А он умел сгорать дотла (гет)

И жил он, как дьявол,

А умер, как Бог,

На кресте, —

А я лишь теперь поняла,

Кем я была ему,

Я была ему...

Кем я была.

/Екатерина Болдырева/

— Уезжай, Рита, — тяжело уронил он и привычно поморщился, когда она закурила.

Этот разговор случился около года назад — да, конец мая девяносто седьмого, их последняя встреча. Она стояла обнажённой у окна их номера в «Дырке», совершенно не заботясь о том, что её могут увидеть снующие по Косой прохожие — Том, в отличие от старого козла Аберфорта, действительно пёкся о приватности своих постояльцев. Стёкла были зачарованы, а если бы и нет — так что с того? Сорок шесть для ведьмы — не возраст, да и вообще она молодо выглядит, не на свои.

В отличие от него.

Сколько там тебе, мальчик, — подумала она тогда, — тридцать семь? Ну да, тридцать семь — девять лет разницы. Прилично, когда речь идёт о хогвартских школярах, и совершенно ни о чём, если постель делят взрослые и разумные люди. А они со Снейпом именно таковы… по крайней мере, так ей казалось до этого дня.

— «Рита»? — насмешливо переспросила она, — не «Скитер»? О, да меня повысили. И куда же ты прикажешь мне уехать, Северус?

— На континент, — подумав, изрек он. — А лучше — на другой континент. Ну или хотя бы в Ирландию — туда Лорд не сунется, с ирландскими бан фаса он связываться пока не рискует.

Что-то в его голосе заставило тогда Риту напрячься — но она, конечно, фыркнула, что у неё вообще-то есть работа и книжка про дражайшего директора вот-вот пойдёт в печать — кстати, не хочешь почитать гранки? Нет? Жаль, но ладно, пришлю тебе экземпляр с автографом.

И ведь действительно прислала. Даже после того, что он сделал. После того, что, как говорили, он сделал.

Потому что не поверила в эту чушь ни на секунду.

Снейп был ужасом подземелий, кошмаром недорослей и просто желчной гадиной — но предателем не был. И да, Рита наизусть знала всю эту душещипательную историю с дурой Эванс, оленем Поттером и истинными пророчествами, которые изрекаются в каждой подворотне, — что там, ей вообще иногда казалось, что этот несчастливый слизеринский мальчик приходит к ней не качественно потрахаться, а исповедаться в своих бесчисленных воображаемых грехах. Каждая такая исповедь вызывала у Риты острое желание огреть Дамблдора по голове чем-нибудь тупым и тяжёлым — и, надо сказать, снейповский комплекс вины для этих целей вполне подошёл бы.

Вообще-то говоря, когда во время Тремудрого Турнира она ангажировала хогвартского зельевара на небольшое пикантное приключение в Выручайке, план был несколько иным — но вылилось всё именно в то, во что вылилось, а именно в три года очень хорошего секса и очень странных разговоров. Что же. Рита небезосновательно полагала, что за всё хорошее в этой жизни надо платить, и не то чтобы она была против — но, признаться, не переставала удивляться тому, насколько же дерьмового Снейп выбрал себе духовника. Самая скандальная журналистка Магической Британии, серьёзно?

Конечно, он стряс с неё клятву не выносить детали этих бесед за пределы тех номеров, в которых они проводили досуг. Но формулировка этой клятвы была, прямо скажем, самую чуточку небрежной — и при желании Рита вынесла бы из «Дырявого котла» не только их беседы, но и вообще всё, что гвоздями не приколочено. Вот только такового желания у неё не было — потому что, видит Мерлин, она давно уже не испытывала такой восхитительно-гремучей смеси чувств.

Неизменное её профессиональное любопытство. Заставляющая сжиматься что-то в груди жалость. Раздражение. Предвкушение каждой встречи. Эгоистичное возбуждение от ощущения абсолютной власти над закрытым, побитым жизнью человеком, который счёл возможным открыться тебе и только тебе. Щекочущий ноздри запах опасности. Старая добрая похоть. Простое человеческое желание поотрывать старому манипулятору Дамблдору бубенцы с бороды, в конце-то концов.

