Ведьмин амулет (джен)

Wolfgang Amadeus Mozart, K. 626

Requiem Mass in D minor

Кажется, я был сиротой с самого рождения. Родителей я не знал. Я не умер во младенчестве лишь благодаря добрым людям, которые, взявшись было заботиться обо мне, вскоре передавали меня другим, когда самим надоедало или становилось тяжело. Меня передавали с рук в руки, и таким кочевником я пробыл до семи лет. Потом началась взрослая жизнь.

В бесконечном труде я прожил до тринадцати лет. Хозяйка прачечной — моего последнего места работы — была женщиной одинокой. В молодости она наверняка была красива, но годы иссушили и обесцветили её, а на её лице навечно запеклась маска то ли скуки, то ли усталости.

Как-то встретив меня в коридоре, она поманила меня к себе. Она пристально меня рассматривала, попросила показать руки. Я навсегда запомнил её слова, которые она произносила, склонившись над моими узкими ладошками, красными от горячей воды и пара:

— Какие тонкие линии! Короткая жизнь, но огромный талант! О, это — руки ангела!

Потом она посмотрела мне в лицо и улыбнулась. Если бы она цепко не держала меня за руки, я бы убежал, куда глаза глядят, лишь бы не видеть эту улыбку. Улыбаясь, она словно готовилась заплакать.

— Ты больше не будешь работать, как вол, — заявила она. — Я научу тебя мастерству, которое сделает тебя богатым, знаменитым и счастливым.

Я не стал ей перечить. Не только потому, что не мог позволить себе такую вольность. В моём сердце манящей звездой засело слово «счастливым»...

С тех пор я действительно больше ни дня не работал руками. Но это не значит, что я не трудился.

Получая ежемесячно деньги, которых хватало ровно лишь на всё необходимое для жизни, я не заслуживал звания дармоеда. Моя покровительница учила меня различать различные травы, готовить из них исцеляющие (порою, и смертоносные) отвары. На примере куклы она объяснила мне назначение каждой точки на человеческом теле и на этой же кукле показала, на какие из них нужно нажать иглой, чтобы человек умер. Да, моя сказочная покровительница оказалась ведьмой.

Я понимал, что был для неё развлечением, игрушкой, а ещё — гарантией того, что она сможет спокойно завершить свой земной путь, передав дар другому. Я не боялся её и чувствовал, что она меня — тоже. Я бы за любые деньги не выдал её инквизиции.

У меня не было обратного пути, да я его и не искал. Я запоминал всё, чему меня учили, мысленно клянясь, что никогда никому не причиню вреда. Я готовился принять силу, мощь которой пока представлял смутно.

Я мечтал стать полезным людям. Пусть за детские годы я услышал от них много ругани, пусть на меня порой поднимали руку, я прекрасно понимал, что всё это — не от лёгкой жизни. Я обязан им её облегчить, ведь я видел от них и добро.

Мне исполнилось восемнадцать, когда этот час пробил. Моя покровительница лежала на белых простынях. На светлом полотне казались лишними её смуглая, несмотря на близкую смерть, кожа и слегка задетая сединой смоль волос. Её тьма не желала склоняться и перед смертью.

— Подойди, — приказала она неверным скрежетом, который занял место её прежнего голоса.

Я повиновался. Ловкая стрела, какой осталась её рука даже на смертном ложе, вынырнула из-под одеяла и полоснула меня чем-то острым. Горячая кровь обожгла мою похолодевшую от волнения кожу. Я хотел зажать раненое запястье, в котором пульсировала боль, но ведьма схватила его раньше меня.

Моя правая рука и её левая были порезаны колдовским кинжалом, но кровь не падала на простыни и ковёр. Стекая с ладоней, густая багровая волна поднималась вверх, обвивая наши сомкнутые руки, ставшие единым целым.

Потом её кровь стала втекать в мою рану. Вместе с ней в меня входила страшная сила. Это был ураган, ворвавшийся внутрь меня и грозящий разорвать меня на части. Я дёрнулся, пытаясь высвободить руку, но это оказалось невозможным. Я закричал, но мой крик потерялся в свисте и вое. Выла ведьма. Ветер сорвал её маску, и моему взору на мгновение открылась темноволосая красавица с несчастным и сильным выражением лица.

Когда же ветер стих, и наши руки разомкнулись, и я упал, одурманенный новообретённой силой, на постели лежала незнакомая, бледная и седая старуха. Она была мертва.

В мою руку было что-то вложено. Пальцы отказывались слушаться, но после недолгого сопротивления мне удалось расжать их. Я поднёс к глазам белоснежный камень на верёвке.

