые решили попробовать начать встречаться после пары свиданий. В конце концов, когда тебе тридцать пять лет, глупо ждать зашкаливающих эмоций и дрожи в коленках. А с другой стороны — и слава Богу, в которого Мария так и не смогла заставить себя поверить. Было у нее вот это все: и колотящееся сердце, и трясущиеся руки, и пресловутые бабочки в животе, и белое платье, и ленты на машинах и огромные букеты-веники, целых пять лет было. А потом — погасло, рассыпалось, и закончилось свидетельством о разводе, вежливыми поздравлениями друг друга с Новым Годом и днями рождения в мессенджере. Подруги утешали, что мол, первый брак — это так, репетиция перед настоящим, тем более что у них все так цивилизовано закончилось, без истерик и драм. Мария соглашалась, кивала, смеялась, попыталась сменить прическу, но очень скоро поняла что длинные волосы — это не ее, и снова вернулась к любимому каре… Чтобы оправиться от «цивилизованного» развода ей понадобилось пять лет, а в тридцать спутника жизни ищешь уже не так, как в двадцать.

Поставив таймер, Мария закрыла глаза, честно пытаясь сделать из себя человека, а не амебу, но в голове уже начинало знакомо «плыть», а поясницу пробил слабый озноб, предвестник температуры. «Что пила колдрекс, что радио слушала!» — раздосадовано подумала она, подложив под щеку папку с методичками, чтоб было мягче. Через полчаса, к счастью, лекарство подействовало, и она смогла сесть ровно, а еще через пять минут — дойти до столовой и сжевать сосиску в тесте. Внутри зародилась робкая надежда, что за два дня выходных она и впрямь поправится, и может даже больничный брать не придется, но уже через полчаса озноб с головной болью вернулись, и урок у семиклассников она выстояла, чувствуя себя капитаном тонущего корабля.

Собрав все папки, она снова дошла до директорского кабинета, выслушала напутствия выздоравливать, и новый, 2020 год встретить бодрой и счастливой, и наконец-то получила разрешение идти домой. Голова, по ощущениям, у нее выросла в два раза и любимая теплая шапка нещадно давила на лоб и виски, ощущаясь чем-то из пыточного арсенала испанской инквизиции. Щурясь от редких проблесков солнца, отражавшихся от стекол машин и витрин, Мария дошла до спуска в метро, но стоило сделать первый шаг по лестнице, как в ушах застучала кровь, а ступени слились в одно рябящее в глазах полотно. «Мамочки, я падаю!» — промелькнуло в голове у Марии. Рука соскользнула с поручня, и на секунду по всему телу разлилось жуткое ощущение полета в пустоту — а потом край ступени слишком быстро приблизился к ее лицу.

* * *

Сознание возвращалось урывками, вязкое и мутное. Ее покачивало — «Скорая»?.. Что-то грело щеку — лампа? Что-то сдавливало грудь, мешая вдохнуть — черт, неужели она себе ребра переломала? Только бы не позвоночник… Мария попыталась шевельнуть ногами и внутри, почему-то — в животе, все скрутило от боли. Это что, сосиска с колдрексом не ужились? Болела голова, что было ожидаемо после падения, только почему-то волосы ощущались чужими, неправильными, слишком много их было…

— Su merced! — раздался чей-то испуганный женский голос, и Мария попыталась открыть глаза — ослепительный свет вбился в голову, словно гвозди, вызывая тошноту. Все вокруг странно воняло солью и, почему-то, рыбой, а во рту расплылся странный, слабо отдающий уксусом привкус — точно, сотрясение мозга, и дай боже, чтобы обошлось без трещины в черепе… Женский голос повторил странное «Su merced!» а затем словно раздвоился, как в фильмах с многоголосым дубляжом поверх оригинальной дорожки: — Ваша милость, вы в порядке?

На ее лицо упала тень, пряча от солнца, и Мария рискнула приоткрыть один глаз — над ней склонилась молодая девушка в странном платке, закрепленном на черных волосах. А за головой девушки виднелось безоблачное небо, слишком синее для зимней Москвы, и под щекой была не койка из Скорой помощи, и даже не мрамор станции метро, а деревянные доски, и все вокруг раскачивалось под характерный шум волн, которых, черт побери, не могло быть в Москве!

Рядом с девушкой возникло еще одно лицо — теперь уже мужское, со странной бородой «клинышком», в какой-то немыслимой шляпе с широкими полями. Мужчина схватил ее за руку, и Мария с ужасом уставилась на свои (?) пальцы: тонкие, бледные… без маникюра! У нее был скромный и разрешенный дресс-кодом френч, который по знакомству делала подруга, а теперь он пропал. И колечко с крохотным аквамарином, подарком на восемнадцатилетие, тоже пропало, а вместо него блестел какой-то странного вида золотой перстень, и еще одно кольцо с зеленым камнем…

— Ваша милость, — голос у мужчины тоже раздваивался, и вместе с покачиванием палубы это создавало просто убийственный эффект — Мария закрыла глаза, надеясь снова потерять сознание и очнуться уже в метро, пусть даже со сломанной рукой или ногой, как угодно, но не на каком-то корабле, не с этими странными незнакомыми людьми! В нос резко ударил омерзительный запах, и глаза распахнулись сами собой. Мария раскашлялась, а мужчина, кивнув, передал девушке какой-то пузырек.

— Немедленно перенесите сиятельную сеньориту в ее каюту, — сказал мужчина, обернувшись к кому-то. К ней подошли двое мужчин в странной, кажущейся какой-то карнавальной, одежде, и один из них, который на вид казался старше, поднял ее на руки — на Марию пахнуло запахом пота, соли, и табака, от чего в горле снова запершило, а желудок подкатил к зубам. Она застонала, и девушка, семеня рядом, распахнула веер, обмахивая ей лицо. Второй мужчина распахнул дверь, пропуская их, и Мария увидела узкую, застеленную темным покрывалом, кровать, на которую ее опустили. В окошко, совсем маленькое и прикрытое деревянными ставнями, пробивались солнечные лучики, на стене каюты, прямо напротив кровати, висело деревянное распятие, и это было дико, это было неправильно, это было невозможно! Мужчина с бородкой-клинышком присел на кровать, резко бросив девушке:

— Расшнуруй корсет ее милости, живо, — а затем, обернувшись к самой Марии, заговорил гораздо мягче и вежливей. — Ваша милость, я ведь говорил, ваша природная хрупкость не нуждается в этих ухищрениях, особенно теперь, когда мы отправляемся на Южный материк.

Пока он говорил, девушка осторожно приподняла Марию, поворачивая ее на бок, и закопошилась за спиной — Мария судорожно вздохнула, чувствуя, как в легкие поступает воздух.

— И так затягивать корсет тоже не стоит, — продолжил мужчина — врач, наверное? — неодобрительно качая головой. — Вы меня понимаете?

Мария издала слабый стон: ее тошнило, у нее болели желудок и голова, и она хотела домой! Взгляд врача стал более напряженным, и он наклонился к ее лицу, пристально вглядываясь в глаза:

— Ваша милость? Вы меня узнаете?

— Н-нет… — Мария прикусила язык, замирая от ужаса. Она ответила на том же языке, на котором говорили эти люди, но в голове услышала все тот же «перевод». Доктор осторожно ощупал ее голову (Мария слабо айкнула, когда его пальцы дотронулись до затылка), попросил открыть рот, посмотрел в глаза, и, перекрестившись на распятие, покачал головой, поднимаясь с кровати:

— Вы слишком сильно ударились головой, сиятельная сеньорита, потому у вас и развилась эта спутанность мыслей. Не волнуйтесь, сейчас вам это вредно, не вставайте, уже скоро вам станет легче, с Божьей помощью…

Он вышел из каюты, и Мария, пытаясь переварить свое нынешнее положение, взглянула на девушку, которая так и стояла у стенки.

— Сиятельная сеньорита, позволите вас переодеть? — шепотом спросила она, и Мария неуверенно ответила: «Да». Во второй раз слышать такой двоящийся голос от себя было все так же жутко, как и в первый. Девушка порхнула к ней, принимаясь расшнуровывать рукава, и Мария с ужасом уставилась на то, в чем она вообще была: небесно-голубое платье, длинное, до пят — да она в жизни такое не носила! Даже на школьный выпускной она надела платье до колен, а в универе и вовсе обошлась брючным костюмом — зато с умопомрачительными шпильками, от которых болели ноги и в которых было удобно только сидеть, но зато фотки получились потрясающие… А теперь у нее на ногах какие-то странные шелковые балетки, и сами ноги тоже бледные и тонкие, затянутые в чулки, а под этим платьем почему-то еще и второе платье, до колен… И, самое кошмарное — Мария не ощущала на себе трусов, только какие-то… прабабушкины панталоны. Девушка коснулась ее головы и на плечи упали волосы. Черные, а не пепельно-русые. Немного вьющиеся. Длинные! Мария слабо застонала, одновременно от страха и облегчения — оказывается, прическа нещадно стягивала кожу головы.

Дверь в каюту распахнулась, пропуская даму в черном платье и с черным кружевным платком на голове.

— Марибель, дитя мое, что произошло? — встревожено произнесла дама. — Доктор сказал, ты лишилась чувств…

Мария очень захотела лишиться этих самых чувств повторно: она понятия не имела кто перед ней — ее мать? Тетка? Черт побери, кто она сама такая, где она оказалась и почему?

— Марибель? — дама наклонилась к ней, и Мария почувствовала слабый лимонный запах. — Что с ней? — требовательно спросила она, подняв взгляд на девушку, и та пролепетала:

— Донья Констанция, доктор Гонсало сказал, что ее милость ударилась головой и впала в беспамятство… и сказал, беречь ее покой…

— Это все слишком тугая шнуровка! — безапелляционным тоном припечатала дама, донья Констанция, и Мария с трудом подавила порыв пропеть знаменитое «Констанция, Констанция!» подражая Боярскому. — Я всегда говорила, и отец Игнасио говорил, что чрезмерная забота о внешнем есть грех, и Господь в мудрости и милосердии своем показал тебе, Марибель, что не следует пытаться изменить то, что было тебе даровано свыше…

Мария закрыла глаза, понимая, что еще минута, и ее действительно снесет в истерику. Корсеты, доньи, корабль, панталоны — и все это сразу после обычной школьной пятницы и родительского чата с потерянными кроссовками!

«Я просто в бреду! — с отчаянной, тупой надеждой подумала она, чувствуя, как голос дамы становится невнятным шумом. — Я лежу с температурой в больничной палате, у меня сотрясение мозга, может быть даже перелом руки или ноги, но когда я очнусь — я буду в порядке, я буду дома, я снова буду собой!»

