Мистер Вард (джен)

Больница святого Мунго ночью, как и любая другая больница, даже магловская, — это отдельный мир. Со своими правилами, приметами, ритмом и людьми. Днем она гудит, как растревоженный улей: снуют целители, стонут больные, плачут родственники. А ночью все замирает. Остаются только длинные, тускло освещенные коридоры, тихий скрип полов, и дежурная смена, которая бродит по этому царству сна и боли, как призраки.

Меня зовут Август. После стажировки в палате Дай Луэллин меня отправили на пятый этаж. Ночным целителем. В отделение для лечения разных недугов, вызванных заклятиями. Здесь помогают тем, кто пострадал от магических воздействий: наговоров, несовместимых с жизнью, порчи, неправильно наложенных чар, а также тем, кто потерял рассудок из-за магии. Это если официально. На самом деле все не так. Пятый этаж — это зал ожидания. Конечная станция. Мы не лечим. Мы поддерживаем. Ухаживаем. Ждем. И те, кто работает здесь достаточно долго, учатся не задавать лишних вопросов.

Все началось с Мэри Пьерпонт, пожилой леди, которую доставил ее внук. Его потом из-за неправильно сработавшего заклинание опрашивали авроры. Она лежала у нас в угловой палате уже третий год. Не кома, нет. Просто… овощ. Пустой взгляд в потолок, никакой реакции на мир. Она была живым манекеном, который мы кормили через трубку, переворачивали, чтобы не было пролежней, и применяли Очищающее заклинание, когда это было нужно. Она была всего лишь частью интерьера, как старая тумбочка или торшер.

В ту ночь я был на смене с Нэнси, пожилой целительницей, которая работала в этой больнице, кажется, еще со времен ее постройки. Усталая, язвительная, но с добрыми глазами. Не удивлюсь, если она была знакома с Бонамом.

Около трех часов ночи у меня появилось странное, необъяснимое чувство. Будто температура в коридоре упала на несколько градусов. Воздух стал плотным, тяжелым. Бра над нами на мгновение мигнуло и погасло, а потом снова зажглось, но свет его стал каким-то тусклым, больнично-зеленым.

— Что-то не так, — пробормотал я.

Нэнси, не отрываясь от журнала, бросила:

— Все в порядке. Это мистер Вард на смену заступил.

— Кто? — не понял я.

— Мистер Вард, — повторила она, и в голосе ее не было ни удивления, ни страха. Только какая-то глухая, привычная усталость. — Уборщик наш. Порядок наводит.

Я хотел было спросить, что еще за целитель, которого я ни разу не видел в табеле, но в этот момент щелкнула дверь палаты Януса Тики. Она всегда была заперта, но периодически пациенты пытались выбраться оттуда. Я их не осуждаю, никому не нравится сидеть взаперти, но это делается только для их блага. Тот же Локонс, с его-то памятью, легко мог заблудиться в пустом прямом коридоре. Да и его навязчивое желание раздавать всем свои автографы несколько мешало.

Когда я вернулся через полчаса, успокоив Алису Лонгботтом, которая и пыталась открыть дверь палаты Януса Тики, Нэнси сказала:

— Все, мисс Пьерпонт отмучилась. Иди, констатируй.

Я удивился. Но виду не подал и пошел в палату.

Мэри лежала так же, как и всегда, с тем же пустым взглядом. Но она не дышала. Я проверил пульс, зрачки. Смерть наступила тихо, незаметно. Будто кто-то просто выключил рубильник.

— Устала, — вздохнула Нэнси, когда я заполнял бумаги. — Вард ее «выписал». Он таких, залежавшихся, не любит.

Я посмотрел на нее, пытаясь понять, шутит она или нет. Но она была абсолютно серьезна.