* * *

Я отказался становиться богатым, поэтому продал поместье после смерти своей покровительницы и переселился в небольшой домишко на окраине деревни.

Я не хотел быть знаменитым, поэтому моё имя для всех оставалось тайной. Я помогал людям, страдавшим от болезней или порчи. Они щедро благодарили меня, делясь кто чем богат: урожаем, деньгами, драгоценными безделушками и прочими мелочами.

Я мечтал стать счастливым, но не знал, как...

Других ведьм в округе не было. Только один раз я встретил в лесу одного своего ровесника, как и я, собиравшего травы вдоль дороги. Обменявшись короткими и сухими приветствиями, мы принялись каждый за своё дело. Я обратил внимание на то, что он отдаёт предпочтение опасным и ядовитым растениям, но не стал озвучивать свои мысли. Он заметил, что я собираю травы целебные, и не промолчал:

— Для людишек стараешься? Как же много таких тупиц развелось!

Я и бровью не повёл. Я знал, что некоторые мои сородичи сторонятся людей. В этом их правда. Мой путь иной.

— Им нельзя верить, — не унимался мой нежеланный собеседник. — В них нет постоянства. Сегодня они лижут тебе пятки, а завтра сожгут твой дом и тебя самого разорвут на куски!

Я закончил срывать ромашку и поднялся на ноги. Невольно я посмотрел на измождённое лицо ведьмака и, как бы случайно сунув руку в карман плаща, потрогал амулет. От ведьмака исходила неверная, дрожащая от злобы магическая сила.

— Ты в бегах? — спросил я.

Он побледнел. Я продолжил:

— Люди не виноваты в том, что ты потратил свою жизнь на преступления. Будь благодарен им, что тебя посадили в тюрьму, как убийцу, а не сожгли на костре, как ведьмака. И возблагодари Бога за то, что позволил тебе вырваться на волю и дал возможность искупить себя. Не трать свою жизнь на зло. Выбери благо.

Он оскалился, несмотря на бившую его злую дрожь, обнажив жёлтые зубы.

— Ты что, Богу молишься?

— Молюсь.

— Смешно и низко для ведьмака!

Я не стал продолжать разговор. Пора было возвращаться в деревню.

Едва успел я скрыться за дубом, когда в его ствол врезался тяжёлый камень. Не сносить мне головы, если бы не проезжавшая мимо повозка с моим знакомым купцом из деревни. При виде меня он улыбнулся и не успел заметить беглого ведьмака, со скоростью волка скрывшегося в густых зарослях.

— Стоило встретить вас, и утро стало приятнее! — воскликнул купец. В мои первые дни в деревне он относился ко мне довольно холодно, но мгновенно оттаял, когда я спас его жену и ребёнка во время родов. — Подвезти?

— Не откажусь, — согласился я. Моё сердце всё ещё колотилось от страха за жизнь, с которой я чуть было не расстался. Забравшись на повозку, я спросил: — Как здоровье вашей супруги и малыша?

Купец только этого и ждал. Он увлёкся, рассказывая о своей семье и вставляя благодарности к месту и не к месту, и даже почти перестал следить за дорогой. К счастью, лошади знали путь. Я слушал, время от времени осторожно, словно ненароком бросая взгляд на неоднородные ряды деревьев. Мой собрат с каждой минутой удалялся от меня всё дальше и дальше.

* * *

Я жил затворником, избегая близких знакомств. Всё же, я не мог отрицать, что с людьми лучше держать ухо в остро. До меня доходили слухи о чудовищных казнях ведьм в городах, и я не смел вести себя слишком рискованно. К счастью, мою деревню такие зверства пока не затронули. Меня задабривали изо всех сил, помня, как посреди ночи, под проливным дождём, я шёл к больному ребёнку или беременной женщине, или как я снимал сглаз даже с тех, кто по неосторожности бросил прежде в меня бранное слово. Так, мирно и сыто, прошёл один год.

В ту осень ко мне почти не обращались. В этом не было ничего удивительного. Шёл сбор урожая, очень богатого в этом году. За своё счастье крестьяне незаслуженно благодарили меня. Я постарался отучить их носить мне подарки. Ведьмак не имеет права принимать дары за то, чего он не делал. Их восторг вызывал у меня тихую грусть: они относились бы ко мне совсем не так, окажись год неурожайным.

Я пользовался последними тёплыми днями, чтобы хорошенько запастись травами. Без них моей силы было мало. Вечером я засиделся допоздна, перевязывая пучки тонкой нитью и подвешивая их под потолок. Я не ждал гостей.

В двенадцать, вровень с боем настенных часов, в мою дверь постучали. Не задумываясь, я открыл.