И ещё, ещё, да, что-то ещё.

Что искал среди сероватых, всегда чуть влажных гостиничных простыней сам Снейп, Рита не то чтобы не понимала — просто не слишком заботилась о том, чтобы артикулировать каждый нюанс. В конце концов, это и без того было понятно: секс, разговоры, снова секс — всегда разнообразный, всегда чувственный и настолько частый, насколько только могут себе позволить двое загруженных кто работой, а кто шпионажем взрослых людей. Его неизменные чёрные сюртуки падали на пол поверх её нарочито вульгарных мантий, его ладони ложились на её лопатки, его обжигающая горечь смешивалась с её кислотой — о Мордред, как же Рите иногда хотелось вывести Снейпа в свет лишь ради того, чтобы посмотреть на реакцию благочестивых членов магического сообщества, когда они вольют им в глотки этот коктейль.

Но было нельзя. Было не время. Времени вообще не было: они начали спать за несколько месяцев до возрождения Того-Кого-Нельзя-Называть — и иногда Рите казалось, что встреться они парой лет раньше, она успела бы вправить этому идиоту мозги.

«Мне незачем жить», — сказал он ей однажды, и что-то внутри неё, что-то, о существовании чего она старалась даже не задумываться, свело мучительной судорогой. Тогда Рита в первый и в последний высказала Снейпу всё, что думает о мудром Дамблдоре и его великом деле, об одним миром мазаных Пожирателях и Ордене Феникса — и, наконец, о позолоченном нимбе пресвятой Эванс. Снейп, разумеется, зашипел, взорвался и хлопнул дверью, оставив её в одиночестве — смешно, но тогда она действительно огорчилась, всерьёз поверив, что на этом всё и закончится.

Не закончилось, конечно же, и вполне понятно, почему: секс был слишком хорош, а Рита слишком нетребовательна к романтической составляющей процесса. Она вообще подозревала, что найдётся мало женщин, которые смогли бы выжить среди этой бессмертной любви — честно говоря, ей и самой иногда казалось, что трахаются они под пристальным взглядом Лили Эванс… впрочем, Рита никогда не имела ничего против ménage à trois, как не имела ничего против мерзавцев и двойных шпионов в собственной постели. Она, в общем-то, была очень даже за — по крайней мере, до тех пор, пока всё не заходило слишком далеко. Но Рита была взрослой девочкой и умела обходиться малой кровью.

По крайней мере, так ей казалось до раннего утра второго мая, когда она аппарировала в Хогсмид из Дублина. Казалось до тех пор, пока она не увидела всё собственными глазами — и не пошатнулась, схватившись за дверной косяк, и не подумала с какой-то остервенелой, жестокой отстранённостью, за которую немедленно себя прокляла: хорошо, что фотограф решит, что она просто испугалась этой развороченной рваной раны на горле Северуса, этих напившихся его кровью до черноты досок, этого стоящего в воздухе ржавого запаха. До тех пор, пока не сказала «пойдём отсюда, Джим, „Пророк“ всё равно не напечатает такие снимки». Пока не наплевала на все возможные и невозможные сенсации этого дня, вернувшись в Лондон и сняв в «Дырявом котле» тот самый номер, в котором они со Снейпом встретились в последний раз — дурацкий, бессмысленный, слишком сентиментальный для Риты Скитер жест.

Она без движения пролежала в гостиничной — единственной их общей — постели до самого вечера, а потом тщательно привела себя в порядок и отправилась на Косую, в редакцию «Обскуруса», где подписала договор на написание новой книги. Потому что не знала, чем ещё себя занять — и потому что единственным Ритиным способом бороться с вещами, которым она предпочитала не давать определений, всегда оставалась работа.

— …И давайте впишем название книги, — перо клерка замерло над пергаментом с договором. — Хотя бы предварительное.

— О, ну почему же предварительное, дорогой, — отозвалась Рита и заставила себя улыбнуться самой хищной, самой скитеровской из своих улыбок. — Я назову её «Северус Снейп: сволочь или святой?».