Не проверялось на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
БЛОК I: ТЕРМОКЛИН И СУХОЙ КИСЛОРОД
Сухой прохладный воздух в куполе скафандра отдавал острым скрежетом регенерированного угля и кислым запахом озона. Внутри стального кессона диаметром метр восемьдесят стояла абсолютная, почти медикаментозная стерильность одного атмосферного давления. За обшивкой, в четырех сантиметрах от лицевого щитка из трижды закаленного оксинитрида алюминия, плотная черная вода давила на титан с силой, способной за долю секунды превратить грудную клетку любого наземного существа в мокрую ветошь.
Сэнди Чикс не видела этого давления, но чувствовала его каждым позвонком. Тяжелая гидравлическая броня «Treenet Mk-IV» отвесила её тело к центру кресла. Ремни из трехслойной кордуры впились в плечевые узлы. На левом колене с тихим клацаньем сработал трехходовой соленоид: сервопривод перешел в режим нейтральной плавучести, и в сочленениях брони тонко запели гидравлические клапаны.
Внешний корпус модуля вздрогнул.
Звук прошел не через воздух — он вклинился прямо в подошвы ботинок. Глухой, сухой треск сжимаемого металла, будто титановую сферу захватили гигантские чугунные тиски и медленно, с ритмичным скрежетом, проверяли сварные швы на сдвиг.
На стекле визора, в четырех сантиметрах от глаз, вспыхнула зеленая проекционная сетка HUD. Цифры телеметрии отбивали падение с сухой точностью баллистического вычислителя: -1480 м... -1484 м... -1491 м.
Внешний манометр, вынесенный за переборку на расстояние вытянутой руки, дрожал. Едва видимая в темноте стрелка ползла по шкале, забираясь все глубже за красный сектор.
— Внимание, — раздался в шлеме ровный, плоский, лишённый частотных колебаний голос искина модуля. Звук рождался в затылочных динамиках и гас в уплотнителях.
— Прохождение слоя резкого сдвига температур. Вход в зону термоклина.
Снаружи потемнело окончательно. Исчезли даже слабые ультрафиолетовые блики, пробивавшиеся с Поверхности. За оксинитридным стеклом развернулась звенящая, физически ощутимая абиссальная темнота.
Модуль тряхнуло.
Это не был мягкий толчок волны. Модуль врезался в границу слоев, где теплая, менее плотная вода сменялась ледяной, пересыщенной солями и промышленными минералами массой Глубины. Сфера содрогнулась, угол наклона срезался на семь градусов влево. Ремни с сухим треском натянулись, сжимая ребра Сэнди через неопреновую подкладку.
Палец в жесткой сегментированной перчатке, покрытой титановой пылью, не дрогнул. Он привычным, доведенным до автомата движением переместился по правой панели управления и щелкнул тумблером подающего клапана. Защитный колпачок зажима с легким шипением отскочил.
— Изменение газового баланса, — отпортовал искин.
— Доля азота увеличена на четыре процента. Компенсация нейронного давления в норме.
Сэнди сжала зубы. Металлический привкус соленого конденсата на губах напоминал о том, где кончается допуск инженерной прочности и начинается обычная биология. Её дыхание ложилось на внутреннее стекло визора косым прозрачным пятном, которое тут же сжиралось потоками сухой обдувки.
За обшивкой снова резанул металл. Титановый корпус «Treenet Mk-IV» принимал на себя ударную нагрузку термоклинового сдвига. Титан «дышал» — раздавались серии коротких, щелкающих импульсов, будто по внешней стороне сферы кто-то с ритмом пулемета бил стальным молоточком.
— Пройдена отметка тысяча четыреста метров, — холодно зафиксировал искин, пока цифры телеметрии скакнули к отметке -1500 м.
— Давление среды — сорок три атмосферы. Системы охлаждения в норме.
Сэнди не отрывала взгляда от манометра. Стрелка замерла точно на делении сорока трех килограммов на квадратный сантиметр. Сорок три атмосферы. Вся толща Атлантического океана стояла у неё на затылке, удерживаемая лишь допуском швов и толщиной оксинитрида.
Она медленно перевела дыхание. В груди, под тяжестью пятидесятикилограммового нагрудника экзоскелета, расширились легкие. Воздух из регенератора обжег носоглотку холодом сухого угля.
— Держи зажимы, железо, — шепнула она под нос. Голос внутри герметичного объема показался ей чужим — слишком сухим, слишком плоским, лишенным естественного эха.
— Нам еще назад подниматься.
Искин не ответил на человеческую речь. Он продолжал выводить на стеклянную гладь визора зеленые столбцы данных: градиент плотности воды, концентрация взвешенных частиц, температурный сдвиг...
Сэнди чуть подалась вперед, насколько позволяли натянутые ремни. Ее подбородок уперся в мягкий шейный валиковый фиксатор.
За стеклом, в чернильной толще, проплыла первая полоса биолюминесцентного мусора. Местная фауна где-то там, снизу, жила под этим прессом всю свою жизнь. Без титановых ребер. Без азотных регенераторов. Без инженерных расчетов Treenet.
«Дикари, — подумала она, смотря, как в темноте разгорается синеватый огонёк проплывающей мимо планктонной колонии. — Развели ржавчину, подставили жабры под сапог Мэрии и думают, что это и есть океан».
Она щелкнула тумблером левого манипулятора. За переборкой с гидравлическим урчанием выдвинулся внешний исследовательский щуп. Сервопривод на плече скафандра отозвался легким, едва заметным толчком в лопатку.
Модуль миновал термоклин и вошел в ровное, плотное течение. Тряска прекратилась. Остался только гул. Монотонный, вибрирующий на низкой частоте гул регенератора кислорода, работающего в сухой тишине стального кессона.
Выдвижной щуп за переборкой замер с глухим гидравлическим щелчком. Модуль заколебался, на секунду просел по вертикали и застыл в зоне нейтральной плавучести. Сетка телеметрии зафиксировала горизонт: точно тысяча пятьсот метров от линии зеркала.
Сэнди наклонила корпус экзоскелета вперед на пятнадцать градусов. Тяжелая титановая нагрудная пластина давнула на замки ремней; кордуровый переплет ответил натяжением, заставив неопрен пром-костюма плотнее прижаться к ключицам. До точки сброса чугунного балласта оставалось двести метров чистого спуска по вертикали.
Она протянула правую перчатку и вывела регулятор внешнего освещения на максимум.
За трехдюймовым оксинитридом алюминия вспыхнул тяжелый, направленный луч галогенового прожектора. Чернота абиссали не рассеялась — она набухла, налилась мутным, грязным фосфорно-зеленым оттенком.
В луче света стоял снег.
Он не падал так, как падает снег на Суше в январе. Этот снег шел снизу вверх и по диагонали, подхваченный придонным мезопелагическим течением. Серые, маслянистые, волокнистые хлопья гигантскими пластами проплывали мимо иллюминатора, задевая защитные решетки датчиков.
«Морской снег».
Сэнди не отрывала взгляда от этого мутного потока. Внутренний считыватель визора мгновенно отреагировал на смену прозрачности среды, выведя поверх зеленого фона строчки оптической плотности. Это была не органика чистой глубины. Не отмерший микроскопический планктон, который плавно оседает на дно в естественных условиях.
В луче прожектора кружилась заскорузлая взвесь: мелкие нити переработанного микропластика, хлопья серы, остатки нефтепродуктов и мелкая, похожая на пепел пыль сожженного технологического угля. Город снизу выбрасывал в термоклиновый слой мегатонны отходов, и эти отходы висели над Бикини Боттом плотным, разлагающимся саваном, который местная фауна привычно вдыхала своими сифонами.
Пальцы её левой руки, зажатые в тяжелую армированную перчатку, легли на металл подлокотника. Клац-клац-клац-клац. Чеканный, быстрый, маршевый ритм. Четыре удара в секунду. Старая привычка из учебного центра Treenet в Техасе, позволявшая удерживать пульс в норме, когда приборы начинали показывать отклонение от регламента.
Правая рука сжала рукоять манипулятора.
По металлической стойке управления прошла мелкая, высокочастотная дрожь. Внешний заборник пробы, выдвинутый за корпус модуля, преодолевал сопротивление сорока пяти атмосфер, втягивая порцию фосфорно-зеленой жидкости в химическую микро-камеру.
Сэнди большим пальцем нащупала утопленную клавишу на правом лезвии экзоскелета и давила на нее до щелчка.
— Запуск спектрометрического анализа, — отозвался искин. В затылочных динамиках зашипел наводящий сигнал.
— Термическая деструкция образца.
Внутри правого наплечника с тихим пшиком сработал пневматический клапан. В шлем пробился едва уловимый, фантомный запах — технический отголосок микро-вспышки в лаборатории скафандра. Пахло перегретой серой, тухлой желчью и каленым железом.
Визор мигнул. Зеленый цвет графиков сменился спектральными линейками.
Первая полоса: Сульфиды. Концентрация превышена в шестьдесят раз.
Вторая полоса: Органофосфаты. Токсичные остатки промышленных растворителей, используемых при кустарной переработке человеческого мусора.
И на самом краю шкалы, в зоне высоких молекулярных масс, вспыхнул плотный, тяжелый пик, выходящий за пределы стандартных армейских классификаторов.
Сэнди замерла. Маршевый ритм пальцев на подлокотнике оборвался.
Пик пульсировал темно-ятарным цветом. Сложная белковая цепочка. Глубоководный медузовый фермент, пропущенный через жесткую термическую обработку и соединенный с синтетическим нейролептиком.
— Обнаружены следы органофосфатов и неочищенного медузового фермента, — сухой, ровный голос искина произнес слова без единой интонации.
— Концентрация превышает норму Суши в двести раз. Индекс биологического разложения среды — критический.
Сэнди подалась вперед еще на пару сантиметров. Ее визор почти коснулся холодного стекла иллюминатора. В месте прикосновения оксинитрид мгновенно запотел от тепла ее дыхания и тут же очистился под струей обдува.