На крыльце стояла девушка, одетая во всё тёмное. Она заламывала руки в чёрных перчатках и ёжилась от холода. Лицо скрывала плотная завеса вуали. Я впустил её.

— Вы издалека? — мягко спросил я, проводя её в маленькую комнатку, в которой принимал гостей.

Не садясь на предложенное ей место, девушка прямо спросила:

— Вы ведьмак?

Я помолчал. Небрежным, лёгким жестом я взял со стола амулет, повертел его в руках, словно поигрывая. Камень стал ядовито-зелёным.

— Что именно вас беспокоит? — осторожно спросил я. — Болезнь?

— Да. Мигрень.

Я немного расслабился.

— Сядьте и откиньте вуаль.

— Я не могу, — быстро сказала она. — Вы не должны видеть моё лицо.

Я не был удивлён. По величественной осанке и сдержанному достоинству в голосе я понял, кем является моя гостья.

— Мне нужно коснуться вашего лица, — спокойно объяснил я. — Иначе я не смогу помочь. Я не буду смотреть.

— Завяжите глаза, — велела она, вынув из кармана дорожной накидки платок. Она сделала это таким ловким и стремительным движением, что меня кольнуло подозрение.

Я сделал, как она просила. Прежде чем добровольно закрыть свой взор тёмно-синей тканью, я вымыл руки в родниковой воде и растёр пальцами листья мяты. Девушка опустила мои руки на свою голову, и я принялся плавно водить пальцами по её вискам, направляя в них потоки моей целебной силы. Когда я кончил, она выдохнула, словно сбросив тяжкую ношу.

— Это навсегда? — спросила она.

Я снял платок и вернул ей. Она уже опустила вуаль.

— Да. Я изгнал ваш недуг.

— Это невероятно, — прошептала она. — Что ещё вы можете? Привороты, порча?

— Я не навожу привороты и порчу, — холодно сказал я.

— Однако это вам по силам?

Я не стал отвечать, но она приняла молчание, как положительный ответ. Подскочив, будто её что-то толкнуло, она шагнула ко мне и выпалила:

— Продайте мне ваш дар.

Я отдалился от неё на несколько шагов, инстинктивно, как загнанный зверь, сжав амулет с такой силой, что грани камня вонзились мне в ладонь.

— Я щедро заплачу, — заявила девушка. Поспешно она сняла перчатки и стянула с длинных пальцев кольца с драгоценными камнями. Так же решительно она сняла золотые серьги. — Если этого мало, я принесу ещё.

— Я не продаю свой дар, — отчётливо сказал я. — Это моё бремя. Мне его доверила ведьма. Я не имею права так легкомысленно им распоряжаться.

— Вы боитесь осуждения других ведьм?

— Я боюсь Бога, — тихо сказал я.

Она захохотала.

— Лжец! Ведьмы не имеют отношения к церкви!

Я вздохнул, проклиная себя за то, что проговорился. Но сказанного не воротишь. Оставалось только всё ей объяснить.

— Ведьминский дар — это проклятие. Его можно принять только тогда, когда ведьма или ведьмак уже оказывается на смертном одре. Это значит освободить её или его от муки. Если использовать этот дар во благо, можно рассчитывать на снисхождение на Страшном суде. Но его нельзя отдавать другому при жизни. Это не прощается.

— Вы сделаете только доброе дело, если я возьму ваш дар! — стояла она на своём. — Поверьте, мне это очень нужно! Я не выдам вас инквизиции. Я щедро вас награжу!

Я помолчал, пристально вглядываясь в её вуаль. Я отчётливо представлял себе горящие алчностью глаза. Я не посмею искушать человека.

— Пожалуйста, — проговорил я, — покиньте мой дом, пока я держу себя в руках.

Она поняла, что я не шучу. Я не сдвинулся с места, когда она, назвав меня глупцом, прошла к двери и зло хлопнула ей.

Моё сердце зашлось в мучительном танце. Я опустился в кресло и потрогал холодный от пота лоб. Я чувствовал, что это было только начало.

* * *

Дни потекли своей чередой, потянули за собой недели и месяцы. Меня заняли привычные заботы. Визит ночной гостьи уже начинал казаться мне пустяком.

И лишь случайно я вспомнил о ней накануне Сочельника. Чутьё встрепенулось, стало толкать меня в спину, словно куда-то гнало. Оно не ошиблось. В тот же час — двенадцать ночи — она снова явилась.