Даже не открывая глаз, Мария точно могла сказать — она не в больнице. И даже не в Москве. Корабль покачивался на волнах, в каюте слабо пахло лимоном, почти не перебивая тяжелый дух соли и рыбы, а снаружи слышались голоса матросов: этот странный «дубляж» накладывался на обычную речь, превращаясь в неразборчивую какофонию. Мария осторожно приоткрыла один глаз — в каюте царил полумрак, но она могла разглядеть силуэт девушки, сидевшей на узенькой лавочке сбоку, опираясь на стену. Судя по неподвижности и тому, как безвольно свесилась ее рука — девушка спала. Мария осторожно перевернулась на спину, скривившись, когда тупая боль плеснула в голове, проваливаясь в желудок и сворачиваясь там раскаленным камнем.

Пока она спала, чужая жизнь раскручивалась перед ее глазами, словно фильм, ускоренный в два раза. Инфанта Мария Исабель де Ибре и Орлин, пятая дочь короля Великой Гранады, это только звучит красиво, а по факту — ценный ресурс, с помощью которого укрепляется положение короны. Ее везли на Южный Материк, в Майранию — одну из колоний Великой Гранады, как невесту для сына наместника. Мария даже видела во сне помолвку: самой Марии Исабель, или, как ее ласково называли в семье, Марибель, тогда исполнилось тринадцать лет, и она стояла перед алтарем рука об руку с поверенным ее жениха — полным, одышливым старым грандом, который от имени Федерико Майранского клялся ее любить, беречь и защищать, и надел на палец кольцо… И вот спустя пять лет с той помолвки, которую иначе как фарсом Мария бы не могла назвать — ну какая свадьба в тринадцать лет?! — Марибель отправлялась к своему настоящему супругу. Мария приподняла руку — вот и оно, помолвочное кольцо с майранским изумрудом, рядом с семейным перстнем с изображением вставшего на дыбы льва в короне. Ситуация — глупее не придумаешь, мало того что она попала черт знает куда, так еще и замужем оказалась! «Без меня меня женили», вот уж точно.

Раздался громкий звон колокола, и девушка, встрепенувшись, выпрямилась, сразу находя взглядом Марию.

— Ваша милость! Вы очнулись? — девушка поднялась с лавочки, подходя к койке. — Вам стало дурно во время визита доньи Констанции, даже нюхательные соли не помогли… Вы даже пропустили вечернюю мессу!

Судя по голосу девушки — и тому, что Мария поймала из памяти самой Марибель, пропуск вечерней мессы был явной катастрофой.

— Я… мне уже лучше, — осторожно произнесла Мария, ни капельки не уверенная в собственных словах. Нет, ну если сравнивать ее состояние с покойником, то ей и правда гораздо лучше, чем ему!

— Тогда мы успеваем к утренней мессе! — на лице девушки проступила робкая улыбка. — Сиятельная сеньорита, вы сможете встать?

Мария неуверенно пожала плечами, и попыталась откинуть одеяло. Зря — от первого же движения боль в желудке вспыхнула, как факел, и Мария, охнув, прижала ладонь к животу. В глазах девушки мелькнуло понимание, и она, не говоря ни слова, шагнула к тумбочке, стоявшей возле койки, и вытащила из нее… Горшок. Белоснежный, расписанный золочеными розами и пионами, и уж точно не цветочный. Поставив горшок на низкий табурет, девушка помогла Марии встать — боль словно вгрызалась в каждую клеточку, и действительно, очень хотелось в туалет, но… не так же!

— Я помогу вам, сиятельная сеньорита, — прощебетала девушка, словно ничего из ряда вон выходящего не происходило, словно это было в порядке вещей: усаживать взрослую девицу на горшок!

— Я… я бы хотела остаться одна! — Мария понимала, что звучит слишком испуганно, слишком близко к истерике — и, что еще хуже, это был не ее настоящий голос! — но ничего не могла с собой поделать.

— Конечно, ваша милость! — девушка, коротко присев в реверансе, вышла из каюты, и Мария уставилась на ночной горшок со смесью ужаса и отвращения.

Как оказалось, прабабушкины панталоны даже снимать не приходилось — они были незастрочены между ног, и Мария, проиграв битву со своим-чужим телом, уселась на этот импровизированный унитаз, испытывая желание расплакаться от унижения. И не то, чтобы она была такой трепетной — всякое случалось в жизни, и отключения воды на несколько дней, и ремонт, когда вместо унитаза было ведро с песочком, и походы «в кустики» на природе, но эти золоченые розаны почему-то ее убивали. Боль в желудке стихла, и Мария, выдохнув, осторожно поднялась, тут же закрывая горшок крышкой. В каюте наконец-то никого не было, сквозь ставни начали пробиваться лучи солнца, отражаясь от блестящей серебряной пластины над столом, и до Марии с опозданием дошло, что это — зеркало. Судя по тому, в каком месте она оказалась, настоящие, стеклянные зеркала были довольно ценными, и потому логично, что на корабле, в каюте капитана (а это, скорее всего, была именно она), будет висеть не дорогая безделушка, а вполне надежный металл…

Мария на подкашивающихся ногах подошла к зеркалу и уставилась на перепуганную, бледную девушку в отражении. Это была не она! Не ее нос, не ее губы, не ее глаза, это было чужое тело, чужая жизнь! Мария недоверчиво дотронулась до щеки — отражение повторило ее жест. Она опустила взгляд, дотронулась до ключиц, положила руки на живот: несмотря на нижнюю рубашку, по длине вполне подходящую на роль обычного летнего платья в ее мире, можно было понять, что инфанта Марибель слишком худая. Мария вспомнила слабый уксусный привкус во рту, обрывки своего сна… и ей захотелось немедленно позвонить родителям Марибель, вызвать их на разговор, прочитать лекцию об ужасах анорексии, дать контакты хорошего психолога, но все это осталось в ее прежнем мире. А в этом она оказалась в теле девочки, которая пила уксус, и слава всему, что только можно, — разбавленный, чтобы оставаться стройной и бледной. Вот, значит, о каких ухищрениях говорил тот врач…

Дверь каюты приоткрылась, и Мария резко обернулась, краем глаза уловив как девушка в зеркале повторила ее движение.

— Ваша милость, нужно торопиться, скоро отец Игнасио начнет читать молитвы! — торопливо проговорила ее служанка, поставив горшок в тумбочку.

Подведя ее к фарфоровому тазу, девушка взяла в руки кувшин, и Мария, сообразив, что от нее требуется, подставила ладони, умывая лицо. Потом последовал набор для чистки зубов: щетка с костяной ручкой, украшенной изящной резьбой, и чудовищно жесткой щетиной и зубной порошок, который выглядел почти так же, как в детстве — разве что на вкус был каким-то странным. Девушка с поклоном подала ей флакончик, жидкость в котором резко пахла лимоном, и Мария прополоскала рот, который резко защипало, и торопливо сплюнула чуть порозовевшую воду в таз — кажется, она с непривычки расцарапала себе десну слишком жесткой щетиной.

После того, как девушка обтерла шею и подмышки Марии смоченной в лимонной воде тряпицей, она распахнула сундук, вытаскивая новое платье, нежного зеленого цвета, и принялась быстро, как куклу, переодевать Марию — та лишь поднимала руки и послушно переступала ногами, с каждой секундой все глубже проваливаясь в ощущение нереальности происходящего.

Она обожала КомикКоны, все эти косплей-пати, восхищалась мастерством косплееров, фотографировала особенно потрясающие, а в старших классах и сама какое-то время участвовала в ролевках, выезжая на природу в «аутентичных» платьях, но всегда это оставалось игрой, после которой неудобные, хоть и красивые наряды, прятались в шкаф или выставлялись на продажу. А теперь она сама превратилась в такого косплеера, только сроков игры никто не называл, и правил тоже не выдали… И, самое худшее — здесь не будет никаких выговоров от мастера игры, и никто домой не отправит за грубое нарушение — либо монастырь, либо смерть… Сошедшая с ума инфанта это неприятность, но не слишком большая. В придачу к ее руке, Федерико ждал титул маркиза, дарованный королем Великой Гранады, и случись с ней что на корабле — кто знает, может, этот ее ни разу не виденный муж вздохнет с облегчением?

— Садитесь, ваша милость, — девушка подвела ее к табурету, который поставила перед тем самым столиком с зеркалом. — Вы хотите косу или просто пучок?

— Я… — Мария запнулась. А как правильно? Они ведь идут на мессу — в голове что-то крутилось о непокрытой голове и прическах, но что из этого покажется слишком пышным и неуместным? Она взглянула на девушку, с ужасом понимая, что не помнит, как ее зовут. Девушка снова склонилась:

— Тереса, ваша милость. Доктор Гонсало предупреждал, что вы можете забыть о каких-то мелочах из-за удара головой…

— Косу, — пробормотала Мария, морщась от ощущения деревянного гребня, прочесывающего ее волосы. Вот почему она обожала короткие стрижки — легко, удобно, быстро! А у бедной Марии Исабель волосы опускались до пояса, хоть и казались тусклыми, безжизненными и ломкими. С другой стороны — ничего удивительного, с этими-то уксусными мучениями. Мария смотрела на свое отражение, и на пару секунд ей стало безумно жалко эту несчастную девочку в зеркале, захотелось ее обнять, утешить, помочь…

Тереса закрепила на ее голове белый кружевной платок — мантилью, как наконец-то вспомнила нужное слово Мария, и помогла ей встать. Корсет туго сдавил грудь, мешая нормально дышать, желудок слабо ныл от голода, голову тянула строгая коса — Мария чувствовала себя замурованной заживо в самой себе… что, впрочем, полностью соответствовало реальности.

У каюты ее поджидала донья Констанция — дальняя родственница со стороны матери, выполняющая роль дуэньи, как теперь знала Мария. Смерив ее строгим взглядом, донья благосклонно кивнула, беря Марию под руку и ведя в корабельную часовенку — небольшое помещение, где стояла деревянная фигура Святой Девы. Мария заметила стоявшего у алтаря человека и невольно вздрогнула — он выглядел как Фролло из диснеевского мультика. Сухое, суровое лицо, на котором выделялись черные, внимательные глаза, белело в полумраке часовни, вызывая ассоциации с призраками и прочими ужасами. Мария послушно шагала рядом с доньей Констанцией, понимая, что не знает, как в этом мире молятся, что вообще здесь творится с церковью — и не сожгут ли ее прямо на месте, если она ошибется? Хотя, нет, никто не разрешит жечь ведьму на корабле — скорее, просто швырнут за борт. «И бушующая пучина поглотила ея. Все. Конец». Марию затрясло, и донья Констанца, почувствовав это, бросила на нее строгий и неодобрительный взгляд.