Отвращение резануло по нервам. Чистое, инженерное отвращение сухопутного специалиста, привыкшего к стерильным лабораториям и технологическим допускам. Эта взвесь снаружи была не просто грязью. Это был химический маринад. Город внизу питался этим ядом, пропитывал им свои пористые тела, выстраивал из него свои кости и хитин, а затем выбрасывал его обратно в воду через выхлопные трубы Даунтауна.
Но под отвращением, где-то глубже, вспыхнул сухой, колючий азарт.
Янтарный пик на спектрометре был доказательством. Проба подтверждала закрытые депеши Совета Директоров. Синдикат Юджина Крабса действительно поставил на поток производство биохимического агента. Энзим-К существовал. Он находился прямо здесь, в этой мутной воде, растворенный в миллионах литров промышленных стоков.
— Они здесь не живут, — шепнула Сэнди в чашку микрофона. Голос прозвучал хрипло, озон из регенератора сушил связки.
— Они здесь гниют в собственном маринаде.
Искин не зафиксировал метафору, внеся реплику в бортовой журнал как неидентифицированный голосовой шум.
Сэнди отпустила клавишу спектрометра. Зеленые графики на стекле погасли, уступая место сетке навигационного сонара.
Внизу, в двухстах метрах под брюхом спускаемого модуля, черная пустота постепенно заполнялась едва заметным, дрожащим фосфорным свечением. Бикини Боттом ждал ее. Сектор за сектором. С его ржавыми консервными башнями, подпольными лабораториями и фауна-населением, которое, как она искренне верила, даже не понимало, в какой именно химической петле затянуты его жабры.
Она положением туловища сместила центр тяжести экзоскелета назад. Ремни кресла щелкнули, фиксируя броню в исходном положении.
— Подготовка к сбросу главного балласта, — произнесла она жестко, стирая с губ металлический привкус конденсата.
— Вывести зажимы на ноль.
Подглава 1.2: «Вспышки ядовитого неона»
Сброс замков отозвался в ступнях коротким сухим ударом.
Направляющие полозья внешней платформы приняли массу модуля. Сфера скользнула на три метра вперед и замерла в захватах удерживающей рамы на самом краю абиссального сброса. Цифры на визоре отбили окончательную точку остановки: -1600 м.
Сэнди не отрывала правой руки от рукояти манипулятора. Пальцы левой ноги в тяжелом неопреновом чулке нащупали скошенную рифленую педаль разблокировки донного люка.
Она давила на металл всей массой левой ноги, включая вес нижнего гидравлического сегмента. Педаль поддалась не сразу — пятисантиметровый засов, забитый застоявшейся морской солью, стравился с тяжелым металлическим визгом. Наплечные клапаны скафандра ответили затяжным, высоким свистом стравливаемой гидравлической жидкости.
Створки нижнего защитного кожуха ушли в пазы.
Глухой акустический фронт ударил в днище модуля. Это был не шум воды — сквозь пол, сквозь трехдюймовый титан и стальной каркас кресла пробился низкочастотный утробный гул. Он вибрировал на частоте около тридцати герц, заставляя дрожать зубы в зажатых челюстях. Снизу, из темноты, работали тяжелые городские турбины, прокачивающие тонны мазута и донного ила через центральные магистрали Даунтауна.
Сэнди накренила туловище вперед под углом в сорок пять градусов. Визор уткнулся в нижний наблюдательный сектор.
До первых построек оставалось четыреста метров чистого падения по вертикали.
Внизу, пробивая зеленую взвесь «морского снега», разворачивался Даунтаун.
Это был не город в инженерном понимании Treenet. Это была циклопическая свалка вторичного металлопроката, спрессованная и зафиксированная под давлением ста шестидесяти атмосфер. Жилые башни уходили вверх кривыми, просевшими цилиндрами — сотни проржавевших человеческих автомобильных глушителей, пятидесятигаллонных масляных бочек и помятых консервных банок, нагроможденных друг на друга в хаотичном беспорядке.
Металл был мертв, но его каркас пожирала органика. По ржавым бокам цистерн ползли живые коралловые губки — плотные, белесые, похожие на опухоли наросты, которые врастали кремниевыми иглами в листовую сталь, скрепляя конструкции вместо сварных швов.
А поверх этого коррозийного ада сияла биолюминесцентная сетка.
Вдоль кавитационных магистралей, прорубленных прямо в скальной породе, тянулись гигантские стеклянные трубки. Внутри этих вакуумных кабелей, бьясь о стенки в постоянных судорогах, плавали запертые электрические медузы. Их био-ток, снятый контактными электродами, заливал улицы ядовитым, пульсирующим светом — бирюзовым, кобальтовым, фосфорно-фиолетовым. Свет не рассеивался в мутной воде, он висел над трущобами плотными, слоистыми пластами, высвечивая вывески из гнутых ржавых труб.
На верхних ярусах глушителей, на шпилях из согнутых судовых опор, темнели тики-маски. Вытесанные из базальта уродливые морды с разинутыми ртами скрывали внутри себя объективы муниципальных камер слежения. Исковерканные линзы медленно поворачивались вслед за течениями, поблескивая в неоновом свете.
Сэнди прижала пальцы к подлокотникам.
Её глазные диски сузились. Внутри скафандра пахло сухим озоном, но перед глазами стоял этот физически осязаемый вид разлагающегося железа. Инженерная школа Техаса у неё в затылке настойчиво требовала рассчитать вектор обрушения этих башен. Конструкции держались на соплях, на кораллах, на гидростатическом давлении, которое само впрессовывало один кусок мусора в другой.
Но они стояли. Они выстроили логистику. Они протащили кабели, запитали освещение от живых организмов и заставили эту абиссальную индустрию работать на износ.
— Они скрепили наш мусор своими костями, — проговорила Сэнди. Голос внутри шлема прозвучал сухо, с едва заметным хрипом. Она переключила тумблер мембраны связи, но не отправила реплику в эфир.
— Это не город. Это свалка под гидро-прессом.
Искин в затылке безмолвствовал, фиксируя координаты высотных точек.
Неон снизу не грел. Он был холодным, трупным свечением запертых в стекле медуз, отдающих свою жизнь ради того, чтобы эти ржавые банки сияли во тьме. Ни один чиновник Мэрии, ни один владелец этих башен не заботился о том, сколько органики сгорит в трубах за эту ночь. Главное — сетка горела. Главное — поток воды в магистралях не останавливался.
Сэнди медленно сняла ногу с педали разблокировки. Металлический засов донного люка встал на стопор с сухим, тяжелым КЛАНГ.
Платформа под брюхом капсулы качнулась. Направляющие зажимы начали расходиться.
Рука в граненой перчатке легла на полированный стальной рычаг аварийного сброса шлюзового затвора.
Сэнди не сжимала пальцы до белизны суставов — сухой расчет научного оперативника Treenet исключал лишнее мышечное напряжение. Индекс гидравлического сопротивления скафандра на запястьях находился в желтой зоне. Под неопреновым подшлемником, вдоль линии челюсти, выступила мелкая испарина. Воздух из углекислотного фильтра обжигал сухостью, в горле горчила соленая окалина.
Тормозные дюзы модуля дали короткий гидро-выхлоп.
За оксинитридным стеклом вода мгновенно закипела. Белая пена микро-пузырей рванулась вверх вдоль бортов, смешиваясь с падающим «морским снегом». Серые волокнистые хлопья детрита и микропластика, подхваченные гидравлической воронкой двигателей, закружились хаотичными вихрями, срезая видимость до пары метров.
Капсула зависла в десяти сантиметрах от стальных опор Пирса №1.
Внешний осветитель выхватил из мутного кипятка обросшие ракушечником сваи. Сталь опор под водой казалась изъеденной черной оспиной — следы коррозии грызли металл десятилетиями. По поверхности густой, почти стоячей портовой воды гуляла тонкая, переливчатая пленка отработанного мазута.
Надолбы причала огрызались фосфорно-янтарными вспышками посадочного маяка. Свет бился в стекло визора ровными, пульсирующими интервалами: вспышка — полсекунды темноты — вспышка.
Сэнди подобрала ноги под себя, упираясь каблуками тяжелых гидравлических ботинок в ребристый настил кабины. Масса экзоскелета в триста килограммов требовала точной центровки. Стоило гравитационному зажиму отпустить модуль, как вес брони внутри замкнутого объема скафандра должен был перераспределиться на опорные суставы.
Шлем передал сейсмо-пеленг.
Слух зафиксировал не звук — телесный импульс. Внешние сенсоры скафандра зарегистрировали окончательный сброс остаточной плавучести.
БУМ.
Посадочные лапы модуля рухнули на ракушечниковый бетон причала.
Стальные опорные сваи Пирса №1 содрогнулись. По стальным несущим балкам дока прошел концентрированный акустический удар. От закипающей у раскаленных дюз воды вверх поднялся пучок пузырей, а закружившиеся воронкой хлопья «морского снега» взбились в мутный серый вихрь, застилая сигнальные огни маяка.
Сэнди согнула локти, компенсируя инерцию посадки. Наплечные титановые сегменты скафандра ответили коротким металлическим лязгом. Давление в шлюзовой камере скакнуло на две десятых атмосферы.
— Давление контакта зафиксировано, — прозвучал в затылочных динамиках ровный голографический голос искина.
— Отклонение от горизонтали — ноль градусов три минуты. Модуль на грунте.
Пальцы на рычаге сжались. Стальной Засов внутри переборки сдвинулся на два сантиметра, открывая клапаны забора внешней среды.
— Фиксация завершена, — произнесла Сэнди, и ее голос прошел через глухую мембрану внешней связи с сухожильным хрустом уплотнителей.
— Пошла вода в шлюз.
Внешний гидро-акустический импульс, порожденный ударом трехтонного титанового модуля о сваи терминала, ушел из точки контакта.
Сейсмическая волна от разряда посадочных лап не застряла в мазутной портовой воде. Она вклинилась в растрескавшийся ракушечниковый бетон причала, пробила ржавые стальные сваи и пошла вглубь — в монолитную базальтовую жилу, на которой стоял весь муниципалитет.