Я не хотел её впускать, она бросилась мне в ноги прямо на крыльце. Вцепившись в мою одежду, она молила о прощении и помощи. Её служанка, говорила она, вот-вот должна родить ребёнка и очень сильно мучается. Если я не помогу ей, я погублю бедную женщину. В голосе девушки было мало искренности, однако слова были по большей части правдивы. Я не смел отказать.

Мы поехали в экипаже, в котором прибыла она. Мне хватило одного беглого взгляда на породистых лошадей и хорошо одетого кучера, чтобы укрепиться в своих догадках. За короткое время мы добрались до столицы.

Из-за темноты и спешки я не смог рассмотреть место, в которое мы прибыли. Но это было бы лишним, поскольку девушка, введя меня через чёрный ход в помещение для прислуги, откинула вуаль. Она слабо улыбнулась и шёпотом сказала:

— Вы ведь всё равно уже всё поняли?

— Да, — так же тихо ответил я, — ваше высочество.

Служанка, молодая женщина, от страдания уже почти не кричала. От неё доносились только слабые стоны. Я подошёл к мятой, нечистой постели, на которой она лежала, и положил руку на её живот. Я похолодел. Из утробы до меня не доходило эха чужой жизни!

Я покосился на дверь, возле которой стояла принцесса. Она внимательно следила за моими движениями, держа одну руку за складками накидки. Поймав мой взгляд, она изобразила обеспокоенность. Я отвернулся.

Оживить ребёнка я уже не мог. Мне оставалось только положить все свои силы на спасение матери. Животный страх кричал мне, что нужно бежать, но человеческий разум удерживал меня у постели служанки. Я мог спасти одну жизнь. Это был мой долг.

Бедная женщина совсем обессилела. Она почти сразу потеряла сознание, когда я взял на руки мёртвого ребёнка. Принцесса за моей спиной сделала несколько осторожных шагов.

— Кинжал вам уже ни к чему, — хрипло прошептал я. — Судьба на вашей стороне.

Я повернулся к ней. Она улыбнулась и спрятала оружие, которое держала в руке с самого нашего появления здесь. Посмотрев на неживое тельце, что ещё лежало на моих дрожащих ладонях, она даже не побледнела. Её глаза горели триумфом.

— Как вы посмели? — сделав голос дрожащим, прошептала она и притворно всхлипнула. — Чем вам помешала моя любимая служанка? Хорошо, что вы не успели убить и её!

Она позвала стражу. Я молчал. Моё тело не желало делать никаких попыток к бегству. Амулет на моей шее почернел.

Всё так же, в оцепенении, я той же ночью перешёл в руки инквизиции.

* * *

Поначалу я сносил пытки молча. И хотя из моих глаз нескончаемым потоком лились слёзы, то были слёзы душевной боли. Боли за несчастие людей, загнанных страхом перед непонятным и недостижимым в ловушку жестокости и ненависти.

Потом я не смог молчать. С меня требовали имена других ведьм, но мне было нечего сказать. Я рассказал о своей судьбе, но инквизиции этого казалось мало. От моей слабости их зверство лишь усилилось. Криками и рыданиями я оплакивал всё наше ведьминское бытие, наше ограниченное могущество и крест, который мы несём в вечном страхе.

Я не верил, что выйду из пыточной живым.

И только одна мысль, не исчезнувшая даже под самыми лютыми истязаниями, не покидала мою склонившуюся перед болью голову. Ведьма меня обманула. В самом начале, когда пообещала счастье. Ибо живущий во благо других не может быть счастливым.

Я лежал на полу темницы, весь сжавшись и окаменев. Мои пальцы отказывались делать даже незначительные движения. Кровь запеклась на ранах хрупкой корочкой, ожоги саднили. Ведьминская сила исцеляла меня медленно, неохотно. Без амулета она не могла подпитываться. Я тщетно пытался забыться. Была ночь.

— Видишь, к чему ты себя привёл?

Я хотел поднять голову, но не смог. Я подумал, что этот голос мне померещился. Но она снова заговорила:

— Я всё ещё могу тебе помочь.

Я приподнялся на локтях и, скрипя зубами, повернулся в сторону решётки.

— Как вы... сумели сюда прийти... ваше высочество?

Она улыбнулась. В полутьме это был оскал волчицы.

— Деньги открывают все двери.

Я ткнулся лбом в пол и прерывисто выдохнул. Боль монотонно пульсировала по всему телу.

— Ты наказан по справедливости, — продолжала принцесса. — Ведьмак не должен отказывать в помощи. Но я помогу тебе исправить ошибку. Я дам тебе яд, и ты сможешь избежать завтрашнего костра. Плата та же.

Я не хотел соглашаться. Но в одном она была права: ведьме нельзя отказывать людям.

