Роза с другим именем (джен)

Дорогой дневник, после бог знает скольких дней, проведённых в этом проклятом заведении, я наконец-то раздобыла что-то, на чём можно писать. Конечно, этот блокнот и близко не стоит с той записной книжкой в кожаном переплёте, которая сейчас валяется где-то в Руквуде, но сойдёт и так. Пришлось поступиться гордостью и практически вымолить немного снисхождения у одной из монахинь, чтобы мне позволили хотя бы вкратце что-то записать, но даже после таких коротких заметок в голове сразу проясняется. Ну, настолько, насколько это возможно в сумасшедшем доме.

Я знаю, что я, Скарлет Грей, совершенно здорова. Знаю, что произошло со мной на крыше школы Руквуд, когда я была там с Вайолет Адамс и мисс Фокс. Знаю, что именно я видела, и это было на самом деле. Но здесь, в лечебнице, утверждают обратное.

И хотя я отказываюсь сдаваться, все вокруг каждый день мне напоминают, что мои усилия тщетны, пытаются убедить меня, будто я ничего не помню, даже собственного имени, и что я не в своём уме. Они называют меня именем, которого я никогда раньше не слышала, и рассказывают о Руквуде всякие небылицы. Я не верю ничему из того, что мне говорят в этом месте. Я могу верить только себе, могу лишь надеяться, что моя сестра Айви попадёт в Руквуд, однажды узнает правду и сможет спасти меня, вытащить из этого ужасного места.

* * *

Дорогой дневник, как бы мне ни было неприятно это признавать, но тот, кто окрестил меня моим "настоящим" именем, — гений, хоть и бессердечный, но гений, творчески жестокий выдающийся ум, которому я с горьким сожалением отпускаю этот комплимент.

Оно звучит до боли похоже на моё настоящее имя, так что я инстинктивно поворачиваю голову, когда меня окликают через всю комнату, или внезапно будят, или когда я просто не обращаю ни на что внимания. Оно настолько похоже, что в минуты слабости я невольно откликаюсь на него. Одного этого достаточно, чтобы укрепить их в мысли, будто я — та самая ненормальная бредящая лгунья, какой они меня считают. Я была обречена с самой первой нашей встречи.

Впервые это произошло во время визита доктора Абрахама утром после долгого сеанса экспериментального лечения. Теперь я уже хорошо знакома с ужасными ледяными ваннами, которым подвергают многих пациентов, но первая стала для меня шоком.

Сестра Агнес говорит, что холодная вода очистит наши тела от греха, но сестра Джоан утверждает, что это медицинская процедура, которая заставит мой мозг работать нормально. Я же подозреваю, что на самом деле это просто пытка.

Я ещё не до конца проснулась и лежала в постели, когда вошёл доктор:

— Доброе утро, Шарлотта.

К этому времени я уже усвоила, что игнорирование его приветствия только ухудшит моё положение, поэтому прохрипела:

— Доброе утро, док.

— Ах, какие мы сегодня сговорчивые, — хмыкнул он, глядя на меня так, как смотрел на всех остальных девочек — словно у него были дела поважнее, но приходилось довольствоваться тем, что есть. Он выглядел чрезвычайно довольным собой, и от этого у меня внутри всё сжалось. — На этот раз я прощу тебе отсутствие манер.

— Это не моё имя! — забыв о благоразумии, выпалила я, вскочила с кровати и уставилась на него исподлобья, вцепившись в постельное бельё с такой силой, что хлипкая ткань разошлась под пальцами. — Меня зовут Скарлет!

— Ну-ну, Шарлотта, — с садистской ухмылкой покровительственным тоном пожурил меня доктор. Я осознала свою ошибку, едва увидела, как он что-то строчит в своём блокноте. — Вот мы сами себя и выдали, верно?

Это окончательно подорвало моё доверие к ним, а их — ко мне. Теперь, когда я выкрикиваю свои опровержения, цепляясь за единственную ниточку, связывающую меня с реальностью, они цокают языками и ругают меня за то, что я притворяюсь, что продолжаю нелепо и бессмысленно лгать. И пусть они не верят ни единому моему слову, но и я не верю ничему из того, что говорят они.

* * *

Дорогой дневник, каждый день лечебница Розмур поражает меня всё новыми формами пыток, которые они маскируют под лечение. Разумеется, ничто из того, что они делают, не помогает девочкам, которым действительно нужна помощь, а меня лишь приближает к безумию. Я уже хорошо знакома с лишением еды и ледяными ваннами и постепенно узнаю́ об ужасах, которые творятся в изоляторе. Там из-за некоторых процедур коридоры то и дело оглашаются криками других душевнобольных девочек, а после возвращения в общую палату они ещё несколько дней не могут прийти в себя. Одна девочка так и не оправилась после того, как её поранили, когда обрили голову. Ужасный шрам теперь почти скрылся под отросшими волосами, но иногда по ночам мне всё ещё снится свежая рана.