Волна рванулась по твердой породе со скоростью тысячи четырехсот пятидесяти метров в секунду.
Она миновала глубоководные коллекторы Промышленного сектора, заставив на долю секунды вздрогнуть осадочные трубы «Помойного Ведра», прошла под фурнитурой жилых глушителей Даунтауна, срезала угол у Конч-Стрит и накрыла восточный холм.
В трех километрах от порта, в глухом броне-кабинете «Красти Краб», стояла звенящая тишина.
Акустический фронт вошел в фундамент здания, поднялся по дубовым несущим балкам и отозвался короткой, сухой вибрацией в гнутом стальном шпангоуте, к которому прижимался затылком Юджин Крабс.
БЛОК II: РЖАВЧИНА И ЖЕЛТЫЙ ЭНЗИМ
Толчок прошёл сквозь трехдюймовый дубовый настил стола и вклинился прямо в зазубренную подушечку правой клешни.
Юджин Крабс не сдвинул ладонь с места. Волокна переработанного корабельного шпангоута, пропитанные тридцатилетним слоем машинного масла и въевшейся солью, передали сейсмический импульс с сухой, безупречной точностью. Сейсмо-волна пришла с запада. Слишком ровная для естественного сдвига породы, слишком плотная для обвала в сухих шахтах Каменного Дно. Масса не меньше трех тонн. Скорость прохождения по базальтовой жиле — не меньше тысячи четырехсот метров в секунду.
Стыковка. Тяжелый железобетонный удар в сваи Пирса №1.
В трех сантиметрах от его левой клешни стопка пятиникелевых монет отозвалась едва слышным, тонким металлическим дребезгом. Верхний диск сдвинулся по засаленному дереву на полмиллиметра и замер.
Глаза-стебельки вытянулись вверх и вправо на предельные пятнадцать сантиметров. Срединные мускульные тяги судорожно натянулись, сдвигая зрачки-бусины в сторону западной бревенчатой стены кабинета. Левый стебелек дрожал — мелкая, частая вибрация не прекращалась уже два года, с тех пор как воспаление перекинулось на зрительный нерв.
В кабинете пахло старым, въевшимся в деревянную обшивку мазутом, перекаленным медузовым жиром и острым, тяжелым душком разлагающегося хитина.
Источник пахнул прямо от его собственного левого плеча.
Под синей парусиновой робой с оборванными офицерскими пуговицами, на самом стыке панцирных пластин, бушевал некротический зуд. Крабс медленно поднес левую клешню к воротнику. Заскорузлые зазубрины на внутреннем крае зажима впились в ткань, прорвали истертые нити и с хрустом задели белесый, изъеденный язвами струп.
Хруст-хруст.
Под клешней созрела и лопнула очередная гнойная капсула. На грубую парусину кителя проступило темное влажное пятно — кисловатый, отдающий серой и каленым железом некротический экссудат. Патология жрала экзоскелет изнутри. Заболевание, подхваченное в сырых окопах у Черной Слизень, когда дозировка сырого Энзима-К в солдатских пайках превышала все мыслимые инженерные нормы, медленно превращала его хитиновый панцирь в хрупкую, крошащуюся труху.
Боль резанула до самого нервного узла. Крабс вдавил зазубрину клешни глубже в язву, глуша некротический прострел еще более сильной, точечной механической болью. Зубы в глубине ротового сифона сжались с сухим щелчком.
За его спиной, в двух с половиной метрах по прямой, стояла главная сейфовая дверь. Двухсотмиллиметровая литая сталь. Двойной каленый засов. Внутри, за обшивкой из асбеста и сухой сосновой стружки, лежала титановая колба с концентратом.
Паранойя ветерана-интенданта, отточенная за годы приграничного конфликта, не знала промежуточных состояний. Импульс с Запада был чужим. Не рыбы. Не плоские катерные капсулы контрабандистов. Такой удар по свам дает только сухой титан, сброшенный с Поверхности.
Treenet. Сухопутные крысы снова прислали железо.
Правая клешня, до этого неподвижно лежавшая на дубе в десяти сантиметрах от монет, сдвинулась. Зазубренный край клешни поддел верхний никелевый диск из стопки. Металл отозвался привычным, сухим холодом. Крабс прижал монету к столу и медленно, с усилием проволочил её по дубу на пять сантиметров к себе.
Скр-р-р.
Звук трения никеля о промасленный дерево заглушил внутренний гул воспаленного нерва. Перекатывание монет удерживало рассудок. Покуда диск был под клешней, покуда толщина стали за спиной составляла двести миллиметров, капитал был цел. А покуда был цел капитал, раковая язва на плече не имела значения. Вся его жизнь, вся выжатая из доков гемолимфа, все неоплаченные сверхурочные часы этого желтого пористого дурака на кухне — все это трансформировалось в плотную, тяжелую массу металла за сейфовой дверью.
Любой, кто приходил с Запада, с Востока или сверху, с Поверхности, приходил за одним и тем же. Они пришли забрать его маржу. Они пришли расковырять его сейф и вычерпать золотистую слизь Энзима-К из инжекторов.
Глаза-стебельки медленно втянулись на пять сантиметров назад, к самому панцирю, прячась под надбровные хитиновые навесы. Левый глазок замер, зафиксировав угол в сорок пять градусов — направление на главный входе в заведение.
— Опять железо с неба валится... — хриплый, прокуренный, сорванный годами командного вопля бас пробился сквозь забитый слизью дыхательный сифон.
Крабс накренил туловище вперед. Синяя роба на спинных пластинах натянулась с треском, ткань впитала новую порцию желтовато-синего ихтиора.
Он поднял никелевую монету над столом, сжал её в клешне с такой силой, что дубовая столешница под его локтем скрипнула, и выпустил диск обратно на стопку.
КЛАК.
— Ничего... — прохрипел он в темный угол кабинета, где у пола проходила чугунная труба запальника.
— За посадку в моем порту они все равно заплатят. До последнего цента заплатят.
Вентиль горячего водовода под полом глухо стукнул. Главная жарочная плита на кухне начала набрирать рабочую температуру.
Узкий технологический лаз под кухонным блоком не превышал метра в ширину. Влажные, покрытые мокрой соленой ржавчиной стены из листового железа сжимали плечи Юджина Крабса с обеих сторон. Каждое движение подвального сырого воздуха отзывалось на заскорузлой парусине его робы тяжелым трением, а левый край панциря с глухим, костяным скрежетом задевал заклепки напорной магистрали.
Здесь, на глубине трех метров под уровнем пола ресторана, воняло совсем иначе, чем в кабинете.
Запах сырого, неочищенного Энзима-К висел в пространстве лаза плотной, почти осязаемой взвесью. Он был ядовито-сладким, приторным, с явным оттенком тухлого медузового белка, каустической соды и горького синтетического нейролептика. Этот концентрат не проникал в дыхательный сифон — он оседал на слизистой горла густой, тяжелой маслянистой пленкой, оставляя на языке устойчивый металлический привкус меди.
Чугунный распределительный узел выступал из стены массивным темным наплывом. Под углом в девяносто градусов от него уходила вниз, прямо в каменную толщу рифа, инжекционная труба высокого давления.
В глубине, под базальтовой жилой, ритмично и тяжело били поршни подземного хранилища.
Гр-р-р... КЛАК. Гр-р-р... КЛАК.
Каждый забор сырого концентрата отдавал в ступни Крабса коротким гидро-ударом. Труба вибрировала, со стенок чугунного узла срывались и падали в грязь крупные, нагретые капли конденсата.
Крабс шагнуть ближе, боком протискиваясь между магистралью и стальным шпангоутом. Левая клешня, все еще немеющая от некротического прострела в плече, безвольно висела вдоль туловища, задевая засаленный край робы. Вся нагрузка легла на правую.
Зазубренный край правой клешни обхватил массивный латунный маховик точной регулировки. Металл маховика был горячим — внутренний концентрат прогревался отпаренным водоводом жаровни до сорока градусов, чтобы снизить вязкость маринада перед подачей в форсунки.
Глаза-стебельки вытянулись на восемь сантиметров вперед и прижались короткими линзами прямо к заляпанному маслом мерному стеклу инжектора.
С той стороны стекла, за толстым слоем кварца, пульсировала темно-золотистая, густая, как жидкий янтарь, масса.
Индикатор давления показывал три с половиной атмосферы. Магистраль подавала концентрат из нижних резервуаров прямо в кухонные ванны, где мариновался фарш из прессованного планктона.
Крабс затаил дыхание. Сифон на груди судорожно сожрался, не пропуская в легкие сладковатые пары яда.
Дозировка была наукой, выжженной в его памяти еще во времена службы в интендантском корпусе у Черной Слизень. Ошибешься на полпроцента в сторону уменьшения — и рабочие из доков, купившие бургер на последние никели, не получат своего синаптического толчка. Они почувствуют истинный вкус гниющего планктона, разоберут зубами костную муку в фарше и увидят, в каком проржавевшем, вонючем мешке их заставляют отдавать свои монеточки.
Ошибешься на полпроцента в сторону увеличения — и нейролептик выжжет их гидростатические нервы за три недели. Они начнут падать прямо у кассовой лодки, а Мэрия завалит «Красти Краб» исками за несанкционированную утилизацию биологического мусора.
Маржа требовала идеального баланса между искусственной эйфорией и медленной, незаметной деградацией.
Правая клешня на маховике подалась влево. Латунь заскрипела, преодолевая сопротивление заскорузлой графитовой набивки.
Скр-р-чик.
Мерное стекло заполкало медленнее. Темно-золотая струя в кварцевом цилиндре сузилась на долю миллиметра. Вязкий концентрат пошел в инжектор солевого накопителя тонкими, счетными каплями.
— Еще три капли на бочку... — прохрипел Крабс в темноту лаза. Голос прозвучал глухо, срезанный узким пространством между железными стенами.
— Достаточно, чтобы они забыли про свои дырявые крыши... но не настолько много, чтобы вытекли мозги.