Краем глаза следя за своей дуэньей, Мария встала на колени, складывая руки перед подбородком и опуская голову. Отец Игнасио начал читать молитву, и вдруг ее левая рука сама двинулась в крестном знамении, а с губ сорвалось «Амен». Марию прошибло холодным потом, несмотря на то, что в часовне уже было достаточно душно из-за свечей и людей: кроме них с доньей Констанцией она заметила того мужчину, который ее отнес в каюту, врача — Гонсало, еще одного худощавого и слегка щеголеватого на вид мужчину…

Текли слова молитвы, и Мария, чувствуя себя как на педсовете, нырнула в размышления, позволяя телу жить своей жизнью. Это было странно — какие-то жесты и движения, видимо, настолько глубоко застряли в памяти, что от нее не требовалось никакого контроля. Но в разговорах такое вряд ли получиться, а вечно прикидываться амнезийной девицей, как из бразильской мелодрамы, у нее не получится. Она, в конце концов, не театральное училище заканчивала!

Месса закончилась очередным «Амен», и Мария поняла, что не чувствует собственных ног. Вряд ли инфанта будет с кряхтением ползать на карачках, тем более что донья Констанца, несмотря на возраст, довольно легко поднялась на ноги, склоняясь к руке священника и целуя перстень. А ей-то что нужно делать?! Паника взвилась внутри, и желудок немедленно отреагировал мучительным спазмом, от которого на глазах выступили слезы. Мария проморгалась и увидела перед лицом сухую мужскую ладонь с крупным перстнем — видимо его надо было целовать… Внутри пожарной сигнализацией взревела мысль о дезинфенкции, о СанПине, о всех болезнях, передающихся через слюну, и Мария с ужасом поняла, что не сможет поцеловать это кольцо, даже если ее и правда швырнут в море. Она зажмурилась, наклоняясь к руке и целуя воздух над перстнем и, кажется, все сделала правильно, потому что рука теперь легла ей на голову.

— Дочь моя, вчера ты пропустила вечернюю мессу, — в голосе священника слышалось осуждение, и Мария невольно поежилась, тут же рассердившись на себя за эту реакцию.

— Я была больна, ваше преподобие, — произнесла она, и рука на ее голове дрогнула.

— Твоя гордыня и твое тщеславие довели тебя до этой болезни, лишив благословения господнего на целую ночь, — теперь в голосе отца Игнасио звенел металл. — Поддаваясь дьявольскому искушению, ты, подобно Еве, отринула благодать ради телесного и мирского. И, так же как Ева, в муках и страданиях находишься отныне.

— Прости меня, святой отец, ибо я согрешила, — слова выскользнули изо рта сами по себе, и Марии снова стало страшно… но, кажется, священника такой ответ устроил.

— Господь суров, но суров он к греху, а не к грешнику. Дабы побороть свою гордыню, ты до конца плавания останешься в своей каюте, читая розарий и моля Господа помочь тебе справиться с дьявольским наваждением и обрести смирение, приличествующее твоему положению.

Мария даже не поверила своим ушам — это «наказание» ощущалось как подарок. Теперь она может… а что она может?! Она все-таки встала с пола — ноги мгновенно закололо иглами, но кривляться и шипеть под взглядом отца Игнасио совершенно не хотелось, и Мария, стиснув зубы, побрела вместе с доньей Констанцией, которая крепко держала ее за руку, к выходу из часовни.

Солнце уже окончательно поднялось, и Мария впервые увидела раскинувшееся вокруг море. Оно было повсюду, куда хватало глаз, и это оказалось страшно: они пару раз в детстве ездили в Сочи, «для иммунитета», но даже там всегда были видны берега, были катера и яхты, была толпа детей и родителей, продавцы разносили горячую кукурузу и пахлаву, а тут было только море и небо… и их корабль. Жуткое ощущение оторванности ударило в сердце, и Мария всхлипнула. Почему-то вот сейчас, глядя на полоску горизонта, она окончательно поняла, что ее мама и сестра, ее коллеги, Андрей со своими стикерами и бывший муж, остались где-то далеко. А она здесь — одна.

— Что такое, дитя мое? — с несколько фальшивой любезностью произнесла донья Констанция, и Мария, борясь с простым желанием расплакаться, пробормотала:

— Я думаю о семье.

Донья Констанция мягко похлопала ее по ладони, одаряя чуть более теплой улыбкой:

— Я уверена, дитя мое, это лишь временные затруднения, и твои царственные родители в полной безопасности.

Мгновенно протрезвев, Мария напряглась. Что за затруднения?! О чем сейчас говорит ее дуэнья? И память Марибель не могла помочь — из девочки растили идеальную жену, она знала этикет, грамоту и счет, умела ездить верхом в дамском седле, рисовать, музицировать, учила фамильные гербы и родословную каждого знатного рода Великой Гранады, знала свои обязанности и как хозяйки светского приема и как гостьи, но все, выходившее за границу «женского» круга, от нее отсекали. Все, что она знала — так это что какой-то полководец из союзной Галлии получил разрешение разместить своих солдат на землях Великой Гранады, дабы совместными усилиями захватить Португесс… И что отец, Карлос Третий, неожиданно заторопился с ее браком с Федерико, отправляя Марибель в колонию, едва ей минуло восемнадцать.

Каюта теперь казалась почти родной, и Мария рассеянно села на застеленную кровать, секундой позже сообразив, что она ее не заправляла. И… пользуясь одиночеством, она открыла тумбочку с ночным горшком — он был уже чист и вымыт, на расписном боку еще блестели капельки воды. Оглушенная, она закрыла тумбочку, глядя в пустоту. Раздался короткий стук в дверь, и внутрь прошел доктор Гонсало, глядя на нее с заботой:

— Сиятельная сеньорита, отрадно видеть вас в добром здравии. Я распорядился подать вам к завтраку рыбный бульон и сухари — в следствие разлития желчи, ваш организм требует самой нежной пищи, хотя бы в первое время. И я настойчиво повторяю, что вашем положении будущей маркизы, вам надлежит думать не о красоте, которой вы и так одарены, благодарение Господу, а о здоровье и необходимости подарить миру здорового сына…

Мария чуть не хлопнула себя по лбу. То есть, мало ей ежегодных нотаций от гинеколога в женской консультации, так ее еще и в этом мире доставать будут?! Высказать все это в лицо доктору Гонсало помешала Тереса — в руках у девушки был поднос с тарелкой, накрытой серебряной крышкой, корзиночкой с несколькими кусочками высушенного хлеба и серебряным кубком — тоже под небольшой крышечкой.

— Ваша милость, ваш завтрак, — Тереса склонилась в поклоне, поставив поднос на небольшой стол, и доктор Гонсало строго кивнул:

— И больше никаких «микстур», сиятельная сеньорита! Ты слышала? Отвечаешь за здоровье ее милости, — добавил он, глянув в сторону Тересы, и та закивала, отступая к стене.

Убедившись, что на подносе только одна ложка, и не нужно мучительно гадать, что к чему, Мария принялась за еду — рыбный бульон был практически прозрачным и несоленым, что сейчас ощущалось как благословение. В кубке оказалось разбавленное до бледно-розового цвета вино, и Мария осторожно пригубила его: она понятия не имела, как это тело отреагирует на алкоголь, да еще и в таком состоянии. Но вино оказалось действительно легким — на языке осталась кисло-сладкая терпкость, и даже желудок повел себя смирно.

— Сиятельная сеньорита желает чего-то еще? — поинтересовалась Тереса, забирая поднос с опустевшей тарелкой, и Мария машинально отозвалась:

— Пожалуйста, можно я побуду одна?

Еще не договорив, она поняла, что ляпнула что-то не то: в глазах Тересы читалось удивление, она даже замерла, не донеся крышку к кубку.

— Да, ваша милость, — отмерла девушка, но в ее голосе слышались растерянность и недоумение, и Мария мучительно гадала: что не так?!

Оставшись в одиночестве, она подошла к столику, уже не глядя на свое отражение. В выдвижном ящике обнаружилась тонкая стопка бледно-желтой бумаги, чернильница с завинченной крышечкой, перо — Мария уставилась на него, как баран на новые ворота, слабо представляя, как им вообще писать, — и бархатный мешочек в котором лежал молитвенник и тот самый розарий, который ее обязал читать отец Игнасио — правда, как это делать, Мария понятия не имела.⁽¹⁾ Открыв молитвенник, она нашла сложенный лист бумаги и аккуратно развернула его, чувствуя угрызения совести — не хотелось читать чужие письма… Хотя, наверное, это и не совсем чужое.

«Мои дражайшие отец и матушка, нахожусь в неустанных молитвах о вашем здравии, а так же в молитвах о моих братьях и сестре. По сей день с моего отплытия не случилось ничего дурного, небо ясное и море кажется необычайно синим. Капитан Серхио обещает, что уже через полторы недели мы достигнем берегов Майрании, прибыв в Санта-Хосе-дель-Мар. Донья Констанция жаловалась на небольшое недомогание, связанное с переменою ветра, как сказал доктор Гонсало, но к сегодняшнему утру уже почувствовала себя гораздо лучше.

Писано в день святой блаженной Катерины Алипранди, 21 сентября, 1809 года с Рождества Христова…

Мои дражайшие отец и матушка, ежедневно молюсь о вашем здравии и благополучии. Сегодня днем мы видели морского кита, белоснежного, будто голубка Святой Девы Марии, и капитан Серхио сказал, что это есть доброе предзнаменование, и что наше путешествие пройдет успешно, а отец Игнасио сказал, что он впадает в ересь, подобно язычникам, и читал нам проповедь о вреде суеверия.

Писано в день почитания архангелов Микаеля, Рафаэля и Габриэля, 29 сентября, 1809 года с Рождества Христова…»

Мария, оторвавшись от письма, покачала головой, невольно чувствуя симпатию к Марибель — умная девочка, понимая, что на корабле нет смысла писать целый ворох посланий, вела путевой дневник в одном письме! Почерк у Марибель оказался очень аккуратным и немного непривычным из-за обилия завитушек, а буквы были абсолютно точно не русскими, а скорее латинскими. Мария уставилась на исписанный лист, снова чувствуя двоение: она одновременно не понимала, что видит и, в то же время, легко могла прочитать письмо. Но теперь у нее были даты и хоть какие-то ориентиры. Через полторы недели с двадцать первого сентября — это уже совсем скоро, если последняя запись от двадцать девятого, то сейчас… октябрь? Мария рассеянно закусила губу, остро жалея, что у нее нет при себе всемогущего гугла, который знает все. Тысяча восемьсот девятый год — была русско-турецкая война, Бонапарт шел по Европе, но в ее мире точно не было ни Майрании, ни Великой Гранады… Хотя, нет, была просто Гранада — провинция и город в Испании. А здесь это целая страна, и… и кто знает, что будет твориться в этой истории и в этом мире?!