— Зачем вам это... это проклятие?

— Это уже моё дело, — надменно произнесла она.

— Я должен знать... для чего перекладываю своё... бремя на чужие плечи.

Она колебалась. В моих словах она уловила намёк, что я почти сдался. Я не видел, но чувствовал, как она оглянулась, не подслушивает ли нас кто.

— У меня скоро свадьба, — тихо сказала она. — Я стану королевой соседнего государства. Вот только мой будущий муж такой дурень! Он загубит страну. Ведьминское всемогущество поможет мне крепко держать власть в своих руках и достойно править.

— Вы не боитесь... что вас постигнет... моя участь?

— Я не буду такой глупой. Меня не поймают, — она забеспокоилась: — Так ты согласен?

Кровь оживилась и тревожно забегала в моих жилах. Боль на минуту притупилась от волнения.

— Да... Только яд оставьте. Вам он ещё пригодится... Я приму костёр, как... как мои братья и сёстры.

Она засмеялась и тут же осеклась, боясь, что я заберу обещание обратно. С сомнением и подозрением она спросила:

— Но... состоится ли тогда сделка?

— Вы не будете мне ничего должны, — устало ответил я. — Я делаю это не для вас...

Да, я делал это не для неё. Когда умирает ведьмак, всю жизнь служивший людям, природа оплакивает его сильнее обычного. Я уверен: после моей казни поднимается буря, в которой погибнут невинные. Потому мне лучше умереть человеком.

Возле меня с тяжёлым стуком упал амулет. Я схватил его за красный камень. Скопившаяся в нём сила ударила в голову, как крепкое вино. Боль схлынула, раны стали стремительно затягиваться. Ещё немного, и я мог бы бежать. У меня были все шансы это сделать. Но я уже дал обещание.

Я оторвал от себя силу и втиснул её в камень. Боль вернулась в троекратном размере. Теперь она жгла не только снаружи, но и изнутри. Сквозь навернувшиеся на глаза слёзы я видел камень, который нагревался и хотел вырваться из руки предателя.

Я провёл ногтями по ране, не успевшей затянуться. Хрупкий слой защитной коры сошёл, и нехотя потекла кровь. Горячим, как огонь, камнем я провёл по ране. Амулет задрожал от переполнившей его мощи. Я шепнул ему:

— Дарую тебе всю силу, какой обладаю... и сердце доброе... и совесть чуткую...

Прокляв амулет таким образом, я бросил его в сторону решётки. Когда принцесса его поймала, я сказал слабеющим голосом:

— Окропи его своей кровью... сделай это не здесь... Силу ты почувствуешь не сразу, она... научит тебя всему... лишь со временем...

Она поспешно исчезла. Я лёг.

Внутри меня всё встрепенулось, дрожа и трясясь. Сила не хотела меня покидать.

Когда это свершилось, с меня будто содрали кожу. Я закричал.

Но никому до этого не было никакого дела.

* * *

Казнь выпала на утро после Рождества. Меня вели босиком по тонкой пелене снега, окутавшей городские дороги. Стояла тихая, морозная погода. Я был почти рад, что моя смерть не нарушит эту идиллию.

Огонь поднимался неспешно и мучительно долго, почти с человеческой жестокостью растягивая время. Я стал петь свой любимый рождественский гимн. Толпа, собравшаяся на площади, возмущённо загудела. Палачам тоже не пришлось по нраву моё пение. По приказу инквизитора костёр затушили. Мне заткнули рот кляпом, после чего солому в подножье столба снова подожгли.

Лишившись права отвлечь себя голосом, я поднял голову и стал смотреть на небо. Оно было чистым. Заглядевшись в его невинно-синюю гладь, я начал забывать о том, где находился и что со мной происходило.

Дунул ветер. Ворох снега затушил ещё не разгоревшийся костёр. Его подожгли снова.

Больше огню ничего не мешало. Жадно пожирая солому, он побежал по столбу и моей ветхой одежде. Первые мгновения мне было приятно от тепла. Потом начало жечь.

Я торопливо читал молитву, то и дело сбивался, путал слова и начинал сначала. Сдавленно, не имея возможности даже кричать в полный голос, я стонал. Слёзы, сбегая по щекам, мгновенно осушались жарким дыханием красного зверя. В последний раз, пока мне не выжгло глаза, я возвёл их к небу.

Минул суд инквизиции. Близился суд иной. Тот, где на снисхождение может рассчитывать даже грешный ведьмак, сбросивший своё бремя раньше времени.

И даже люди, страхом и завистью загнанные в угол заблуждения.

Я закрыл глаза, и огонь опалил мои ресницы.