Он замер, наблюдая, как золотистая капля отрывается от латунного сопла и растворяется в масляной эмульсии.
В глубине панциря, за некротической болью и сухими расчетами, на секунду вильнул короткий, липкий стыд. Он подсадил весь муниципалитет на эту био-иглу. Каждая монета в его сейфе была выжата из органики, которая не могла прожить без его бургеров и двух суток, не скатываясь в Абиссальную Ломку.
Но стыд мгновенно сгорел, вытесненный образами с Поверхности. Перл. Дочь кашалота в её бронированной комнате. Пятьсот долларов на новые ткани. Тонны планктона, которые её растущий организм сжирал каждую неделю. Чтобы удержать кита в мире мелких рыб, нужна была не мораль. Нужна была бесперебойно работающая гидравлическая машина.
— Капитализм — это точность, малец, — шепнул он несуществующему собеседнику, подтягивая затяжную гайку маховика до упора.
Жидкий янтарь в мерном стекле потек ровной, стабильной жилой. Насос в глубине сменил ритм, переходя на рабочий режим дневной смены.
Крабс выпрямился, насколько позволял низкий потолок лаза, и вытер испачканную в мазуте клешню о синее сукно робы. Верхние жаровни кухни над его головой уже отдавали сквозь перекрытие первым сухим, каленым жаром.
Подглава 2.2: «Сейфовый засов»
Шаг из сырого узкого лаза обратно в полумрак кабинета отозвался сухим хрустом натянувшейся парусины на лопатках.
Юджин Крабс не стал вытирать гемолимфу с плеча. Он миновал массивный дубовый стол, не взглянув на оставленные монеты, и остановился у затылочной стены броне-кабинета.
Тридцать сантиметров. На таком расстоянии перед его глазами-стебельками стояла главная сейфовая дверь.
Двухсотмиллиметровый монолит литой броневой стали, снятый с затонувшего человеческого крейсера, врастал в базальтовую жилу фундамента. Сталь была холодной — от двери веяло застойным, подвальным холодом, выдуваемым из глубоких технологических пустот рифа. По затертой, покрытой мелкой сеткой царапин поверхности гулял одинокий луч тусклой лампы, запертой под потолком в проволочную сетку.
Крабс поднял правую клешню на уровень груди.
Зазубренный край клешни обхватил массивный диск кодового замка. Чугунный лимб был истерт сотнями тысяч прикосновений: гравированные цифры от нуля до девяноста девяти почти сравнялись с темным металлом.
Пальцы замерли. Внутри двухсотмиллиметровой стальной толщи приглушенно, с сухим машинным шелестом встали на исходные позиции первые секретные диски.
Скр-р-чик.
Крабс повел лимб вправо. Металл подавался с упругим,вязким сопротивлением — внутренности замка плавали в густом армейском солидоле. Правая клешня ловила каждый внутренний сдвиг не слухом, а проприоцепцией: короткий, еле заметный микро-удар передавался через хитиновый панцирь прямо в плечевой сустав.
Десять... одиннадцать... двенадцать... тринадцать...
КЛАК.
Первый засов ушел в паз.
Трапециевидные мышцы на спине Крабса напряглись. Синяя парусиновая роба треснула по шву под левой лопаткой, пропуская новую порцию некротического гноя. На лбу, прямо между хитиновыми надбровными дугами, выкатилась и медленно поползла вниз одинокая, густая капля синеватой гемолимфы. Она щекотала кожу, но он не сдвинул левую клешню, чтобы ее стереть.
Лимб пошел влево. Медленно. Смертельно точно.
Восемьдесят пять... восемьдесят шесть... восемьдесят семь...
КЛАК.
Второй ригель зашел в фиксатор на цифре восемьдесят восемь.
Внутренний блокиратор вакуумного зажима стравился с шипением. Двухтонная стальная плита просела на петлях на полмиллиметра и подалась вперед. Из щели шириной с палец на Крабса дунуло стерильным, ледяным, застойным воздухом, в котором не было ни капли портового мазута.
Крабс обхватил край двери клешней и потянул на себя. Металл пошел плавно, без единого скрипа — смазанные петли выдержали массу.
Из глубины сейфа вырвался тонкий, сфокусированный луч встроенной подсветки.
В центре глубокой, обшитой асбестом ниши, на массивной стальной подставке, стояла титановая колба. Тридцатисантиметровый цилиндр из матового авиационного титана с герметичным нажимным замком на горловине. По центру колбы шло узкое кварцевое окно.
Внутри окна, в полной неподвижности, сияла кристаллическая эссенция.
Это не был жидкий маринад из подвала. Это был чистейший, концентрированный биохимический субстрат — исходный матрикс Энзима-К. Он не тег: он лежал прозрачным, янтароподобным кристаллом, излучающим едва заметное золотистое свечение.
У Крабса перехватило сифон.
Зависимость муниципалитета держалась не на подвальных бочках. Она держалась на этой титановой гильзе. Пропади эта колба — и «Красти Краб» рухнет за двое суток. Без исходного матрицы соус потеряет синаптическую силу, а у сотни тысяч рыб в Даунтауне и доках начнется Абиссальная Ломка. Они не просто перестанут платить — они разнесут ресторан на куски, сжуют его дубовые балки и выпьют его гемолимфу из пробитого панциря.
Паническая, ледяная незащищенность перед грядущим днем резанула по затылку сильнее некротической язвы. Но вслед за ней, едва глаза-стебельки зафиксировали целостность кварцевого окна, накатила тяжелая, маниакальная волна покоя.
Рецепт был здесь. Секрет был заперт. Монополия стояла на своем фундаментальном месте.
Крабс подался туловищем вперед, сокращая тридцать сантиметров разделявшего их пространства. Его ротовой сифон коснулся ледяного, пахнущего сухой сталью титана колбы.
Чмок.
Прикосновение оставливало сухой, влажный след на холодном титане.
— Спи, моя девочка... — прохрипел он в глубину сейфа, и его заново натянувшиеся глаза-стебельки выгнулись дугой.
— Покуда ты здесь, Перл будет носить шелк... а Планктон будет жрать дерьмо.
Он начал медленно отступать назад, чтобы затворить дверь, но в этот момент луч внутренней подсветки сместился вниз, на самое дно ниши.
Там, на черном истертом бархате, отдельно от титановой подставки и вдали от главных учетных книг, лежали три предмета.
Три старые, потемневшие от времени и соленой сырости медные монеты. Двадцать центов, двадцать пять центов и двадцатидвухцентовый медно-никелевый диск армейского образца времен Первой Сухопутной.
Ровно шестьдесят два цента.
Крабс замер. Его правая клешня, уже собравшаяся затворить стальной монолит, на секунду зависла над кодовым диском.
Медные диски не блестели. Они лежали в углу сейфа как древний, невыплаченный налог, который когда-нибудь придется отдать за право владения всем этим деревянным мешком. Заберите у него все монеты Даунтауна, заберите его выручку — но эти шестьдесят два цента на дне бархата трогать было нельзя. Они были залогом. Символом цены, которую он уже назначил за свой капитал.
Крабс судорожно сжал клешню, пряча взгляд от медного блеска, и толкнул двухтонную дверь вперед.
БУМ.
Засов встал на место. Лимб закрутился вправо, сбивая комбинацию: четырнадцать... восемьдесят восемь... ноль.
Щелчок блокиратора отрезал луч света, погружая броне-кабинет в привычный, спасительный полумрак.
Клешня сжалась на ручке тяжёлой дубовой двери. Двухтонный стальной засов окончательно встал в пазы, срезав узкий луч сейфовой подсветки. Кабинет снова погрузился в сухой, пропитанный отработанным мазутом полумрак.
Юджин Крабс не задерживался у сейфа. Он сделал три шага вправо, огибая угол тяжелого стола-шпангоута, и толкнул бедрами низкую стальную калитку, ведущую из бронированного узла прямо на кухню.
Здесь пахло иначе.
Из глубины заготовочного отсека веяло мокрой солью, застоявшимся маринадом и холодной, непрогретой с ночи чугунной пылью. Высокий, трехдюймовый настил главной жарочной плиты выступал из стены по центру кухни. Полметра до чугуна. Массивный маховик подачи жидкого топлива из подвальной магистрали находился на уровне пояса — шершавое латунное колесо с выбитыми на ободе насечками.
Крабс остановился в пятидесяти сантиметрах от передней панели.
Левое плечо снова прострелило некротической болью, когда роба натянулась при развороте корпуса. Он проигнорировал вспышку, перенеся массу тела на правую гидравлическую опору. Правая клешня опустилась на маховик, зазубренный край легающего зажима лег точно в фиксационный паз.
Скр-р-р.
Вентиль пошел вправо. Графитовая набивка сальника внутри трубы подалась с тугим, чавкающим звуком.
В глубине чугунного корпуса плиты с щелчком сработал гидро-клапан. По трубе протяжно, низко запел открываемый поток. Концентрированный медузовый газ, обогащенный добавками для повышения температуры горения, хлынул в распределительную гребенку под трехдюймовым настилом.
Крабс вытянул левую клешню и с силой вдавил тяжелый стальной шток пьезо-поджига.
КЛАК.
Сухой, щелкающий удар пьезо-элемента отозвался точечной искрой в глубине горелки. Жар ударил в лицо мгновенно — сухой, палящий импульс расширяющегося воздуха, от которого глаза-стебельки судорожно сжались и на сантиметр втянулись под хитиновые надбровные навесы.
ФУ-У-УМ.
Под чугунной плитой вспыхнул ровный, плотный ковер синего пламени.
Синий огонь гудел в замкнутом объеме жаровни, выбиваясь сквозь технологические щели тонким, ярко-голубым свечением. Термо-элементы под плитой наливались сухим светом. Сначала темным, едва заметным в полумраке кухни, но уже через тридцать секунд матовый трехдюймовый чугун в центре настила начал слегка светиться темно-бордовым, каленым оттенком.
Крабс поднял правую клешню и занес ее над плитой. Поверхность чугуна находилась в двадцати сантиметрах снизу.
