Фьють (джен)

— Рокки, — начинаю я с «утра» пораньше заговорщицким тоном, — у меня есть идея.

— Научная идея, вопрос? — уточняет эридианец из-за ксенонитовой стенки, не отрываясь от сборки чего-то, больше всего напоминающего безумно сложный часовой механизм. Я оставляю мысленную пометку потом спросить, над чем он работает.— Ну, в каком-то смысле. Это касается переговоров с твоими сородичами.

Заинтересованный Рокки поворачивает ко мне «переднюю» часть панциря, не переставая одновременно подкручивать что-то мелкое в недрах механизма. Я упоминал, что у эридианцев не существует предлога «перед» как такового? То есть он существует, но в виде длинной конструкции с примерным смыслом «ближе всего к моей первой руке». Да, «право» и «лево» в их языке — это не стороны, а направления вращения, а руки, что логично, нумеруются.

Впрочем, я опять отвлекся.

— Тогда это дипломатия, а не наука.

— Не-не-не, подожди, это следующий этап, — смеюсь я. — Вернемся к тому, что мне надо как-то имитировать вашу речь.

Позади осталась почти половина пути до Эрид, а мы только начали всерьез задаваться вопросами грядущей коммуникации. Безусловно, у нас есть скрипт перевода (который я когда-нибудь оптимизирую. Наверное. Возможно) и файл dict.xlsx, который мы неустанно пополняем произвольными словами в произвольные моменты времени. Но этот вариант, учитывая нервную реакцию эридианцев на некачественные (по их меркам) аудиозаписи, хотелось бы оставить для крайних случаев.

— Грейс не сможет, — Рокки соскакивает на третье лицо. Обычно он так делает, когда говорит что-то, что считает неопровержимым фактом. — Мы выяснили, что человеческий речевой аппарат не может воспроизвести мой язык. Ты потерял воспоминания об этом, вопрос? — и разумеется же, в конце его фразы слышатся ехидные обертоны, потому что забывчивость — это исключительно человеческое свойство.

Не в моих силах забыть, как я пару месяцев назад пытался заняться вокальными упражнениями по самоучителю из псевдо-Интернета. Естественно, затея ни к чему не привела, если не считать того, что я на несколько дней осип, изрядно напугав этим Рокки.

— Ничего я не потерял, скорее даже нашел. Сам удивляюсь, почему подумал об этом только сейчас. Вот, послушай, это называется «свист»! — я торжественно вскидываю вверх указательный палец и, набрав в грудь воздуха и сложив губы трубочкой, пытаюсь свистнуть. Ключевое слово тут «пытаюсь»: на первый раз получается только невразумительный беззвучный выдох. На второй — нечто, подходящее скорее забитому воздушному насосу. Да что за незадача?

Рокки перебирает по полу пальцами одной из рук в эридианском аналоге скептического вздергивания брови. Я жестом прошу еще один шанс и провожу языком по сухим губам в надежде, что это поможет.

Пытаюсь снова. И вот тогда у меня выходит хороший, почти чистый звук, от которого Рокки в удивлении вскидывает туловище высоко вверх.

Вдохновленный успехом у немногочисленной аудитории, я даже пытаюсь насвистеть что-то простенькое и смутно помнящееся — должно быть, родом из детства. Но еще до того, как в легких кончается воздух, свист срывается в фырк; я делаю вид, что так и было задумано, и гордо упираю руки в бока.

— Ну, что скажешь? Диапазон, конечно, ограниченный и своеобразный, но если потренироваться…

Рокки не говорит ничего. От моих прошлых музыкальных экспериментов и экзерсисов он шарахался, пугался, корежился и вообще не стеснялся напоминать, что земляне ужасны, а сейчас — молчит и мелко подрагивает всем телом.

— Все настолько плохо? — уже с подозрением спрашиваю я.

И тут эридианца прорывает: качнувшись ко мне, он выдает такой залп высоких нот, что я аж отступаю на шаг от перегородки. В его полифонии невозможно разобрать ни слова, а он все продолжает непрерывно пищать, свистеть и щелкать разом на несколько ладов, как целая стая дельфинов.

— Рокки, Рокки, Рокки! — я предпринимаю отчаянную попытку достучаться до него. Достучаться в буквальном смысле — барабаня пальцами по прозрачному ксенониту стенки. — Эй, приятель, я тебя не понимаю.

Точнее, я понимаю одно: ему почему-то очень смешно.

Ответом мне становится новая пронзительная трель аж с несколькими прерванными каденциями. Прекрасно. Восхитительно. Что я сделал, чтобы так надо мной ржать?!

— …смешной-смешной-смешной! — наконец каким-то чудом различаю я в его аккордах. — Очень точно подражаешь маленькому ♪♫♪. Возможно, даже слишком точно!

— Кому-кому подражаю? — переспрашиваю я, чувствуя, как лицо заливает краска. — Это что, какое-то эридианское животное?

Рокки издает новый бессловесный писк и в выражении полнейшего восторга резко и сильно кренит панцирь набок:

— Не животное! Совсем юный эридианец, который только вышел из яйца и еще не научился говорить.

Не знаю, чего я ожидал, но уж точно не сравнения с новорожденными — в смысле, нововылупившимися эридианцами.

— «Младенец», — машинально сообщаю я ему английский эквивалент — и не могу удержаться от подколки: — Хотя для твоего вида скорее подойдет слово «камушек».

— Камушек — это маленький камень? — Рокки определенно говорит с вопросительной интонацией (и все еще на октаву выше обычного), но привычного окончания «вопрос?» не звучит. Вот такой вопрос без вопроса. — Хорошее слово, — и он разом возвращается к прежней теме: — Все земляне умеют звучать как камушки, вопрос?

— Наверное, нет, — задумываюсь я вслух, уже больше озадаченный, чем оскорбленный за весь человеческий род и лично за себя. — Люди редко используют свист. Им можно выразить удивление, подать условный сигнал домашнему животному… — или другому человеку, но так чаще делают дети, а они, как я хорошо знаю, вообще весьма изобретательны. — И все, в общем-то.

— Значит, ты не будешь издавать высокие звуки при эридианцах, — Рокки удовлетворенно опускает панцирь, будто кивает. — Это к лучшему.

— Почему?

— Потому что если ты сделаешь так при первом контакте, возможны две ответных реакции, — он дважды постукивает по полу сжатым кулаком, подчеркивая названное число. — Первый вариант: тебя примут за неизвестного хищника-подражателя и убьют.

М-да, невеселый исход. Как будто я и без того недостаточно жуткий по меркам расы каменных центральносимметричных крабов, живущих в атмосфере из раскаленного аммиака.

— А второй?

— Второй вариант, — весело отвечает он и снова наклоняет корпус в сторону, — тебя примут за очень странного камушка и инстинктивно решат защитить.

— Ну… по крайней мере, тогда они будут ко мне расположены, — я с неловкой усмешкой пожимаю плечами.

— Грейс не знает, в чем выражается защита, — перебивает Рокки высоким голосом. — При опасности родитель закрывает камушка собой. Понимаешь, какими могут быть последствия для хрупкого человеческого тела, вопрос?

Развидеть возникшую перед мысленным взором картину не получается. Я роняю лицо в ладони.

— Согласен, усевшуюся сверху восьмисотфунтовую глыбу я не переживу!