Она еще раз перечитала письмо, уделяя больше внимания почерку, и с сомнением повертела белоснежное перо в пальцах. Ей ведь будет необходимо писать родителям Марибель, и вряд ли они поверят, что у их дочери вдруг изменился почерк. Взяв чистый лист, Мария открыла чернильницу, пытаясь вспомнить сцены из исторических фильмов — кажется, нужно обмакнуть перо и… просто писать дальше?

Первая попытка оказалась провальной — она слишком сильно нажала на перо и по бумаге расплылась клякса. Мария хотела машинально оторвать испорченный край, и резко остановилась, глядя на лист с сине-черным пятном.

В этом мире бумага — привилегия знати. Здесь нельзя заскочить после работы в торговый центр или канцелярский магазин, чтобы купить пачку бумаги для принтера. Здесь даже принтера нет! Она отложила перо, чувствуя, как начала дрожать рука, и в каюту вплыла донья Констанция с семенившей позади Тересой.

— Марибель, дитя мое, что… — заметив письмо, чернильницу и молитвенник, голос доньи заметно потеплел. — Ты пишешь родителям, голубка?

— Да, донья Констанция. И… — в голове всплыла недавно прочитанная строчка, и Мария в порыве вдохновения добавила: — И хотела помолиться об их здравии.

На лице Тересы промелькнуло облегчение, а донья Констанция ощутимо подобрела и, подойдя к столу, ласково дотронулась до ее руки:

— Мы будем молиться об этом вместе, дитя мое.

Встав на колени перед деревянным распятием вместе с доньей Констанцией, Мария снова сложила руки под подбородком, чувствуя, как спину начинает жечь от страха. Это не месса у отца Игнасио, когда нужно лишь повторять необходимые строчки в нужный момент, здесь нужно действительно говорить вслух… а она ничего не знает! Хотя, нет, благодаря «Сверхъестественному» она может прочитать экзорцизм, но тогда ее точно сочтут умалишенной.

— Pater noster, qui es in caelis… — торжественно начала донья Констанция, и Мария торопливо начала повторять за ней. Нужные слова действительно «включились» в голове и строчку о благополучии и здравии родителей она произнесла сама, чувствуя, как начинают потеть ладони. Каждое ее движение, каждое слово ощущались шагом по минному полю, и она понятия не имела, когда это все «рванет». Закончив молитву, они поднялись с колен, и донья Констанция благосклонно кивнула:

— Отец Игнасио будет рад услышать, что ты вняла его словам, дитя мое.

Мария судорожно кивнула — у нее начинала кружиться голова из-за корсета, а чашка прозрачного бульона и горсть сухарей оказались не слишком сытной пищей для молодого и растущего организма.

— Капитан сказал, что если на то будет милость Божья, мы через три дня прибудем в порт Санта-Хосе, — более светским тоном произнесла донья Констанция, и все мысли о физическом неудобстве вымело у нее из головы. — Как твоя ближайшая родственница на этом корабле, я, выполняя напутствие твоей дорогой матушки, должна поговорить с тобой о твоих обязанностях.

Обернувшись к Тересе, донья Констанция махнула рукой и девушка выскользнула из каюты, оставляя их вдвоем.

— Будучи супругой Федерико, дитя мое, на твои плечи ложится долг помочь укрепить связи меж Великой Гранадой и Майранией. А лучший способ для того — рождение наследника, в котором будет течь кровь Великой Гранады и Майрании. И для того, чтобы выполнить свой долг, тебе необходимо соблюдать чистоту помыслов, привечать супруга в каждую ночь, что он захочет провести с тобой, но не допускать нечестивых действий. Суть брака — это чудо рождения новой жизни, и это именно то, чего от тебя ждут твои родители, твой супруг и вся Великая Гранада.

Марии захотелось зарычать от злости, но она лишь опустила голову, пережидая этот взрыв эмоций. Ее свекровь вечно пыталась сунуть нос в ее брак, заводя шарманку о внуках каждый раз, как приходила в гости — а в гости, в последний год их брака, она заходила почти каждый день. Может, поэтому все и закончилось так, как закончилось. И это — в ее мире! А здесь, видимо, каждая собака будет лезть к ней под одеяло и спрашивать: «Ну что? Когда уже?!»

— Я понимаю, донья Констанция, — произнесла она, надеясь, что благородная донья примет дрожь ярости за душевный трепет от осознания величия своей миссии.

— Я понимаю что тебе, как чистой душе, будет нелегко пережить эти моменты супружеской… близости, но я прошу тебя думать о Великой Гранаде, — добавила донья Констанция, и Марии пришлось вгрызться в губу почти до крови, чтобы не взвыть от истерического смеха. Ага, закрыть глаза и думать об Англии. Сочтя свой долг выполненным, донья Констанция удалилась, и в каюту безмолвной тенью проскользнула Тереса — кажется, право на одиночество здесь было только у каких-нибудь отшельников.

— Вам что-нибудь нужно, ваша милость? — спросила она, и Мария, поколебавшись, ответила, следя за каждым словом:

— Ослабь корсет… немного.

Удержаться от «пожалуйста» было чудовищно сложно, но для Тересы, кажется, в этом не было ничего удивительного.

1) "Читать розарий" — каждой бусине розария (четок) соответствует своя молитва (Отче наш, Радуйся, Мария, Молитва Фатимской Богородице). Так же помимо молитвы, католики размышляют о "святых тайнах" — событиях из жизни Христа и Марии

Вернуться к тексту

С ослабленным корсетом дышать стало немного легче, и Мария рассеянно огляделась: ей нужно было наконец-то спокойно подумать, собрать всю имеющуюся информацию, но чужое присутствие действовало на нервы. И, судя по тому, как быстро вернулась Тереса, да еще и с доньей Констанцией, остаться в одиночестве ей еще долго не удастся…

— Ваша милость, желаете прогуляться по палубе? — по-своему поняла ее Тереса, и Мария запнулась, вовремя вспомнив разговор со священником:

— Нет, я... Отец Игнасио сказал, что до конца пути мне не следует покидать каюту, а стоит размышлять о смирении и читать розарий, — пожалуй, это была самая длинная фраза, которую она произнесла сама. Сердце лихорадочно колотилось в груди, а ладони снова стали потными: а что, если она в чем-то ошиблась, если она сказала что-то не так, как настоящая Марибель?! Но Тереса лишь склонила голову:

— Простите, ваша милость, я не знала.

Схватив розарий, Мария чинно села на стул, мучительно вспоминая, как вообще должно выглядеть это чтение — кажется, в каком-то сериале была похожая сцена. Пальцы сами собой скользнули по бусинам, и Мария уставилась в стену, беззвучно рассказывая стишок про кота Василия — единственное, что пришло в голову. Тереса затихла на своей лавочке, и в наступившей тишине Мария наконец-то смогла состыковать в голове все, что знала Марибель, в более-менее понятную картину.

Итак, пять лет назад, после первого восстания «либертадорес» в Майрании, отец Марибель, он же — король Великой Гранады и прочая, Карлос Третий, щедро наградил наместника Майрании за жесткое и эффективное подавление мятежа, вручив его сыну титул маркиза Валье-дель-Маравилла и руку своей дочери. Такая странная награда, словно «через голову», была как-то связана с некой оплошностью дона Мануэля, первого сына и наследника герцога Паломского — того самого гранда, что представлял ее жениха на том недовенчании…

Мария перешла к следующей бусине, сменив кота Василия на Маяковского.

Если здешняя Великая Гранада похожа на Испанию из ее мира, то не является ли «союз» с тем галльским полководцем и размещение его армии на землях короля началом Пиренейской войны?.. Хотя, нет, в 1809 король уже отрекся от престола — и звали его иначе, и в Испании царила внутренняя война, герилья, а здесь пока лишь сгущающееся в воздухе напряжение. И никаких вестей! Мария машинально попыталась погрызть нижнюю губу — был у нее такой грех, вечно обгрызать засохшую кожицу с губ, но вовремя опомнилась, переходя к третьей бусине и беззвучно бормоча тютчевскую «Грозу в начале мая», создавая видимость молитвы.

Как же ей не хватало информации — и, самое главное, скорости появления этой самой информации! Она привыкла, что в любой момент можно взять мобильный, зайти в интернет, проверить новости, позвонить или написать кому-то и получить ответ сразу, а не через несколько недель…

Отправляя свою дочь в колонию, Карлос Третий одновременно спасал ее от возможных беспорядков, и напоминал этой самой Майрании с ее «либертадорес», что Большой Брат следит и бдит. Мария замерла, чувствуя, как голова начинает гудеть от размышлений. Получался довольно странный политический казус: будучи дочерью короля, Мария Исабель негласно считалась «выше» наместника, дона Мануэля, но, при этом, формально она после свадьбы становилась маркизой по своему супругу, сыну этого самого дона Мануэля, Федерико. То есть, она одновременно находилась и выше, и ниже наместника… И что ей с этим делать?!

Мария зажмурилась, пытаясь найти в воспоминаниях Марибель хоть какую-то подсказку — может, отец дал ей какое-то напутствие перед отплытием, или попросил о чем-то… Голова разболелась еще сильнее, и Мария, сгорбившись, машинально уперлась лбом в держащие розарий руки. «Полкоролевства за простой цитрамон, мобильный с выходом в интернет и нормальный туалет!» — подумала она, борясь с невеселыми смешками, но плечи все равно дрогнули. Она глубоко вздохнула, пытаясь сдержать нервы в узде, переходя к следующей бусине и снова читая про кота Василия.

Судя по разговору с доньей Констанцией, от нее ждали скорейшего рождения наследника, в котором будет течь одновременно и королевская, и герцогская кровь. Герцогами чаще всего становятся родственники короны, то есть в случае настоящей войны и гибели короля с наследниками, у Великой Гранады все равно останется правитель с идеальной родословной. Как же это противно… Мария устало опустила руки, глядя в стену и обводя пальцами круглую гладкую бусину. И что ей делать? А может, она зря себе тут игру престолов на минималках вообразила, и все, что от нее требуется это сидеть ровно, кивать в такт и молиться. Угу, а еще поститься и слушать радио Радонеж, когда это самое радио наконец-то изобретут.