Тепловой поток поднимался вверх плотной, физически ощутимой колонной. Воздух над жаровней искажался, преломляя силуэты стальных вытяжных раструбов на потолке. Жар обжигал нижний край хитинового панциря, заставляя запекаться капли некротического гноя, проступившие на синем сукне кителя.
Норма. Четыреста градусов по шкале. Маринад на таком чугуне сворачивался за сорок секунд, запирая все соки внутри планктонного фарша и превращая биохимическую добавку в единую с мясом массу.
Крабс повернул вентиль еще на четверть оборота, фиксируя тягу.
Густой, низкочастотный гул зажженных форсунок прошел сквозь корпус плиты. Чугунный настил весом в полтонны начал вибрировать, передавая кинетический импульс вниз, в массивную стальную станину, врощенную в каменную подушку фундамента ресторана.
Огонь пошел по трубам.
Плита была не просто кухонным прибором — она являлась вершиной гидравлической и тепловой сети заведения. Внутренний сброс избыточного давления горелок уходил прямо в чугунный коллектор городского водовода, скрепленный с фундаментом «Красти Краб».
Крабс опустил клешню, слегка провел зазубриной по каленому краю жаровни, оставляя на темно-бордовом чугуне короткую серую полосу, и хрипло откашлялся.
— Огонь пошел... — выговорил он в гудящий жар плиты. Голос прозвучал сухо, с железным отзвуком.
— Пора разбудить этого желтого психа. Пусть встает за лопатку.
Запоры жарочного блока гудели, набирая полную мощность рабочей смены.
А под фундаментом ресторана, в темной глубине базальтовой породы, вибрирующий тепловой и акустический удар от зажегшихся форсунок главного гриля вырвался в трехдюймовую чугунную магистраль городского водовода. Низкочастотная волна рванулась по закопанной в грунте трубе, прошла три километра на север по центральной ветке Даунтауна, пробила песчаную подушку Конч-Стрит и ответила мелкой, ритмичной дрожью в сухих сосновых половицах и базальтовом основании дома-ананаса Губки Боба.
БЛОК III: РИТМ И ПОРИСТАЯ СИНЕСТЕЗИЯ
Тонкий низкочастотный импульс прошел сквозь базальтовую подложку фундамента, поднялся по сосновым волокнам центрального ствола и вошел в бамбуковые рейки кровати.
Пять сантиметров сухой древесины, разделявшие его пористую спину и половицы, сжались до микрона.
Губка Боб не двигался. Пористая синестезия его тела принимала сейсмический сигнал без искажений. Тридцать герц. Ровная, глубокая частота розжига главного запальника «Красти Краб», прошедшая три километра по чугунному коллектору водовода. Волна прошла сквозь нижние слои коллагенового матрикса, отозвалась легким натяжением кремниевых спикул у основания шеи и угасла в центральных дыхательных сифонах.
Плита зажглась.
В спальне на втором этаже дома-ананаса стоял мягкий, слоистый сумрак. Круглое стекло иллюминатора выхватывало из темноты слабый, холодный аквамариновый свет заокской воды. За окном, в глубоководном покое раннего утра, плавно и непрерывно кружились серые хлопья Морского Снега — оседающий на Конч-Стрит пром-осадок Даунтауна.
Боб открыл глаза.
Чистая, глубинная синева его глазных дисков мгновенно сфокусировалась на темно-янтарном пятне сухой бамбуковой балки под потолком. За ночь его пористое тело впитало полтора литра стоячей, обессоленной воды из комнатной системы гидратации. Рефлекс сработал до того, как мысли сложились в первую фразу.
Сквиш... Сквиш... Сквиш...
Поры на щеках и вдоль ребер последовательно, сверху вниз, начали сокращаться. Мелкие мышцы коллагенового каркаса выжимали застоявшуюся за ночь влагу, выталкивая ее через боковые сифоны. Прозрачные, тяжелые капли солеными нитями стекали на льняную простыню.
Биологический сброс. Настройка гидро-баланса.
Каждое сокращение поры сопровождалось тихим, ритмичным шипением воздуха. Тело освобождалось от лишней массы, возвращая себе естественную упругость. Кремниевые иголки спикул внутри ткани вставали в блокировочные пазы, натягивая дерму, как мембрану барабана. Внутренний биологический ритм Боба, выверенный с точностью атомного хронометра, вступил в идеальный резонанс с импульсом жаровни Крабса.
В одном метре от кровати, на круглом табурете из промасленного ясеня, лежала рама остео-каркасных штанов.
Жесткий квадратный корсет из прессованного гидрофобного неопрена, армированный нитями Kevlar-Sea, ждал своего часа. Без этого корсета, без стальных ортопедических скоб, поддерживающих его пористый матрикс, сокрушительные сорок атмосфер Глубины сожрали бы его форму за несколько часов, расплющив коллаген в тонкий бесформенный пласт.
Боб опустил ноги на сосновый пол.
Сухая древесина приятно холодила босые стопы. Из глубоководных сифонов на груди вырвался последний, чистый выдох — остатки застойного воздуха вышли из организма с легочным свистом.
В грудной клетке разгоралось то самое знакомое, фанатичное тепло. Не боль, не усталость забитых соликулами пор, а светлый, абсолютный восторг перед предстоящим служением. Там, за три километра к югу, его ждала плита. Его ждал раскаленный до бордового свечения чугун, ждала титановая лопатка и сотни рабочих из доков, чей единственный шанс пережить этот день заключался в правильной дозировке и идеальной обжарке.
Он был нужен этому городу. Поваром. Защитником. Хранителем формы.
Боб провел ладонью по животу, чувствуя, как под пористой кожей натягиваются эластичные волокна. На секунду, где-то в самых глубоких каналах его матрикса, проскочило подсознательное, слепое сжатие — фантомный страх перед раскаленным жиром, перед криками Крабса, перед бесконечной цепочкой заказов. Но инфантильный защитный блок мгновенно выжег этот страх, переработав его в чистую радость.
— Плита гудит... — произнес Боб.
Его голос прозвучал в сухой тишине спальни удивительно чисто. Это был спокойный, ритмичный, бархатный баритон — глубокий и вежливый голос Балабановского дубляжа, в котором не проскальзывало ни единой истеричной ноты.
— Мистер Крабсик уже открыл вентиль. Пора давать форму.
Он поднялся с бамбуковой кровати, и его коллагеновый каркас мягко пружинил с каждым шагом по сосновым половицам, настраиваясь на ритм нового дня.
Спиральная лестница из прессованного бамбука отозвалась под стопами легким сухим треском.
Губка Боб спустился в гостиную первого этажа. Здесь, в пяти метрах от входной двери, утренний неоновый свет Даунтауна пробивался сквозь неровное соленое стекло иллюминатора косыми пурпурно-бирюзовыми полосами. Синеватые отсветы ложились на ровный круглый ростовой зеркальный диск, вмонтированный в стальную раму по центру комнаты.
В двух метрах от зеркала, в привычном теневом углу, расположился Гэри.
Огромная моллюсковая раковина, покрытая темными кольцевыми наслоениями извещала о глубоководном происхождении. Перед ним на полу лежал открытый кожаный фолиант с блеклым золотым тиснением — атлантийский трактат по древней гидродинамике.
Боб аккуратно обошел широкую полосу на половицах.
Кислотный след, оставленный Гэри за ночь, слегка шипел на сосновом дереве. Едкий, фосфоресцирующий фермент моллюска медленно разъедал волокна, обугливая края планок до темно-коричневой корки. Боб поморщился, чувствуя ноздрями резкий запах разъедаемого лака: пролить такую кислоту на спецодежду означало за пару секунд остаться без неопренового слоя.
На столе у восточной стены уже стояла керамическая миска. Боб досыпал из титанового контейнера свежую порцию планктонного сухого корма. Серые гранулы, обогащенные кальцием и минералами Глубины, упали на дно с тихим дробовым стуком.
— Завтрак подавай вовремя, тогда и форма будет держать баланс, — проговорил Боб. Голос в пустой гостиной звучал ровно, с тем самым привычным, мягким Балабановским ритмом.
Он шагнул к зеркалу и встал перед диском.
На табурете ждал остео-каркас. Боб взялся за верхние стальные дуги неопреновых квадратных штанов и шагнуть внутрь. Жесткая рама из армированного Kevlar-Sea с сухим щелчком обняла бедра. Натяжение было мгновенным: прочные неопреновые пластины сжали его пористое тело с боков, выравнивая углы и фиксируя квадратную геометрическую форму. Остео-каркас принял на себя распределение давления — штаны не просто прикрывали тело, они служили внешним скелетом, не позволявшим сорока атмосферам океана деформировать его коллагеновый матрикс.
Затем Боб накинул поверх пор белую мембранную рубашку.
Специальная гидрофобная ткань легкой сеткой легла на плечи, отрегулировав внутреннюю влажность пор. Оставался последний, главный элемент экипировки.
Боб взял со столика красный галстук-зажим.
Холодный окрашенный металл лежал на ладони тяжелым трехграммовым бруском. Боб поднес его к горлу, подогнал воротник рубашки к центральным дыхательным сифонам и с четким, металлическим щелчком замкнул фиксатор.
КЛАК.
Зажим намертво заблокировал воротник над сифонными каналами. Никакой паразитарный планктон, никакая портовая грязь или крупицы ржавчины не могли проникнуть в его главные дыхательные пути. Форма была запечатана.
В углу гостиной раздался звук.
Это был не обычный шум. Гэри медленно поднял от фолианта свои глаза на длинных стебельках. Едкая кислотная слизь на его подошве чуть зашипела, когда моллюск сместил вес. Из глубины его тяжелой раковины вырвался низкий, вибрирующий подледный гул.
Гр-р-р-у-у-у-у-м-м...
Акустическая волна прошла по сосновым половицам, отозвавшись микро-дрожью в стальном зажиме на горле Боба. Гул нес в себе сложный, архаичный синтаксис Атлантиды — леденящее предупреждение, не требующее перевода: «Ты надеваешь ошейник, глупец. Ты зажимаешь сифоны ради их яда».
