Застывшее эхо (джен)

Так бывает. Они встречаются в холле, стоят в кухне, сидят за обеденным столом. Они не спят. Глаза их всегда открыты. Они не говорят и, кажется, даже не двигаются. Я встречаю их повсюду, а порой не вижу ни в одной из комнат. Но чувствую чьё-то незримое присутствие всегда. Не могу сказать, как давно это происходит. Время однажды потеряло для меня значение. Такое чувство, будто весь этот дом застыл в безвременье. И я вместе с ним. Я больше не чувствую себя живым, но и сказать, что когда-то дела обстояли иначе, тоже не могу.

Да, так бывает. Окружающая действительность теряет краски, и ты забываешься в этой унылой серости. Теряется и вкус: к еде, к общению, к увлечениям. Во всём этом пропадает смысл. И был ли он вообще? Я уже не помню. Я не помню себя прошлого. Или просто не хочу вспоминать. Что-то внутри щёлкает, как неисправный механизм, как заевшая пластинка. Боли нет. Есть тоска, чувство безвозвратности. А в тот день, когда появились они, возникло и чувство тревоги.

Это чувство расправило свои крылья не сразу. Помню, как блуждал по пустым коридорам, уже привычно утопая в ощущении тщетности своего существования, в бездонном чувстве потери. Помню, как силился вспомнить лицо моей драгоценной возлюбленной. Силился, но не смог. Как и весь этот бессмысленный мир, оно было подёрнуто мутной бледной дымкой. Может, и этого на самом деле я не хотел. Не хотел вспоминать ту, которую не вернуть. А может, времени, того самого, что теперь, словно трясина, утягивало меня на дно и не позволяло выбраться, прошло слишком много. Может быть. И всё же дом, такой холодный, такой пустой, впустив названого гостя, заставил меня на миг сбросить с себя эту пелену безнадёжности.

Он стоял, будто коммивояжёр, приветливо улыбаясь своей удивительно белоснежной улыбкой. Его серая жилетка, отпаренные брюки, галстук — всё выглядело совершенно, безукоризненно. И искусственно. Даже чёрные туфли блестели слишком ярко для того, кто должен был пройти через заросший парк к дверям моего умирающего поместья. За парком следила она, как и за домом.

Я смотрел. Я ждал, что он озвучит одну из этих заученных фраз, что должны были расположить клиента почти так же, как весь его тщательно подобранный вышколенный образ — от улыбки до туфель. Но он молчал. Не изменился в лице, даже когда я спросил, как он попал в мой дом. Ни один мускул на его безукоризненно доброжелательном лице не дрогнул.

Помню, мне показалось тогда, что эта слащавая улыбка обращена не ко мне. Вот тогда впервые за долгое время я испытал что-то отличное от той апатии, что стала удушливым сырым воздухом для меня. Но, обернувшись, за своей спиной я никого не обнаружил. Пропал и этот незнакомец. Чтобы через пару дней появиться вновь, но уже в моей столовой.

Он всё так же слащаво улыбался, глядя перед собой. И на этот раз он был не один. Его жена — отчего-то я сразу решил, что они супруги, пусть никаких колец на их руках не было — обладала таким же безукоризненным вкусом. Ни одной лишней складки на платье, ни одного лишнего украшения. Обладала такой же улыбкой, от которой, признаюсь, мне теперь было не по себе.

Стол был накрыт на двоих, пусть сервирован весьма скупо, но с достоинством. Однако свечи в центре не горели, а тарелки были пусты. Они смотрели друг на друга не отрываясь, не моргая, а мне казалось, что смотрят они сквозь. Я был всей душой рад, что они не заметили моего присутствия. Как и позорного бегства.

С того дня я начал видеть их всюду. Они всегда выглядели совершенно и всегда улыбались. Порой к ним присоединялись другие: холёные, довольные жизнью, приветливые. И пустые, будто мёртвые изнутри. Не могу даже самому себе объяснить, почему не смог заговорить, подойти, прикоснуться. Я стал чаще запираться в своих комнатах. Временами я просыпаюсь среди ночи от того, что в моей постели лежит кто-то кроме меня. Всегда улыбающийся, глядящий пустыми глазами вдаль.

Так бывает. Некоторые люди, умерев, просто не знают о том, что их жизнь закончилась. Они застревают безвольными призраками в месте, которое видело их последний вздох.

* * *

— Милая, пожалуйста, не играй с ним. Я же просила.

— Ну, пусть ещё поиграет. Она же не сломает его.

— Ты посмотри на него. Он хрупкий. И хочу напомнить, бесценный.

— Я бы с этим поспорил. Но ты у нас профессионал. Сдаюсь. И всё же...

— Ладно. Но только аккуратно, да?

— Да, мама. А можно мы его заберём с собой?

— Нет, солнце. Мы купим тебе другой. А этот, видишь, часть этого дома. Мы его тоже отреставрируем и продадим вместе с большим, чтобы купить тебе такой, какой захочешь. Самый лучший домик для твоих кукол. Хорошо?

— Но в другом домике не будет этого забавного человечка, — печально вздохнула девочка, аккуратно приоткрыв крохотную дверцу в кукольном домике, за которой, сжавшись в углу у красивой кровати с балдахином, сидел печальный мужчина в старинном костюме.

— А она у нас не слишком взрослая для вымышленных друзей? — едва слышно прошептал на ухо жене слегка обросший и даже с виду несколько уставший за последние месяцы молодой отец семейства.

— Это просто игра такая. Пойдём. У нас ещё дел невпроворот.