Вторя головной боли, заныл желудок, окончательно сбивая мысли с высоких материй на более прозаические вещи. Мария рассеянно уставилась на розарий в своих руках, не зная, стоит ли ей продолжать эту театральную молитву, и осторожно положила его на столик к молитвеннику: прозрачные бусины еле слышно стукнули, и Тереса слегка пошевелилась за ее спиной, будто все это время сидела неподвижно и дышала через раз.

— Тереса? — ровным голосом произнесла Мария, и девушка мгновенно порхнула к ней:

— Да, ваша милость?

— Я бы хотела поесть… чего-то легкого, — Мария все равно не могла заставить себя разговаривать с ней так, как это делали доктор Гонсало и донья Констанция — командуя и отдавая приказы, но Тересу, кажется, такое положение не смущало.

— Конечно, ваша милость!

Склонившись в легком реверансе, Тереса выскользнула за дверь, и Мария, закрыв глаза, беззвучно и от души выматерилась. Ей катастрофически не хватало информации, здоровья, а главное — понимания мира, куда она каким-то чертом попала, сама того не желая и не мечтая. Вспоминался анекдот, с каждым годом звучавший все более зловеще: «Да чтоб ты жил в интересные времена» — и вот ей очень сильно не хотелось жить в эти самые интересные времена! Революции и прочие великие политические пертурбации хороши исключительно на страницах учебника по истории, а она, черт возьми, даже не историк, она филолог и учительница!

Дверь в каюту приоткрылась, и до носа донесся потрясающий, волшебный запах шоколада. Мария, вздрогнув, распахнула глаза, недоверчиво глядя на Тересу, державшую в руках небольшой серебряный поднос, где, кроме уже знакомой тарелки и вазочки с галетами, стояла крохотная, словно из кукольного сервиза, чашка.

— Доктор Гонсало сказал, что вам можно немного горячего шоколада, — сообщила Тереса, ставя поднос, и Мария уставилась на чашечку, как на чудо. Этот запах настолько прочно ассоциировался с любимым кафе возле дома, что даже глаза защипало на секунду: хотелось обратно, хотелось в свой, нормальный мир!..

На этот раз в тарелке оказался не только прозрачный бульон, но и мелко нарезанная рыба, на что желудок отреагировал вполне положительно. Горячий шоколад оказался совсем не таким, как она привыкла: здешний был с пряным запахом корицы и очень горьким, лишь с еле ощутимой ноткой сладости в конце. Мария прикрыла глаза, цедя густой шоколад и чувствуя, как у нее буквально открывается второе дыхание. И пусть не кофе, но шоколад бодрил ничуть не хуже; Андрей как-то рассказывал на одном из свиданий, что у каких-то индейцев он считался чуть ли не священным напитком, вспомнить бы только, у кого именно: не то у майя, не то у ацтеков…

В дверь каюты коротко постучали, и Тереса впустила доктора Гонсало, который с довольным видом кивнул, увидев пустую тарелку.

— Безмерно рад, сиятельная сеньорита, что вы вняли моим словам с тем же рвением, что и наставлениям отца Игнасио. Как я уже говорил, на Южном материке вам потребуется много сил…

— А почему, доктор? — спросила Мария, отставив чашку на поднос и чинно складывая руки на коленях. Нужно, в конце концов, разобраться, куда они плывут… то есть, идут — бывший муж, помешанный на морской тематике, вечно ворчал, что плавает только дерьмо в проруби, а корабли ходят. — Неужели Южный материк так опасен?

Доктор Гонсало невольно расправил плечи, а в его глазах зажегся огонек человека, готового часами говорить на любимую тему:

— Главная опасность заключается в его природе, сиятельная сеньорита. Люди, населяющие его, всем сердцем и душой преданы короне, и, я уверен, они считают дни до вашего прибытия, желая увидеть своими глазами дочь нашего великого короля, да продлится его царствование… — доктор оборвал сам себя, сухо кашлянув, а Мария рассеянно кивнула, делая мысленную пометку: как-то не вязалось подавленное пять лет восстание с заверениями о всецелой преданности населения. — Более всего, сиятельная сеньорита, вам следует остерегаться комаров, в изобилии водящихся у рек и водоемов. Они переносят болотную лихорадку, способную убить человека за три дня, и потому вам, с вашим хрупким здоровьем, следует проявить максимальную осторожность.

Мария кивнула, борясь с желанием закинуть ногу на ногу: в этом мире приличные женщины, а уж тем более — инфанты, так не сидят. Значит, юг, комары и лихорадка — уж не малярия ли это?..

— Конечно, у меня при себе запас кинина, равно как и других лекарств, — поспешил успокоить доктор Гонсало, невольно подтверждая ее мысли, нервно потирая свою бородку-клинышек. — Но лучше не допустить болезни, чем потом ее лечить.

— Абсолютно верно, доктор, — согласилась Мария, понимая, что, кажется, наконец-то нашла бесценный источник информации. — Выходит, кроме комаров нам некого опасаться?

Она попыталась улыбнуться, сглаживая возможную дерзость вопроса, но доктор, захваченный любимой темой, покачал головой:

— О, хотелось бы мне сказать вам это… Но не могу. В реках живут чудовищные твари, именуемые кайманами, похожие на бревна, но с огромными зубастыми пастями, а вблизи побережья растет так называемое Дьяволово яблоко⁽¹⁾ — дерево, способное убить даже одним своим запахом.

Тереса еле слышно ахнула, испуганно прижав ладонь ко рту, и доктор Гонсало, очнувшись, широко улыбнулся:

— Но, конечно, все это хоть и опасно, но, как мы имеем счастье видеть, сыны и дочери Великой Гранады живут в Майрании уже свыше двух сотен лет, из поколения в поколение передавая любовь к своей священной родине. Более того, они отважно исследуют все диковины, коими Майрания богата так же, как изумрудами. Удивительные цветы, орхидеи, растут в ней в изобилии, прямо среди лесов, а опыляют их дивные птицы, что размером с бабочку, и обладающие ярчайшим оперением… Когда вы прибудете в Сантафре, сиятельная сеньорита, вам обязательно стоит взглянуть на выставку чудес, собранную Королевской ботанической экспедицией!⁽²⁾ — доктор Гонсало прерывисто вздохнул, глядя в никуда чуть затуманенным взглядом. — Вы увидите бесчисленное множество необыкновенных растений и цветов, ящериц и змей, бабочек и жуков, обитающих в этих краях… И, я слышал, что несколько лет назад в коллекции появилась шкура ягуара.

Мария чуть не хлопнула в ладоши: итак, у нее в перспективе кайманы, орхидеи, колибри, болотная лихорадка и ягуары. Значит, корабль идет к берегам здешней Южной Америки, и, судя по изумрудам, речь идет о местной Колумбии. А что она знала о Колумбии? В голове сразу закрутились «Сто лет одиночества» и другие книги Габриэля Гарсии Маркеса, потом к ним, естественно, добавились воспоминания об Эскобаре с его империей, построенной на горе и крови. Да она о Чили и то знала больше — хотя бы благодаря стихотворениям Пабло Неруды, грампластинке со «Звездой и смертью Хоакина Мурьеты» заслушанной в детстве, книгам Альенде и бессмертной песне «El pueblo unido»… Мария с огорчением поняла, что из ее обрывочных знаний, надерганных из книг и редких интернет-статей, попадавшихся на глаза, ровным счетом нет никакого толку. И вообще — кто сказал что в этом мире все должно быть так, как в ее?..

— А разве вы не собираетесь посетить эту выставку, доктор Гонсало? — спросила она машинально, и прикусила язык — а вдруг это только для высшего света? Доктор со вздохом развел руками, возвращаясь из мира грез к реальности:

— К сожалению, я не смогу, сиятельная сеньорита. После вашей свадьбы с юным доном Федерико, я отправлюсь в медицинскую миссию по отдаленным провинциям, исполняя волю вашего царственного отца.

— Медицинская миссия? — переспросила Мария, чувствуя странное разочарование: доктор Гонсало казался одним из самых вменяемых людей в ее теперешнем окружении.

— Да, мы продолжим дело, начатое несколько лет назад экспедицией по искоренению оспы вакцинацией, — в его голосе снова зазвучало воодушевление. — Блестящий ум Хавьера Альвиса⁽³⁾ спас тысячи жизней… но, конечно, в первую очередь — ум вашего великого отца, а так же его доброе сердце, радеющего о каждом жителе Великой Гранады, даже находящемся за океаном, — торопливо добавил он.

— Храни Господь моего отца! — Мария, сообразив, что сейчас она не просто пришла послушать лекцию на курсах повышения квалификации, а вообще-то является дочерью этого самого короля, почтительно склонила голову. Судя по осторожности доктора, он знал о настоящем положении дел в этой самой Майрании гораздо больше, чем она сама, но… углубляться в эту тему могло быть опасно: в этом мире такое считалось однозначно «мужским» делом. Мария тяжело вздохнула, давя раздражение — постоянно следить за каждым словом, задаваясь вопросом, а не переступила ли она какую-то невидимую черту, было крайне тягомотным.

— Я уверена, жители Майрании были искренне благодарны моему отцу и… доктору Альвису, и потому встретят вас с великими почестями, — мило улыбнувшись, произнесла она, и доктор Гонсало, смутившись, неловко переступил с ноги на ногу.

— Безусловно, каждый, кто получил спасение от этой болезни, добрым словом помянул его королевское величество. И надеюсь, моя миссия так же увенчается успехом, — вежливо ответил он. — Ваша милость, надеюсь, наша беседа о чудесах и опасностях Майрании не станет для вас источником волнений, а лишь источником приятных ожиданий.

— Конечно, доктор… И я бы с радостью узнала что-нибудь еще о стране, которая вскоре станет мне вторым домом, — Мария только надеялась, что не переборщила с елеем в голосе. — Вы упомянули орхидеи и этих птиц… Это так удивительно!

Доктор согласно кивнул:

— Если таково желание сиятельной сеньориты… Я буду посещать вас после обеда, и с радостью поделюсь всем, что знаю о природе Майрании. Но пока что не стоит перетруждаться, сейчас я бы вам рекомендовал отдохнуть — на ваших щеках румянец, свидетельствующий о слишком быстрой работе сердца, что весьма неполезно для вашего желудка… особенно после обеда.