Боб замер перед зеркалом. Рука, проверяющая надежность замка на галстуке, на секунду застыла. Инфантильный защитный блок в его разуме мгновенно принял удар этой абиссальной мудрости, расщепил её и переписал в понятную, безопасную бытовую форму.
Боб повернулся к улиткам, вежливо поправил воротник и улыбнулся своей самой ясной, чистой синей улыбкой.
— Не волнуйся, Гэри! — его баритон зазвенел искренней, непоколебимой радостью.
— Корм с повышенным содержанием кальция уже в миске! Пациенты в «Красти Краб» тоже ждут свою порцию. Сегодня отличный день для продвижения по службе!
Гэри не сдвинулся с места. Его глаза-стебельки медленно опустились обратно к золотому тиснению трактата. Из раковины вырвался второй гул — более короткий, глухой, отзывающийся скорбным резонансом в стенах. «Ты сохнешь за их монеты».
Боб повернулся обратно к зеркалу, проверил ровность углов на неопреновых штанах и тихо, со светлой и нерушимой теплотой шепнул отражению:
— И я тебя люблю, Гэри.
Остео-каркас держал форму безупречно. Пора было выходить на ракушечник.
Подглава 3.2: «Форма ракушечника»
Свежий морской ракушечник под неопреновыми ботинками отозвался глухим, мелким хрустом.
Губка Боб сделал два шага от порога ананаса и остановился в центре тренировочной площадки. Гранулы измельченного перламутра и мелкой гальки слегка проседали под массой тела, выверенной до грамма. Вода раннего утра стояла вокруг кристально чистая, прохладная, прозрачная до самого горизонта Конч-Стрит. Сверху, пробивая естественный свет, плавно и редкими хлопьями оседал Морской Снег — отдельные сероватые частицы детрита кружились в стоячей воде, опадая на сосновые листья крыши.
Боб поднял обе руки к голове.
Резиновый ремешок защитных очков из закаленного стекла скользнул по пористой коже затылка. Боб натянул оправу на лицо. Толстые трипловые линзы с глухим присосом легли на дерму вокруг глазных дисков, блокируя попадание мелкого песка и солевых кристаллов. Прижимной уплотнитель вдавился в поры; боковое зрение сузилось, заключив весь внешний мир в два ровных, четких круглых сектора.
В полутора метрах прямо по курсу стоял манекен.
Стальная полуторадюймовая болванка, врощенная основанием в базальтовую жилу фундамента, была испещрена сотнями мелких округлых вмятин. Металл манекена потемнел от постоянного контакта с солью, но держал форму.
Боб опустил подбородок. Красный зажим-галстук слегка надавил на центральные дыхательные сифоны.
Ноги разошлись в стороны на ширину плеч. Колени согнулись под углом в сорок пять градусов, осаживая центр тяжести к самому ракушечнику. Остео-каркас неопреновых штанов ответил упругим сопротивлением: жесткие армированные полосы Kevlar-Sea приняли на себя боковую нагрузку, не позволяя бедрам сместиться ни на миллиметр от идеальной оси.
Пористая ткань груди начала сжиматься.
Это не было простое напряжение мышц. Боб задействовал глубокий гидравлический сброс. Коллагеновый матрикс его тела — миллионы переплетенных эластичных волокон — начал последовательно, слой за слоем, стягиваться к центру туловища. Внутренняя вода выталкивалась из пор с мелким, шипящим звуком: из боковых сифонов вырвались два тонких, упругих струйных потока, растворившихся в окружающей среде.
Объем грудной клетки уменьшился на треть.
Вместе со сбросом влаги менялась структура ткани. Рыхлая, мягкая губчатая дерма уплотнялась. Кремниевые микро-спикулы — прочнейшие минеральные иголочки, пронизывающие все его тело — смыкались в монолитный каркас. Пористое сукно на груди и плечах теряло мягкость, превращаясь в жесткий, плотный, почти одревесневший массив, по прочности не уступающий выдержанному мореному дубу.
Самодисциплина воина выжигала любые лишние колебания. Внутренний инфантильный блок, удерживающий его разум в состоянии вечной вежливости, на время уступил место стальной, расчетливой концентрации.
Боб медленно отвел правую руку назад, к поясу.
Ладонь выпрямилась. Пальцы сомкнулись в жесткую, ровную лопатку. Движение руки сквозь плотную соленую воду требовало особого расчета — обычный мах преодолевал сопротивление среды с трудом, но Боб разворачивал кисть под режущим углом в тридцать градусов. Край ладони рассекал воду с тихим, едва слышимым шелестом, образуя за собой едва заметную ламинарную струйку.
Вода не была преградой. Вода была средой, передающей импульс.
Левая рука выдвинулась вперед, контролируя дистанцию до стальной болванки. Ровно сто пятьдесят сантиметров. Точка идеального схождения векторов.
Боб сделал глубокий, внутренний забор через верхние поры. Воздушно-водная смесь внутри центрального канала сжалась до предела.
— Форма — это вода, — выговорил он на медленном, контролируемом выдохе.
Голос прозвучал сквозь закаленное стекло очков низко, без единой вибрации. Звук вырвался вместе с узкой струйкой воды из подъязычного сифона.
— Вода — это удар.
Ладонь на поясе чуть отодвинулась назад, готовая рвануться в кавитационный зазор. Коллагеновый матрикс замер в точке максимального натяжения.
Спуск.
Напряженный коллагеновый матрикс сорвался с зажима за сотую долю секунды.
Правый кулак рванулся с пояса вперед по идеальной горизонтальной прямой. Задние дыхательные сифоны на спинном сегменте сжались до отказа, выталкивая запертую воду назад под давлением в восемь атмосфер. Реактивная водяная струя ударила в ракушечник за его спиной, выбив облако мелкой перламутровой пыли и придав телу мгновенное ускорение.
Вода перед кулаком не успела расступиться.
Скорость движения сжатой пальцевой фаланги преодолела порог гидравлического сопротивления среды. Жидкость вокруг knuckles расщепилась — плотность соленой воды упала ниже точки парообразования. Вокруг сжатых пальцев образовался прозрачный, серебристый зазор суперкавитации — идеальная вакуумная каверна, изолировавшая сжатый кулак от трения океанской массы.
Дистанция: ноль сантиметров.
Кулак впечатался в стальную полуторадюймовую болванку манекена.
ХЛОП!
Акустический удар кавитационного схлопывания резанул по ушам. Вакуумный пузырь на кулаке мгновенно лопнул под давлением сорока атмосфер внешней среды. В точке контакта сжатые молекулы пара испарились с локальным термическим всплеском — яркая, микроскопическая вспышка белого света озарила темный металл и тут же погасла.
Сталь манекена согнулась.
Полуторадюймовый закаленный штырь из судового железа отдал назад с сухим, тяжелым звоном. В месте удара, точно по центру стального цилиндра, остался глубокий, круглый отпечаток сжатых фаланг. Металл вокруг вмятины пошел мелкими концентрическими трещинами, сбросив слой многолетней соленой ржавчины.
Ударная волна рванулась наружу.
Гидро-акустический импульсный фронт разошелся от манекена идеальными круглыми кольцами. Водяной вал высокой плотности сбил ритм падающего Морского Снега: серые хлопья пром-осадка, кружившие в пяти метрах над площадкой, затянуло в тугую, быстро вращающуюся спираль и швырнуло к земле.
Боб не шелохнулся.
Инерция отдачи в один килоджоуль прошла сквозь выпрямленную правую руку, вошла в плечевой сустав и распределилась по всему телу. Пористый матрикс сработал как идеальный демпфер: коллагеновые волокна разжались, кремниевые спикулы внутри ткани со скрежетом вернулись в эластичные пазы, а задние поры впитали порцию воды, гася остаточный кинетический сдвиг.
Остео-каркас штанов из Kevlar-Sea принял на себя нагрузку на бедрах, удержав ступни в ракушечнике без единого сантиметра смещения.
Боб медленно оттянул правую руку обратно к поясу.
Воздух в грудных каналах восстановился за три глубоких сифонных цикла. Напряжение с пористой дермы спало, ткани снова обрели естественную мягкость и эластичность. Вода вокруг тренировочной площадки успокоилась, но поднятая со дна перламутровая пыль еще плавала в прозрачном объеме раннего утра.
Боб поднял левую руку, кончиками пальцев поправил резиновый ремешок защитных очков на затылке и выпрямился.
Спина встала абсолютно ровно. На его лице под закаленным стеклом очков не осталось и следа от боевой жесткости воина. Чистые синие глаза выражали тихую, скромную удовлетворенность выполненной калибровкой.
— Форма держит, — произнес он тихим, чистым Балабановским баритоном, разглаживая ладонью сжатую на животе белую мембранную рубашку.
Он повернул голову к пробитому манекену, окинул взглядом свежую вмятину на стали и добавил с легким, благодарным выдохом:
— Поры чисты.
Кавитационный импульс от схлопнувшегося на его кулаке вакуумного пузыря уже покинул двор Конч-Стрит.
Направленная гидро-акустическая волна, набравшая скорость в полтора километра в секунду, рванулась по кавитационному каналу на запад. Она миновала спальные сектора, пересекла промзону Даунтауна, пробила мазутную пленку порта и под углом в сорок пять градусов ударила в нижний стальной шпангоут Пирса №1.
В двух километрах от Конч-Стрит Сэнди Чикс, стоявшая на заваленной ракушечником платформе Терминала №1, внезапно замерла.
На правом наплечнике её титанового скафандра «Treenet Mk-IV» красный цифровой светодиод тревоги вспыхнул и замигал с высокой частотой. Графический визор внутри оксинитридного шлема вывел поверх видеопотока мигающую текстовую строку:
[ВНИМАНИЕ: Зафиксирован локальный суперкавитационный импульс. Источник — сектор Конч-Стрит. Плотность кинетики — 1.2 кДж. Биологическая природа источника не подтверждена].