Я бы и забыл про этот разговор, списав все на старческие причуды Нэнси. Но через неделю история повторилась. Умер Агносиус Рассел. Попал к нам после нескольких оглушающих. Прямо как профессор Минерва Макгонагалл. Только профессор все-таки быстро оправилась, а мистер Рассел уже второй год у нас лежал. Хотя потихоньку начал приходить в себя — стал пальцами шевелить. И снова — та же картина. Ночь. Резкий, необъяснимый холод в коридоре. Мигание света. А под утро — тихое, мирное тело. Никакой борьбы, никакой агонии. Просто ушел во сне.

Я начал присматриваться. Прислушиваться. И я начал его замечать.

Он появлялся всегда после двух часов ночи. Высокий, очень худой мужчина в стандартной мантии целителя, которая висела на нем, как на вешалке. Он никогда не говорил. Он просто… работал. Он двигался по коридору абсолютно бесшумно. Его резиновые тапочки не издавали ни единого скрипа. Он мог появиться у тебя за спиной, и ты не услышишь его приближения.

Лица его я толком не мог разглядеть. Он всегда ходил, низко опустив голову, и на лицо падала тень. Но я видел его руки. Длинные, бледные, с тонкими, почти паучьими пальцами. Он брал ведро, швабру и начинал мыть пол. Монотонно, размеренно, от одного конца коридора до другого. Он не пропускал ни сантиметра. Его движения были выверенными, механическими. Будто он делал это уже тысячу лет.

Я пытался заговорить с ним.

— Доброй ночи. Вы новенький?

Он не отвечал. Даже не поднимал головы. Просто продолжал свою работу. Я спрашивал у других целителей. Никто не знал, кто это. Дневная смена его никогда не видела. В списках персонала его не было. Его будто не существовало. Только Нэнси на все мои расспросы отвечала одно:

— Не лезь, Август. Не твое это дело. Он — часть этой больницы. Как стены, как боль. Он всегда здесь был. И всегда будет.

Но я не мог не лезть. Я — целитель. Я привык, что у всего есть причина. Диагноз. Анамнез. А это было что-то за гранью.

Я стал за ним следить. Я заметил его ритуал. Он всегда начинал мыть пол от лифта. Доходил до конца коридора. Разворачивался. И шел обратно. А потом он останавливался. Всегда у какой-то одной палаты. Он не входил. Он просто стоял у двери, опустив голову, и чего-то ждал. Минуту. Две. А потом разворачивался и бесшумно уходил в подсобку, где хранили инвентарь. Один раз я сунулся туда следом за ним. И никого не нашел, кроме нескольких старых мантий, швабры и ведра.

А утром в той палате, у которой он стоял, всегда был покойник.

Я понял, что это не просто целитель. Это вестник. Или палач. Я не знал. Но я знал, что его появление означает смерть.

Я начал бояться ночной смены. Каждый раз, когда в коридоре становилось холодно, у меня по спине пробегал липкий пот. Я смотрел на палаты и молился, чтобы целитель Вард прошел мимо них.

Все изменилось, когда к нам доставили ее. Анну Смит. Черепно-мозговая травма, кома. Как и что произошло — непонятно. Она просто упала, по словам ее матери. Расшибла лоб, но так и не смогла прийти в себя.

Она была похожа на спящего ангела. Длинные светлые волосы, рассыпанные по подушке, тонкие черты лица. Но ее состояние было стабильно тяжелое. Может, проснется через неделю. А может, никогда.

Ее навещала мать. Тихая, убитая горем женщина, которая часами сидела у ее кровати, держала ее за руку и что-то шептала. Я видел, как она угасает вместе с дочерью.

Я не знаю почему, но эта девочка стала для меня особенной. Может, потому что она была почти ровесницей моей младшей сестры. Может, потому что в ней, в отличие от наших безнадежных стариков, еще теплилась искра. Хрупкая, едва заметная, но искра жизни. Я начал задерживаться в ее палате дольше обычного. Проверял уже давно зажившую рану на лбу, поправлял одеяло. Разговаривал с ней. Я рассказывал ей о своей жизни, о смешных случаях на работе. Я знал, что она не слышит. Но мне казалось, что это важно.