После ухода доктора, Тереса, отмерев, слабо вздохнула, перекрестившись на распятие, и Мария, заметив этот жест, а так же слишком сильную бледность девушки, осторожно, понимая, что ходит как по битому стеклу, спросила:

— Ты волнуешься из-за кайманов и комаров?

— Нет, сиятельная сеньорита! — слишком быстро ответила Тереса, присев в поклоне. — Я с трепетом жду, когда мы прибудем в порт, и я смогу служить вам в доме дона наместника, как сиятельной сеньоре маркизе!

Мария прикусила язык, снова чувствуя глухое раздражение внутри. Да, на вид Тересе было столько же, сколько самой Марибель, но… С ее точки зрения и высоты прожитых лет, Тереса была совсем молоденькой девчушкой, которой самое время развлекаться с друзьями, искать свое место в жизни, пробуя и ошибаясь, и снова пробуя… Но здесь все, на что могла рассчитывать Тереса — это служба в качестве личной камеристки маркизы. А на что могла рассчитывать сама Марибель — что ее будущий муж, этот Федерико, не окажется полным чудовищем, и что она не умрет от родильной горячки, выполняя свой долг перед Великой Гранадой?! Мария прерывисто вздохнула, чувствуя, как начинает сатанеть. Почему ее не могло зашвырнуть в мир с драконами, фаерболами и единорогами?!

— Ваша милость?.. — в глазах Тересы читались робость и страх. — Может, вы желаете прилечь?..

— Да, спасибо, — отозвалась Мария, и в глазах Тересы вновь мелькнуло напряженное выражение. Черт побери, нужно следить за языком, следить, а не витать в облаках! Мария поспешно потупила взор, глядя на свои руки — белые и холеные, как она отметила краешком сознания.

— Отец Игнасио сказал, что мне стоит просить Господа о смирении, и я стараюсь очистить мою душу от греха гордыни и тщеславия, что нашептал мне Дьявол, — произнесла она, и Тереса отмерла:

— Если мне дозволено сказать, ваша милость, вы чисты душою, как голубка, — она быстро присела в очередном поклоне. — Позволите заняться вашим туалетом?

Мария устало кивнула, поднимаясь со стула. Естественно, одним расшнурованным корсетом дело не ограничилось, в ход пошел и этот пошлый ужас с золочеными розанами, и в кровать она легла, чувствуя себя еще хуже, чем утром.

Было до зубовного скрежета противно жить так: когда за тобой даже ночные горшки выносят, не давая запачкать руки. Когда приносят еду и разве что с ложки не кормят, лишь бы сиятельная сеньорита не перетрудилась. Сиятельная… тоже, блин, нашли себе «луч света в темном царстве»!

Мария зажмурилась, осторожно дотрагиваясь до золотого перстня с коронованным львом на своем пальце — символ ее принадлежности к королевскому роду. А если снять его, то в чем разница между Марибель и Тересой? Голубая кровь бывает только у кальмаров, а короли, маркизы и прочие титулованные особы — такие же люди.

Мерно покачивался корабль — и, наверное, стоило возрадоваться через «не хочу», что у нее хотя бы морской болезни не было. Голоса матросов стихали — приближалось самое жаркое время, и, наверное, и вправду стоило бы поспать, но Мария не могла уснуть. В голове крутились мысли о судьбе Тересы и других таких же девочек и девушек, родившихся просто не в той семье; она пыталась вспомнить хоть что-то о Колумбии, но благодаря Маркесу, она могла, кажется, только в Тысячедневной войне сориентироваться, и то благодаря образу Полковника Буэндиа, под которым великий писатель «спрятал» генерала Рафаэля Урибе Урибе… Но весь этот бешеный круговорот помогал лишь не думать о том, что действительно болело: она осталась одна. Ее мама, ее сестра — эта вредная, обожаемая ехидна-принцесса Катерина, ее ученики, бывший муж с его односложными поздравлениями, Андрей со своими стикерами и любовью к познавательным видео из Ютуба… Рядом с ней больше никого не было.

Один короткий всхлип все-таки вырвался сквозь стиснутые зубы, и Тереса, снова сидевшая на лавочке, вскинула голову:

— Ваша милость? Вам плохо?

Мария покачала головой, но слезы уже скреблись в горле, обжигали глаза, и нужно было хоть какое-то объяснение, которое не вызовет паники и подозрений, что инфанта после удара головой повредилась рассудком…

— Разговор с доктором Гонсало разбудил во мне тоску по семье и родным местам, — наконец, произнесла она, и Тереса сделала шаг к дверям:

— Я могу позвать донью Констанцию…

— Не стоит тревожить мою сиятельную родственницу по пустякам, — нужное обращение само всплыло в памяти, и Мария снова легла. — Это была лишь минутная слабость.

«Я просто хочу поплакать в одиночестве, черт побери, неужели я так много прошу?!»

Благодаря наказу отца Игнасио не покидать каюту, Мария могла выходить только на утреннюю и вечернюю мессу, и если поначалу ее это обрадовало, то к концу второго дня изрядно бесило — мало того, что у нее уже начиналась нервная икота от взгляда на одни и те же стены, так еще она чувствовала вину перед Тересой, которая все это время провела с ней в заточении. Единственное, что хоть как-то скрашивало часы плавания — это чтение сборника стихов великих гранадских поэтов, который Марибель подарила ее мать перед отбытием на другой край света, и беседы с доктором Гонсало.

Доктор, помимо медицины также увлекающийся ботаникой, был готов петь дифирамбы растительному миру Майрании, и в беседах с ним Мария узнала, что картофель, томаты, кукурузу и какао в Великую Гранаду привезли именно из колоний Южного материка, который назывался Черра, по имени первооткрывателя, гранадского мореплавателя Хосе Рамона Доминго Морена⁽⁴⁾. Этот же мореплаватель был первым вице-королем Майрании, но после его смерти Великая Гранада назначала лишь наместников, одним из которых и был ее будущий свекор, дон Мануэль де Палома-и-Веласко. О том, за что сына герцога отправили в колонию, доктор Гонсало либо не знал, либо не желал говорить о таких вещах с инфантой, и потому твердо стоял на том, что назначение наместником было жестом безграничного доверия и любви короля к своему сиятельному родственнику.

О своем будущем муже Марии удалось узнать и того меньше: на этот раз было видно, что Федерико для доктора Гонсало такой же эфемерный образ, как и для самой Марибель. Нет, конечно, у нее был портрет, на котором был изображен пятнадцатилетний мальчик в пышном наряде, а доктор Гонсало с сомнением в голосе заявил, что юный дон Федерико с малых лет помогает отцу и всем сердцем предан Великой Гранаде, но толку от этого было мало. Мария прекрасно знала, как меняются даже дети за один год — сколько раз было так, что лентяй в седьмом классе превращался в отличника в восьмом, и наоборот. И всегда для таких метаморфоз свои были причины: в семье, в здоровье — как физическом, так и психическом, в переоценке ценностей, которая у подростков проходила как ядерная война, цепляя всех вокруг…

Донья Констанция, убедившись, что ее поднадзорная ведет себя смирно, окончательно подобрела, и от нее Марии удалось узнать, что Федерико рос без матери — супруга дона Мануэля плохо перенесла морское путешествие и сгорела как свеча за какие-то полгода, оставив годовалого сына на руках безутешного отца и кормилицы. Для Марии это стало очередным напоминанием о том, как хорош был мир 21 века с его развитой медициной и современными кораблями… И о том, что может ожидать ее саму.

В третий — последний! — день привычный распорядок вещей нарушился. Вернувшись в каюту после утренней мессы, она обнаружила в центре комнаты огромную деревянную бадью, в которую уже налили немного воды. Тереса и еще две девушки — хотя по возрасту они были ближе к девочкам, и Марию передергивало всякий раз, когда они заносили в каюту тяжелое ведро нагретой воды, — в шесть рук вымыли ее, особо тщательно промывая волосы, и сразу укутали в нечто вроде двуспальной простыни, усадив на кровать. Мария поняла, что ее уже начинают готовить к завтрашнему дню, и в животе противно заскребло.

Утро для нее началось с чудовищного грохота, от которого корабль ощутимо встряхнуло. Мария подскочила на кровати, судорожно схватившись за простыню: в голове почему-то крутились мысли о пиратах, напавших на них, и о столкновении с рифом…

— Что случилось? — спросила она у такой же испуганной Тересы, но тут дверь каюты распахнулась, впуская донью Констанцию, которая, несмотря на ранний час, уже выглядела полностью собранной и подтянутой, как генерал на параде. Темно-красное платье, отделанное черным кружевом, казалось подчеркнуто-скромным, но на пальцах блестели кольца с крупными камнями, а на груди, возле сердца, была приколота аметистовая брошь в виде виноградной лозы.

— Марибель, дитя мое, через три часа мы войдем в порт Санта-Хосе. Пришло время подготовиться.

1) Речь идет о манцинелле (Hippomane mancinella) — одном из самых ядовитых деревьев в мире, которое растет в Центральной Амеерике, островах Карибского моря и, конечно, в Колумбии и Венесуэле.

Вернуться к тексту

2) Королевская ботаническая экспедиция в Новую Гранаду (современная Колумбия) — масштабное научное исследование 1783-1816 годов, инициированное испанской короной. Под руководством Хосе Селестино Мутиса были собраны тысячи образцов флоры, созданы подробные ботанические иллюстрации и описаны новые виды растений, заложив основы колумбийской ботаники.

Вернуться к тексту

3) Медицинская экспедиция, известная так же как Королевская филантропическая экспедиция по вакцинации против оспы под руководством Франсиско Хавьера де Бальмиса. Ее целью была массовая вакцинация испанских колоний от оспы, а сама вакцина передавалась по живой цепочке — от ребенка к ребенку, так как ее нельзя было долго хранить.

Вернуться к тексту

4) В испанском языке сокращенное имя Хосе Рамон звучит как Черра, уменьшительная форма — Черрито

Вернуться к тексту

Грохот, разбудивший Марию, оказался приветственным залпом корабельных пушек, извещающих порт о прибытии инфанты, и утреннее умывание Мария провела под несмолкаемую канонаду, доносившуюся от Санта-Хосе. Несмотря на поджимающее время, пропустить мессу отца Игнасио было невозможно — правда, к его чести на этот раз святой отец ограничился довольно краткой проповедью о силе духа и стойкости перед лицом любых невзгод, и, вернувшись в свою каюту, Мария попала в руки служанок, остро ощущая себя куклой Барби в детском саду.