Сэнди медленно опустила левую перчатку на рукоять магнитной рамки досмотра и замерла, смотря в темноту восточной эстакады.
БЛОК IV: ПЕРЕКРЕСТОК СИГНАЛОВ И ВНЕДРЕНИЕ
Тяжелая гидравлическая подошва левого ботинка опустилась на мокрый, покрытый солевой коркой настил кессона. Стыковочный шлюз модуля за спиной затворился с глухим, чавкающим звуком — пневматический замок встал в блок, отрезав сухую стерильность спускаемой платформы.
Внутри таможенного поста Пирса №1 пахло тухлым рыбьим потрохом, сырым мазутом и дешёвым, маслянистым табаком, который жрали портовые рабочие. На затертых сосновых досках пола, у самого основания тяжелого дубового стола, темнели старые, давно засохшие пятна гемолимфы.
Сэнди замкнула воротниковый фиксатор скафандра, переводя внешнюю мембрану связи на прием.
В левом углу визора все еще пульсировала мигающая красная строчка телеметрии: [Кавитационный импульс: 1.2 кДж. Источник — Конч-Стрит]. Она не стала сбрасывать предупреждение. Цифровой файл свернулся в фоновый поток, встав на постоянный следящий пеленг.
Дистанция до досмотрового стола составляла ровно один метр двадцать сантиметров.
За столом, распластавшись на низком табурете из промасленного ясеня, сидел офицер Муниципальной Полиции. Огромный, слизистый сом в мятом синем кителе с потускневшими латунными пуговицами. Его широкая, плоская голова медленно переваливалась с плеча на плечо; длинные усы-осязатели хаотично дергались, вылавливая из воды частицы озона и сухой обдувки, исходившей от титановой брони Сэнди.
Правая лапа сома лежала на рифленой рукояти короткой гидро-дубинки. На ее верхнем конце под защитным колпачком с тихим треском тлел контрольный разряд солевого тока.
Сэнди не сделала ни шага вперед, удерживая социальную дистанцию.
Экзоскелет «Treenet Mk-IV» возвышался над досмотровым столом на полметра. Наплечные титановые сегменты издали короткий, сухой гидравлический свист — встроенный компенсатор перераспределил давление в коленных суставах, готовя броню к мгновенному броску в случае агрессии.
Правый манипулятор скафандра плавно поднялся. В механических пальцах, покрытых матовой кевларовой наплавкой, был зажат прямоугольный кусок толстого ламинированного пластика — пропуск Treenet с голографическим клеймом Мэрии.
— Декларация, — произнесла Сэнди.
Голос, пройдя через внешнюю акустическую мембрану, прозвучал чисто, без металлических искажений, но с леденящей, профессиональной сухостью.
Офицер-сом не протянул лапу за документом. Усы-осязатели ткнулись в пластик, слизень на его морде сморщилась. Маленькие глаза-бусины, заплывшие жиром и следами утреннего отхода от Энзима-К, с тупым, въевшимся цинизмом уперлись в оксинитридный визор шлема.
— Treenet... — сом сплюнул густой сгусток желтоватой слизи прямо на угол стола. Влажный хлюпающий звук отозвался эхом в узком кессоне.
— Сухопутные крысы. Опять привезли свои железки.
Он медленно перевел руку с дубинки на краешек стола, барабаня толстыми пальцами по мокрому дереву.
— Проходная пошлина — двадцать центов, — выговорил сом, и из его ротового сифона вырвалось облако вонючего табачного дыма.
— Наличными. В государственную казну дока. За экологический допуск.
Сэнди не опустила манипулятор. Пластиковый пропуск остался на прежней линии — в тридцати сантиметрах от усатой морды.
Внутри шлема индикатор нейронного напряжения оставался в зеленой зоне. Она знала этот тип. Мелкая портовая шваль на жалобии Мэрии, привыкшая выжимать последние медяки из запуганных торговцев планктоном.
Сервоприводы её правого плеча чуть изменили тон. Едва слышное, тональное гудение высокого давления пробилось сквозь титановую обшивку скафандра.
— Мой пропуск подписан Мэром, офицер, — произнесла Сэнди. Каждое слово в её фразе отбивало строгий, юридический ритм.
— Разрешение категории «Альфа». Беспрепятственный проход всех таможенных кессонов муниципалитета. Если вы хотите обсудить коррупционный коэффициент и пошлину, я могу связать вас с нашим юридическим отделом прямо сейчас.
Она сделала короткую паузу. Подушечка указательного пальца на манипуляторе легло на тумблер внешней частоты.
— Через частоту контрразведки Мэрии. Напрямую с Главным Инспектором Здоровья.
Сом замер.
Длинные усы-осязатели мгновенно обмякли, прижавшись к слизистым щекам. Рука, лежавшая возле гидро-дубинки, слегка дернулась назад, сбив со стола пустую гильзу от солевого патрона. Гильза с сухим стуком покатилась по доскам пола.
Контрразведка Мэрии была тем самым словом, которое выжигало спесь из любых портовых полицаев. Каждый из них знал: Поцелуйчик не берет взятки медяками — он списывает провинившихся офицеров в глубоководные забойные отряды Полей Медуз за одну минуту.
Сом выхватил из-под стола массивный чугунный штамп, с маху впечатал его в угол пластиковой карты и швырнул пропуск обратно через стол.
— Проходи, сухопутная, — прохрипел он, уставляясь глазами в грязный стол.
— Не задерживай досмотровый поток.
Сэнди подхватила пропуск манипулятором, убрала его в защитный нагрудный паз скафандра и сделала шаг вперед. Тяжелая гидравлическая стопа с хрустом раздавила покатившуюся гильзу.
Сом даже не поднял головы.
Он дождался, пока тяжелые, гулкие шаги титанового скафандра удалятся по коридору в сторону выхода к Даунтауну, затем медленно опустил правую лапу под столешницу и нажал утопленную в дерево медную кнопку закрытого телеграфа.
Короткий зашифрованный сигнал — три длинных импульса, один короткий — уйдет по закрытой кабельной линии Мэрии прямо в броне-кабинет ресторана «Красти Краб».
Тяжелая подошва правого ботинка впечаталась в решетчатый стальной настил эстакады с сухим, звенькающим гулом.
Сэнди шла по верхнему ярусу Даунтауна. Металлические полосы просечно-вытяжного настила, проложенного над канализационными коллекторами, пружинили под трехсоткилограммовой массой скафандра. Каждая секция настила отвечать ровным, металличским рифлением, отзывавшимся в коленных сочленениях брони.
Вокруг кипел чужой, отталкивающий быт.
В трех метрах справа по курсу зажегся ядовито-желтый неоновый баннер ремонтной мастерской «Посейдон-Турбо». Свет прошел сквозь мутную толщу воды, преломился в падающих хлопьях Морского Снега и лег на влажные титановые наплечники «Treenet Mk-IV» резкими, грязными отсветами. Чуть дальше, у стены из спрессованного автомобильного глушителя, фосфорно-фиолетовый трубка мигала с частотой пятьдесят герц, заливая мокрый настил химическим фиолетовым глянцем.
Из темноты нижних переулков выныривали редкие ранние прохожие.
Рыбы в помятых серых парусиновых робах — рабочие ночных смен портовых элеваторов — прижимались к стенам при приближении скафандра. Их жабры нервно раздувались, слизистые тела сжимались, уступая дорогу. Ни один из них не поднял глаз на оксинитридный визор. В их тупых, заплывших от усталости и дешевого планктона глазах читался въевшийся, привычный страх перед тяжелым железом. Для них тяжелая броня Treenet была тем же, чем и патрули Мэрии — силой, способной раздавить их гидростатический каркас за секунду.
Сэнди не смотрела на рабочих. Её голова была чуть наклонена вперед, фиксируя вектор движения к центральному сектору.
На внутренней поверхности стеклянного купола, перед самым правым глазом, висела развернутая 3D-модель кавитационного импульса, полученного на Пирсе №1.
Зеленые графические линии HUD строили симуляцию.
Импульс вышел из точки на Конч-Стрит. Скорость распространения — одна тысяча четыреста пятьдесят метров в секунду. Кинетическая энергия в эпицентре — 1.2 килоджоуля. Сканеры Treenet раз за разом прогоняли вектор через баллистическую базу данных, но алгоритм выдавал системную ошибку: «Тип детонатора не определен. Химический след сгорания топлива — ноль. Металлический резонанс — ноль».
Сэнди сжала левую перчатку в кулак.
Двойной слой кевлара на ладони сжался с сухим, плотным хрустом. Физика Поверхности не знала таких процессов. Наземный гидро-удар аналогичной мощности требовал работы трехтонного пневматического молота или детонации пятидесяти граммов тротилового эквивалента. Но сканеры не засекли ни металлического каркаса, ни пороховых газов.
Удар был нанесен плотью. Пористой, гидратированной органической тканью, сжатой до плотности мореного дуба.
— Органика не может давать такую кавитацию... — шепнула Сэнди в сухую тишину шлема. Голос прошел сквозь воротниковый фиксатор, гасясь в регенераторе.
— Пространственный зазор сжат без химического разгона. Если только там не стоит незаконный военный имплант...
Она переключила режим визора. Графики пропали, уступая место прямому оптическому зуму.
Пеленг источника уходил на северо-восток, за границу Даунтауна, где неоновые башни уступали место частным постройкам. Конч-Стрит. Район, где согласно архивам Мэрии числилось всего три жилых объекта.
Сэнди приостановилась на секунду. Гидравлика правого колена свистнула, стравливая избыток давления.
Прямо перед ней, в двухстах метрах по эстакаде, висел ядовито-зеленый щит с надписью «Проезд в спальный сектор заблокирован с 06:00 до 18:00». Под щитом дежурила пара патрульных сомов с солевыми дубинками.
Сэнди даже не замедлила шаг. Офицеры-сомы, заметив тяжелый титановый нагрудник Treenet и красный мигающий светодиод авторизации на её плече, судорожно отступили к отбойнику, освобождая проход.
Она шла вперед, но её оптический зум уже пробивал неоновый туман Даунтауна.