И вот, в одну из ночей это случилось.

Я сидел на посту, заполняя журнал. Около половины третьего. И я почувствовал его. Холод. Тот самый, мертвый, могильный холод, который медленно выползал из-под пола и полз по ногам. Свет мигнул. Я поднял голову.

В дальнем конце коридора, у лифта, стоял он. Мистер Вард. С ведром и шваброй.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я смотрел, как он начинает свой медленный, бесшумный путь по коридору. Вперед. Назад.

— Только не ее. Прошу, кто угодно, только не ее, — взмолился я едва слышно всем богам, которых знал и не знал.

Он дошел до конца. Развернулся. И пошел обратно. И остановился.

У палаты Анны.

Я не знаю, что на меня нашло. Ярость. Отчаяние. Чувство какой-то высшей несправедливости. Я вскочил со стула.

— Нет, — сказал я в пустоту коридора. — Не в мою смену.

Я пошел к нему. Ноги были ватными, но я шел. Когда я подошел ближе, я впервые смог разглядеть его лицо. У него не было лица. Просто гладкая, бледная, натянутая кожа. Без глаз, без носа, без рта.

Он не повернулся ко мне. Он просто стоял.

— Уходи, — прохрипел я. — Ей еще не время.

Он не шелохнулся.

Я заглянул в палату. Анна лежала, как и прежде. Но что-то было не так.

Я понял, что уговоры бесполезны. Он не понимает слов. Он понимает только свой порядок. И по его порядку ее нужно было «выписать».

Вбежав в палату, я схватил Анну за руку. Она была холодной.

— Анна! Слышишь меня? Не смей! Борись! — кричал я ей, сам не зная, зачем.

Я стал рассказывать ей все, что приходило в голову. Про море, которое она обязательно увидит. Про то, как ее ждет мать. Я тряс ее за плечи, я кричал ей в лицо. Я пытался разбудить ее. Разбудить ту искру, которая в ней еще теплилась.

Мистер Вард вошел в палату. Он встал у изножья кровати и просто смотрел на меня своим безликим лицом. От него исходил такой холод, что у меня заломило зубы.

— Она не твоя! — заорал я на него. — Она еще здесь!

И тут я сделал единственное, что мне оставалось. Я наклонился и поцеловал ее в холодный, безжизненный лоб. Как принц из сказки. Глупо. Отчаянно.

И в этот момент ее пальцы в моей руке едва заметно дрогнули.

Я замер. Мне не показалось. Они действительно шевельнулись.

Я посмотрел на мистера Варда. Он медленно, очень медленно повернул свою гладкую голову в мою сторону. Я не видел его глаз, но я почувствовал его взгляд. В нем не было злости. В нем было… удивление. Будто он, идеальный механизм, впервые столкнулся со сбоем в программе.

Мистер Вард постоял еще мгновение. А потом развернулся и бесшумно вышел из палаты.

Я выглянул в коридор. Его не было. И холод ушел. А свет над сестринским постом снова горел ярко и ровно.

Анна вышла из комы через две недели. Ее мать плакала и обнимала меня, называя ангелом-хранителем.

Я не стал ничего рассказывать.

Я до сих пор работаю на пятом этаже. Но больше не боюсь ночных смен. Я знаю, что мистер Вард никуда не делся. Он — часть этого места. Он приходит, когда гаснет последняя искра надежды. Когда человек сам отпускает свою жизнь. Он не убийца. Он — проводник. Целитель, который убирает то, что уже умерло, но забыло упасть.

Но теперь он знает, что в этом отделении есть еще один дежурный. Тот, кто будет до последнего вглядываться в каждого пациента, ища ту самую, последнюю искру. Тот, кто будет бороться за тех, кто сам уже не может бороться.

Иногда по ночам я чувствую в коридоре холод. И я знаю, что он стоит там, за дверью одной из палат. И ждет. Но он больше не заходит. Он знает, что я здесь. И что я не подпишу его «наряд на выписку». Не в мою смену.