Ее усадили на стул, расчесывая, заплетая и закалывая волосы шпильками, на головках которых поблескивали прозрачные камушки — и, Мария была готова поклясться, что это уж точно не пластик и даже не горный хрусталь. После прически, которая моментально начала тянуть голову, последовало одевание. Новые панталоны, белоснежные шелковые чулки с подвязками, нательная рубашка, корсет как неизбежное зло — и пять нижних юбок, накрахмаленных до такой степени, что они могли стоять сами собой. Мария с ужасом поняла, что пока она спала, младшие горничные — те самые девочки, старательно крахмалили ее юбки, жертвуя сном… а она, черт возьми, даже не может им сказать простое человеческое «спасибо»!

Но настоящим испытанием оказалось платье — из шелка цвета «бледного золота», с вышивкой по подолу и лифу из золота и жемчуга. Мария только судорожно вздохнула, когда продела руки в круглые рукава-фонарики: оно весило как пятилитровая канистра воды, не меньше… а то и больше. Служанки принялись подвязывать вторые рукава, доходившие до запястья: чудовищно узкие и тоже расшитые золотой нитью — причем, как осознала Мария, это было действительно золото, а не просто люрексовая нить подходящего цвета. Она уставилась на себя в зеркало, пока Тереса осторожно застегивала на спине бесчисленное множество крохотных пуговиц: у нее на плечах буквально висел годовой бюджет небольшого города. Но, как признала Мария, если бы можно было убрать всю вышивку в стиле «дорого-богато», платье становилось довольно симпатичным: с завышенной талией, круглым вырезом на ладонь ниже ключиц, оно навевало мысли об экранизации «Гордости и предубеждения».

Донья Констанция, бдительно следившая за каждым движением, кивнула, открывая следующий сундук и доставая из него нечто напоминающее золотую паутину. С поклоном приняв кружево из ее рук, Тереса легко накинула его на плечи Марии, закрепляя на спине и пряча декольте под золотом воротника. Мария невольно вскинула голову — острый край неприятно резал кожу, практически вынуждая ее удерживать настолько высокомерную позу. Вокруг горла обернули белоснежную бархатную ленту с золотым крестом, и Тереса восхищенно ахнула, отойдя в сторону.

— Прекрасно, дитя мое. Ты выглядишь как истинная дочь Великой Гранады, — торжественно произнесла донья Констанция, и Мария лишь опустила ресницы — все, что теперь ей позволяло такое ажурное и хрупкое на вид золотое кружево. Донья Констанция взялась за следующий сундучок, совсем небольшой на вид, и в дверь каюты постучали. Тереса, метнувшись на звук, растерянно обернулась:

— Это сеньор секретарь…

— В чем дело, сеньор Алонсо? — строго спросила донья Констанция, подходя к порогу и приоткрывая дверь на щелочку — Мария увидела того самого щеголеватого мужчину, которого замечала в корабельной часовне на мессах. И он был «сеньором», не «доном» — она уже научилась разбираться в местной «дифференциации штанов», и такое обращение означало, что перед ней не представитель аристократии. — Инфанта готовится к выходу…

— Это дело государственной важности, сиятельная донья, — торопливо произнес сеньор Алонсо, вскинув руку с каким-то листком. — Я нижайше прошу прощения у сиятельной инфанты, что вынужден вторгнуться в такой важный момент в ее обитель…

Донья Констанция посторонилась, пропуская его, и Мария с интересом уставилась на сеньора Алонсо: судя по тому, как тяжело он дышал, дело и правда было серьезным.

— Несколько минут назад к кораблю пристала лодка из города, — торопливо произнес сеньор Алонсо, почтительно глядя в пол. — Изначально планировалось, что после прибытия сиятельная инфанта остановится в доме губернатора Хосе Иларио Переса, но оказалось, что маркиз Вальехойос так же готов принять сиятельную инфанту под своей крышей, и более того, настаивает на этом…

— О чем может быть речь, маркиз Вальехойос — креол, а дон Хосе — истинный гранадец! — надменно произнесла донья Констанция, и сеньор Алонсо со стоном взмахнул руками — он действительно был в отчаянии, раз позволил себе настолько яркую реакцию, отстраненно подумала Мария.

— Креол, но это богатейший креол на каррасском побережье! В его руках ключ от всех кладовых Санта-Хосе и близлежащих поселений, и если маркиз Вальехойос сочтет себя оскорбленным отказом сиятельной инфанты… это может привести к небольшим затруднением с продовольствием, — выдавил сеньор Алонсо. Донья Констанция сердито поджала губы:

— А если мы проигнорируем приглашение дона Хосе, то нанесем удар по репутации Великой Гранады!

Мария напряженно переводила взгляд с одного на другую, лихорадочно соображая и состыковывая факты: выходит, в Майрании все решалось не деньгами, а происхождением. «Креолы» — в памяти смутно вертелось что-то о Луизиане, магии вуду и джазе, но это явно не относилось к делу, а ей нужны были данные!

— Сеньор Алонсо, — заговорила она, понимая, что платье, хоть и ощущавшееся как «железная дева», все-таки помогает ей держаться прямо и гордо… Хотя с каждой секундой в нем становилось все жарче. — В чем состоит проблема происхождения маркиза…?

— Вальехойос, дон Бенедикто Кавар-и-Вальехойос. Его предки за свои заслуги получили монополию на торговлю рабами из Эфарии и мукой, что сделало их семью баснословно богатыми, но… и его отец, и сам дон Бенедикто родились уже в Майрании, — сеньор Алонсо поклонился ей, но Мария видела, как его пальцы судорожно стискивали письмо. Внутри у нее шевельнулось возмущение: работорговля, серьезно?! — и пришлось напомнить себе, что даже в ее мире долгое время это считалось не уголовным преступлением, а обычной работой… Она глубоко — насколько позволил затянутый корсет, вздохнула, унимая злость, осевшую в желудке колючими шипами. Сейчас нужно было действовать с абсолютно холодной головой, лавируя между здешними Сциллой и Харибдой так же, как удавалось лавировать между здравым смыслом и идиотскими указаниями «сверху» в школьной жизни.

— Значит, если я соглашусь принять приглашение маркиза Вальехойоса, это будет воспринято как недоверие к моей родине, а если я приму предложение дона Хосе, как губернатора, это приведет к осложнениям для части Майрании, которая должна мне стать второй родиной, — подытожила Мария, и сеньор Алонсо закивал. «Думай, Маша, думай!» — приказала она себе, бросив взгляд в сторону… и замечая распятие. И от религии есть польза — хотя бы в этом мире!

— Скажите, сеньор Алонсо, есть ли в Санта-Хосе женский монастырь? — спросила она, и секретарь с облегчением закивал:

— О, да, сиятельная инфанта! Монастырь Святой Клары находится в самом центре города… неподалеку от дома маркиза. Вы…

— Я полагаю, что святая обитель не откажется принять сиятельную инфанту, — задумчиво произнесла донья Констанция. — Более того, это покажет всем, что для Великой Гранады вера важнее денег или титулов. Дитя мое, это поистине мудрое решение.

— Я исполняла указания отца Игнасио и просила Господа о смирении, и сейчас лишь продолжаю следовать его мудрым наставлениям, — Мария хотела склонить голову, но острый край кружева воткнулся под подбородок. Сеньор Алонсо просиял как человек, которого сняли с виселицы буквально за мгновение до смерти, и снова поклонился, на этот раз гораздо ниже:

— Сиятельная инфанта, ваша мудрость и чистота души делают вам честь. Вы истинная дочь Великой Гранады и вашего великого отца. Я сейчас же отправлю послание аббатисе…

— Ступайте, сеньор Алонсо. У нас совсем мало времени, а сиятельная инфанта все еще не готова к выходу! — донья Констанция непримиримо вскинула подбородок, отсылая его резким взмахом руки, и Мария внутренне взвыла: что значит, не готова? Что еще ее ждет?!

Как оказалось, в том сундучке доньи Констанции своего часа дожидались украшения, при взгляде на которые Марии захотелось забиться в угол: ее самым мощным ювелирным достоянием в нормальной жизни было то самое колечко с аквамарином, к которому в комплекте шли серьги и тоненькая цепочка с кулоном. А здесь… на золотое кружево воротника легло массивное рубиновое колье, а мочки ушей оттянули серьги с крупными рубинами — «королевским» камнем Великой Гранады, ее символом. Мария мельком глянула на свое отражение, и по спине, невзирая на слои ткани, прошелся холодок — она выглядела так, словно ей перерезали горло, и теперь кровь пятнала кружевной воротник.

Донья Констанция достала последнюю деталь — массивный браслет, выглядевший как венок из роз, и в голове Марии ожила слабая тень воспоминаний Марибель: это был подарок к свадьбе от Федерико, и девушка мечтала его надеть на руку, восхищаясь тонкой работой… Алые рубины «цветов» соседствовали с изумрудами «листьев», и все это в обрамлении золотой рамки. Из-за непривычного крепления, камни чуть-чуть двигались, создавая эффект настоящих, живых цветов. Мария уставилась на браслет, туго обхвативший ее запястье (и мгновенно потянувший руку вниз) со смешанным чувством восторга и грусти. Это было действительно изысканное украшение, да еще и с изящным намеком: рубины и изумруды, Великая Гранада и Майрания отныне вместе. Вот только носить его должна не она, а Мария Исабель: мечтательная, хрупкая, романтичная девочка, придумавшая себе прекрасного принца из далекой страны…

Последней точкой в ее приготовлениях к выставке «королевских богатств» стал высокий черепаховый гребень, воткнутый в прическу, на котором закрепили кружевную белую мантилью, и Мария замерла, понимая, что не сможет сделать даже шаг во всей этой конструкции. Колье давило на плечи, от серег уже начинали болеть уши, а от высокой прически со шпильками и гребнем ныли виски. И браслет, как цепь от арестантского ядра, только не на ноге. «С другой стороны, мне хотя бы никто не пробил нос, чтоб вставить туда золотое кольцо с рубином!» — с вымученным весельем подумала Мария. Донья Констанция протянула ей перчатки и веер, и Мария с ужасом уставилась на них — еще один слой одежды воспринимался как изощренная пытка.

— Идем, моя голубка, — донья поправила свою мантилью — черную и более плотную, и слабо улыбнулась, окидывая ее цепким, внимательным взглядом скульптора, закончившего работу над шедевром. — Город ждет.

Первый шаг дался с трудом — Мария понятия не имела, как правильно ходить в такой передвижной витрине, но видимо, включилась мышечная память, и второй шаг был легче. Накрахмаленные юбки шуршали при каждом шагу, серьги раскачивались в такт движению — она всерьез начала опасаться, что через пару часов у нее будут уши как у слоненка, и все вокруг блестело, звякало, колыхалось… «Ты не свалишься в обморок, ясно?!» — приказала себе Мария, выходя на палубу. Солнечный свет резко ударил по глазам, а в нос ввинтилась смесь запахов цветов, соли и дохлой рыбы.