Некоторым везёт больше, чем другим, и они проходят так называемый психоанализ, во время которого изливают душу врачу, чтобы тот поставил диагноз, или, как в моём случае, до хрипоты кричат правду, пока доктор невозмутимо не ответит:

— Нет, Шарлотта, этого никогда не было.

Последнее, через что меня заставили пройти, — это ограничение моей активности: мне запретили танцевать. У меня отняли мою единственную настоящую страсть — восторг выступлений. Правда, зрителей у меня не было с тех пор, как я в последний раз танцевала в балетной студии Руквуда, но суть от этого не меняется.

Хотя я любила балет за то, что он дарил мне ощущение праздника, но теперь скучаю по тем ритмичным движениям, которые никогда по-настоящему не ценила, пока могла их выполнять.

За пределами моей персональной тюрьмы за мной постоянно следит кто-нибудь из персонала, по приказу доктора готовый броситься и остановить меня, хотя в палате едва хватает места, чтобы вытянуться в полный рост, не говоря уже о том, чтобы разучить что-то серьёзное. Здесь не развернуться для широких вращений фуэте или растяжки в девелоппе⁽¹⁾, которые мне, пожалуй, теперь уже никогда не освоить.

Они говорят, что я слишком хрупкая и что они не хотят добавлять физические проблемы к множеству уже имеющихся психологических, но я думаю, они просто не знают, что делать дальше, потому что им не удаётся сломить мой дух.

По крайней мере, я могу найти утешение, сидя у фонтана, в котором туда-сюда снуют золотые рыбки.

* * *

Дорогой дневник, стоило мне подумать, что надзиратели в Розмуре больше не смогут вторгаться в моё личное пространство, как они взяли и украли мой дневник. Они сообразили, что, если я перестану делиться с ними своими мыслями, то прочитать их не смогут, и забрали этот ужасный маленький блокнот, в котором я так опрометчиво изливала все свои соображения и чувства, стянули его из единственного ящика в моей палате, пока я ходила на обед.

Когда в тот день я шла на еженедельную встречу с доктором, мне казалось, что я иду на экзекуцию в кабинет мисс Фокс. Он сидел там с моим дневником в руках и перелистывал страницы так, будто это утренняя газета.

— Какой у тебя творческий склад ума, Шарлотта, — сказал он, пока я шагала навстречу своей гибели. Я поёжилась под его пристальным взглядом, чувствуя себя крайне неуютно. — Хотя, пожалуй, это творчество лучше выражать не в дневниках, а в рамках художественной литературы, а?

Я отказалась с ним разговаривать, и мне назначили несколько сеансов ледяных ванн. Я мёрзла до дрожи на каждом из них, а ледяные капли падали слезами с мокрых волос на исписанные странички — мне почему-то вернули мой блокнот, может быть, чтобы запугать меня до полной покорности, а может, потому что считают, будто это сделает меня послушной. В любом случае, несмотря на смущение и страх, я продолжу писать правду, нравится им это или нет, только, пожалуй, стану прятать блокнот получше, в этом у меня уже есть опыт.

* * *

Дорогой дневник, трудно надеяться на чудесное спасение, когда вокруг царят лишь ужас и отчаяние. Все мы в этой лечебнице как маленькие бельчата, ради "всеобщего блага" запертые в холодных каменных стенах, в которых отдаются эхом пронзительные крики девочек, страдающих от различных видов "лечения".

Почти каждую ночь я просыпаюсь от собственного крика, а днём...

В хорошие дни трудно удержаться от протестов, не плеваться и не кричать на весь мир: "Я помню!" Я знаю, что моя сестра где-то там, и если она хоть капельку так сообразительна, как я думаю, она отыщет спрятанные страницы моего дневника, а затем найдёт и меня.

В плохие дни закрадывается сомнение…

В самые худшие дни я почти забываю, кто я такая: лежу на холодной белой койке в своей убогой палате и считаю трещинки в унылой зелёной краске на стенах до тех пор, пока у меня не начинает раскалываться голова. Иногда я ловлю себя на том, что раскачиваюсь взад-вперёд, прямо как сумасшедшая, которой меня все считают, и начинаю задумываться, а не правы ли они.

Вдруг я действительно всё это выдумала? Вдруг меня и впрямь зовут Шарлотта, и у меня психическое расстройство, из-за которого я состряпала жуткую историю ужасов, которая теперь преследует мой безумный разум, а Вайолет никогда не исчезала, и мисс Фокс никогда не была на той крыше, и никакой Айви не существует? Вдруг я действительно одна в этом мире?

Трудно держаться за свет в таком тёмном месте, и я могу только надеяться.

Это всё, что у меня осталось.

1) Девелоппе (développé ) в балете — это медленное, плавное движение, при котором работающая нога скользит носком по опорной ноге вверх до колена (в положение retiré), а затем раскрывается (вытягивается) в заданном направлении вперед, в сторону или назад (прим. пер.)

Вернуться к тексту