Рядом с сеньором Алонсо на палубе стоял усатый плотный мужчина в парадном мундире, который вежливо склонился перед ней:

— Сиятельная инфанта. Вы озаряли наш путь своей красотой.

— Капитан Серхио, от лица Его и Ее величеств я выражаю вам глубокую признательность за это путешествие, — с достоинством произнесла донья Констанция. Мария молча стояла рядом, понимая, что еще секунда, и она либо свалится без чувств от перегрева, либо ее стошнит от настолько чудовищной смеси ароматов.

Вся поверхность моря перед кораблем была усеяна живыми цветами, а берег и причал оказались битком набиты пестрой толпой встречающих. Громыхнули пушки, и Мария покачнулась, надеясь, что даже если у нее подкосятся ноги, накрахмаленные юбки ее удержат. Воздух звенел от человеческих голосов, музыки и пронзительных воплей чаек, пытавшихся выловить рыбу среди качающихся на волнах роз; у Марии все плыло перед глазами, а желудок резала тупая боль, от которой хотелось свернуться клубочком и никуда не идти. Корабль медленно притягивали к причалу, на котором замерли два каменных крылатых льва в коронах — «Королевский причал», как шепотом пояснила донья Констанция, подводя ее ближе к фальшборту и отступая назад. Мария невольно задумалась, кого видят все эти люди — и видят ли они вообще хоть что-то за блеском золота и рубинов?

Между палубой и причалом уложили широкую доску, обтянутую алой тканью, и по ней на борт поднялся зрелый мужчина в военной форме винно-красного цвета и треугольной шляпе, с короткими, светло-каштановыми волосами и загорелым, обветренным лицом, сразу направляясь к Марии. «Это и есть Федерико?» — с вялым любопытством подумала она, чувствуя, как от пота намокает нижняя сорочка: палящее с неба солнце нагревало золотое шитье, превращая королевский наряд в пыточное приспособление.

— Сиятельная инфанта, — мужчина снял шляпу, наклоняя подбородок к груди. — Капитан Балтасар Рубио. По поручению его превосходительства наместника, дона Мануэля де Палома-и-Веласко и его сына, дона Федерико де Палома-и-Сильва, маркиза Валья-дель-Маравилла, я прибыл, чтобы принять вашу особу под охрану и сопровождать вас к столице.

— Благодарю вас, капитан, — произнесла Мария, уже не задумываясь над тем, не нарушает ли она этикет — голова наливалась тягучей, ослепляющей болью, и от мысли, что ей сейчас придется идти по доске над морем ее бросало в дрожь. Капитан Рубио, окинув ее внимательным взглядом, надел шляпу и протянул руку ладонью вверх:

— Сиятельная инфанта, позвольте предложить вам помощь… от имени вашего жениха.

Мария даже кивнуть не могла из-за режущего горло воротника и просто положила кончики пальцев на его запястье, делая первый шаг к сходням.

— Ее королевское высочество, сиятельная инфанта донья Мария Исабель де Ибре-и-Орлин, дочь его королевского величества, Карлоса Третьего де Ибре, короля Великой Гранады, Маранчи, Валендрии и земель гранадской Черра, — раздался громкий голос герольда, и все пушки в порту громыхнули одновременно, оглушив ее.

За ее спиной шествовали отец Игнасио, донья Констанция и секретарь вместе с доктором Гонсало, а замыкали шествие слуги. Прогулка по доске над морской бездной оказалась не настолько жуткой, как боялась Мария, но все равно нервы завязались в узел, который лишь немного ослаб после того, как она ступила на твердую землю. Пожалуй, единственным плюсом ее наряда были лишь туфли на плоской подошве — впрочем, с таким весом на плечах, она бы просто не выдержала никаких каблуков…

К ней почти одновременно шагнули двое мужчин — и, после обмена взглядами, один из них: смуглый, с черными, блестящими глазами и темными, кудрявыми волосами, с улыбкой склонил голову, уступая право говорить первым… вот только Мария заметила легкую насмешку в его взгляде, брошенном на своего соперника.

— Сиятельная инфанта, — второй мужчина, пожилой обладатель пышных усов и бакенбард, склонился перед ней, опускаясь на одно колено, и Мария с тупым удивлением поняла, что он носит парик. — Как губернатор Санта-Хосе, верный подданный Великой Гранады, я безмерно счастлив, что мне выпала честь первым приветствовать вас на землях Майрании. И от лица всех жителей Санта-Хосе я выражаю вам свое почтение и преданность. Да здравствует Великая Гранада! Да здравствует король! Да здравствует сиятельная инфанта!

— Да здравствует Великая Гранада!.. — людские голоса, подхватившие троекратное восхваление, чуть не снесли Марию с места — видимо, в этом и был смысл настолько тяжелой одежды. Она натянуто улыбнулась, понимая, что не может нормально дышать — здешний воздух казался густым и влажным, и набивался в легкие, как мокрая вата. Капитан Рубио, опустивший руку едва они оказались на твердой земле, отошел назад и чуть вбок, и теперь она чувствовала себя настоящим манекеном, выставленном в витрине; Мария замечала взгляды, которые на нее бросали все собравшиеся на причале: любопытные, будто на диковинного зверька, обожающие, восторженные, недоверчивые… Ноги, привыкшие к морской качке, начали дрожать, а вес платья, кажется, перевалил за тонну.

Губернатор поднялся с колена (опершись на руку своего слуги… или сына, если принять во внимание слишком похожие подбородки), и к Марии приблизился второй мужчина, отвешивая глубокий поклон.

— Сиятельная инфанта, дон Бенедикто Кавар-и-Вальехойос, маркиз де Вальехойос. Пусть мне не выпала честь быть первым, кто поприветствует вас, но быть вторым не менее почетно, — он распрямился, глядя на нее со странным, одновременно насмешливым и оценивающим взглядом. И, Мария могла поклясться, что оценивал он ее не как мужчина, а как один деловой человек другого. — И я от всего сердца прошу оказать мне честь и разместиться в моем доме перед долгим путешествием в столицу.

Губернатор замер с натянутой улыбкой, а за спиной негромко кашлянула донья Констанция, и до Марии дошло, что теперь говорить нужно ей. И это уже будет не беседа с доктором Гонсало, не разговоры с дуэньей в каюте, а дипломатическая речь с кучей экивоков, куртуазных витиеватостей и недомолвок… Но это Марибель учили такому, а не ее!

На секунду нахлынула паника, сердце тяжело застучало в груди, а в глазах начало темнеть. «Это просто торжественная линейка на первое сентября!» — спасительная мысль пронеслась в голове, оставляя после себя легкий запах дождя и рыжих кленовых листьев, и Мария выдохнула — оказывается, она задержала дыхание, чуть не доведя себя до обморока. Ей просто нужно выступить перед кучей школьников, их родителями и представителями районной администрации, вот и все.

— Губернатор Перес, маркиз де Вальехойос, жители Санта-Хосе и великой Майрании. Я глубоко благодарна вам за этот теплый прием, за ваши верность и преданность короне, — Мария лихорадочно выуживала из памяти все исторические книги и фильмы, понимая, что звучит совершенно неправдоподобно и жалко. — Дон Хосе Иларио, мой отец всегда отзывался о вас как о верном хранителе традиций, и я своими глазами смогла в этом убедиться. Санта-Хосе находится под надежной защитой благодаря вашему чуткому и мудрому руководству. Маркиз де Вальехойос, я много слышала о красоте и изобилии Санта-Хосе, а так же о том, как много вы делаете для этого города и всего побережья. Ваше доброе сердце и ваша щедрость говорят мне, что вы человек многих достоинств, и ваше предложение — это великая честь для меня… Но не может мирское идти впереди духовного.

Всю эту речь она произнесла делая короткие, рваные вдохи, и теперь чувствовала, как легкие начинает жечь от нехватки воздуха. В глазах губернатора мелькнуло напряжение, а вот маркиз смотрел… с интересом, сохраняя на лице маску верноподданнического восторга.

— Наш путь по морю был долог, но Всевышний сохранил нас и от бурь, и от штиля, и я чувствую, что должна возблагодарить его за это. Кроме того, в сердце моем сильна тоска по моей семье и Великой Гранаде, и облегчить ее я смогу лишь в молитвах и уединении. Я смиренно прошу приюта в монастыре Святой Клары, и лишь уповаю на то, что святые сестры разрешат мне нарушить их покой.

Толпа, внимавшая каждому ее слову, заволновалась, будто настоящее море, и до слуха донеслись тихие шепотки: «Монастырь… Бог превыше золота, верно она говорит…» Губернатор явно расслабился, хотя возле рта по прежнему виднелись морщинки, словно он пытался не поджимать губы, а вот маркиз чуть приподнял брови, тут же почтительно наклоняя голову. Из толпы вышла высокая женщина в черном монашеском облачении, и Мария ощутила почти непреодолимое желание присесть в реверансе, ну или хотя бы поклониться — только раскаленное платье не давало ей свободы действий:

— Сиятельная инфанта, я — мать-настоятельница Инес, и как аббатиса монастыря, я с глубокой и искренней радостью сообщаю, что обитель Святой Клары с радостью откроет для вас двери. Для нас нет высшей чести, чем принимать у себя дочь нашего возлюбленного короля, хранителя веры и мира.

Мария рвано вздохнула, понимая, что еще немного — и она превратится в самую дорогую кучу мусора на этом причале, если не во всем городе.

— Сиятельная инфанта. В моем доме подготовлен торжественный обед в вашу честь для всех представителей высшего света в этом городе, и я смиренно надеюсь, что вы примете приглашение, — произнес губернатор, обменявшись долгим и спокойным взглядом с аббатисой. Мария замерла, не зная, что сказать, и почувствовала чье-то присутствие за спиной.

— Вам стоит принять приглашение губернатора на обед. Сложностей не будет, так как маркиз в числе почетных гостей, — раздался еле слышный шепот сеньора Алонсо, и она кивнула:

— Благодарю вас, дон Хосе Иларио. Я принимаю ваше приглашение.

— Карету для сиятельной инфанты! — раздался чей-то приказ, и Мария, пользуясь моментом, чуть перевела дух.

До нее только теперь окончательно дошло, что все это — не затянувшийся температурный сон, и не игра. Она действительна должна была заменить инфанту Марию Исабель в этом мире… и не облажаться.