Визор зафиксировал силуэт на возвышенности. За лесом из проржавевших выхлопных труб и неоновых трубок, на вершине базальтового холма, темнело здание. Его крышу венчала тяжелая деревянная вывеска в форме судового штурвала с выцветшей надписью «Красти Краб».
Сэнди замерла на металлическом настиле.
Дальномер HUD отбил дистанцию до вывески: -850 метров. Сканеры зафиксировали, что именно от фундамента этого здания шла подземная чугунная магистраль, вибрировавшая на частоте тридцать герц.
Оптический зум визора прошел сквозь хлопья Морского Снега, пробил пыльное соленое стекло переднего иллюминатора ресторана и сфокусировался в глубине темного обеденного зала.
Там, за тяжелой дубовой кассовой лодкой, стоял Юджин Крабс.
Подглава 4.2: «Тень над кассой»
Шлепающий, сухой звук присосок о дубовые доски пола раздался от бокового входа еще до того, как звякнул дверной засов.
Юджин Крабс не пошевелился. Он стоял по центру зала, вплотную прижавшись панцирем к борту кассовой лодки. Тяжелая деревянная шлюпка, списанная с десантного катера и переоборудованная под кассовый пост, вросла носом в доски настила. За четыре метра от нее из полумрака служебного коридора вышел Сквидвард.
Обоняние Крабса сразу выхватило въевшуюся в сукно кассира гарь: дешёвый махорочный табак, сушеная абиссальная ламинария и кислый, старый пот человека, который спит не больше четырех часов в сутки.
Сквидвард шел медленно, не поднимая головы. На нем была полинялая коричневая рубашка-поло из грубого морского льна — стандартная спецодежда отставников тактической разведки Королевского Флота. Воротник был расстегнут, обнажая посиневший от застойной гемолимфы верхний дыхательный сифон. В руках он держал выцветший берет.
Сквидвард сделал два шага вправо и молча натянул берет на стальной кнехт, вбитый у двери.
В зале стоял полумрак. Ядовито-фиолетовые и желтые лучи неоновых вывесок Даунтауна пробивали пыльные иллюминаторы, разрезая сухой, пропитанный озоном и горелым жиром воздух косыми световыми столбами. В этих лучах медленно плавали редкие частицы копоти, поднятые из подвальной вытяжки.
Крабс скрестил клешни на груди. Зазубрины на панцире с тихим хрустом задели края парусинового кителя.
— Опоздание на две минуты, Тентаклс, — хриплый, прокуренный бас Крабса разнесся по гулкому залу.
— На флоте за такое отправляли на чистку гальюнов под бомбежкой.
Сквидвард даже не вздрогнул. Он миновал два пустых дубовых стола, шаг за шагом сокращая четыре метра до кассовой лодки. Походка кассира была тяжелой, летаргической, но в повороте плеч и положении гидравлических мускульных цилиндров его гидростатического скелета все еще прослеживалась старая, вышколенная привычка держать рубеж.
Он остановился за боку кассовой лодки, у самого металлического раструба кассового аппарата. Расстояние между ними сузилось до полутора метров.
Сквидвард медленно провел подушечкой верхнего щупальца по деревянному планширю. На сухом дереве остался чистый след — щупальце сняло слой серно-масляной гари, осевшей за ночь из вентиляции.
— Доброе утро, Юджин, — прогнусавил Сквидвард. Голос прозвучал утомленно, без единой эмоции, с той особенной, растянутой гнусавостью Агаповского дубляжа, за которой пряталась глухая, абиссальная усталость.
— Я вижу, вы опять не наняли клининговую службу. И мне снова придется вытирать этот мазут собственными щупальцами.
Крабс чуть подался вперед, его глаза-стебельки сузились, зафиксировав расстегнутую пуговицу на воротнике кассира.
Внутри закипело привычное, боевое раздражение. Эта летаргия, это вечное уныние отставного офицера, который вел себя так, будто кассовая стойка была для него отбыванием каторги, бесили Крабса каждый день. Но под раздражением, где-то в самых глубоких слоях его старого интендантского разума, сидело жесткое, неоспоримое знание: Сквидвард был единственным на этом рифе, кто не обосрался бы при первом орудийном залпе. Кассовая лодка была его окопным дотом. И пока Тентаклс стоял за аппаратом, передний край обороны заведения оставался на замке.
— Заткни сифон, Тентаклс! — зарычал Крабс, и зазубрина его правой клешни с сокрушительным стуком опустилась на дубовый борт лодки.
— Клининг стоит денег! Четыре цента в час за клининг! А у тебя есть полчаса до открытия, чтобы привести стойку в боевой вид! Стер грязь, заправил ленту в аппарат — и на пост!
Сквидвард не отнял щупальца от планширя. Он поднял глаза на Крабса. В его глубоких, пожелтевших от постоянных мигреней глазах не было страха перед криком босса — только бесконечное, ледяное презрение к его жадности.
— Четыре цента, Юджин, — повторил Сквидвард едва слышно, и его нижний сифон вытолкнул короткую струйку серого табачного дыма.
— Конечно. Ведь четыре цента разрушат вашу империю фастфуда быстрее, чем штурмовой бот Планктона.
— Не рассуждать! — Крабс выпрямился, его хитиновый панцирь на затылке напрягся.
— Инвентарь в подвале. Метошь там же. Если к шести тридцати на стойке останется хоть одна капля масла, я вычту стоимость моющего средства из твоей пенсии!
Сквидвард медленно наклонился, доставая из-под кассы сухую, жесткую ветошь из пенькового волокна. Его пальцы обхватили ткань с привычной, механической точностью.
— Слушаюсь, капитан, — прогнусавил он в темноту лодки, и в этом ответе не было ни капли покорности — только сухая формальность человека, выполняющего бессмысленный приказ, чтобы не возвращаться к призракам своей войны.
Тяжелая трехствольная тушка гидро-бластера опустилась на правое бедро. Кобура из прессованной китовой кожи, прикрученная к широкому ремню заклепками, приняла оружие с коротким, глухим шлепком.
Юджин Крабс стоял у края дубового стола-шпангоута.
Красноватое свечение аварийного фонаря, вмонтированного под перекрытием потолка в стальную сетку, заливало броне-кабинет темно-бордовыми отсветами. На полированном дубе прямо перед ним лежал тонкий листок телеграфной сводки, доставленной из досмотрового кессона Пирса №1.
Бумага впитала соленый конденсат. Четыре короткие строчки, отпечатанные фиолетовой лентой полицейского аппарата, читались без шифровального ключа:
[СЕКТОР: ПИРС №1. ПРИБЫТИЕ: ОПЕРАТИВНИК TREENET. ОБОРУДОВАНИЕ: ЭКЗОСКЕЛЕТ МАРКИ «MK-IV». СТАТУС: АВТОРИЗАЦИЯ МЭРИИ. РАЗРЕШЕНИЕ «АЛЬФА»].
Крабс не убрал бумагу со стола. Правая клешня поднялась на уровень пояса, нащупав тяжелую бронзовую защелку на барабане бластера.
ЩЕЛК.
Барабан отвалился влево под углом в сорок пять градусов. Три глубоких каморы из трехдюймового литого титана были пусты.
Крабс запустил зазубренную клешню в открытый боковой карман парусинового кителя. Пальцы нащупали тяжелую цилиндрическую ампулу из кварцевого стекла, защищенную решетчатым латунным кожухом. Внутри ампулы, в прозрачном электролите высокой плотности, плавал концентрированный био-сок шоковой медузы — выжимка из бойни Полей. Жидкость внутри колбы непрерывно пульсировала тусклым, фосфоресцирующим синевато-желтым светом.
Триста вольт постоянного соленого тока, запертые в пятидесяти граммах органической плазмы.
Крабс дослал капсулу в первую камору барабана. Металл отозвался плотным, пружинным хрустом: фиксатор дошел до упора.
КЛАК.
Вторая капсула. Третья.
Привычное, доведенное до автоматизма движение ветеранской клешни заполнило весь боекомплект. Поза годами выбиваемого на учениях Королевского Флота рапорта оставалась неизменной: плечи развернуты, центр тяжести смещен на левую гидравлическую опору, глаза-стебельки вытянуты в сторону сейфа, контролируя тыл.
Палец лег на литой стальной предохранитель над затвором.
ЩЕЛК-КЛАК.
Затвор встал в боевое положение. Высоковольтный контактор запер каморы, подав микро-ток на инициирующие иглы. Взрывной разряд медузового соуса был готов к сбросу в ствол. Попадание такого заряда в неопреновый скафандр или хитиновый панцирь на дистанции до десяти метров пробивало металл, вызывая мгновенный синаптический шок и остановку дыхательных сифонов.
Крабс повернул барабан пальцем. Звук проворота трех камор — сухой, ровный, машинный треск — отдал в подушечке клешни.
Его монополия была окружена.
С запада шла Treenet со своими сухопутными скафандрами и протоколами зачистки. С юга, из подвалов «Помойного Ведра», ждал своего часа Планктон со своими металлическими пауками. Мэрия требовала свою долю за молчание о составе Энзима-К, а в доках нарастала глухая, опасная ломка у рабочих, готовых при первой же задержке поставок выйти на эстакады с арматурой.
Но у него был свой интендантский задел.
У него был бронированный ресторан, трехствольный бластер с медузовым боекомплектом и секретное оружие за кухонной плитой. Желтый пористый малец, который стоял у гриля и чье слепое, фанатичное покорство было прочнее любой титановой брони. Боб не задавал вопросов про состав маринада. Боб не просил увеличить маржу. Боб жарил фарш так, как не жарил никто со времен Первой Сухопутной.
Крабс опустил бластер обратно в кожаную кобуру. Тяжелая сталь зафиксировалась на поясе, слегка отдавив левую бедренную кость.
— Пусть приходят, — хриплый, прокуренный шепот вырвался из его ротового сифона вместе с дымом тухлого табачного листа.
Крабс провел клешней по обожженной вывеске на столе, счищая некротическую шелуху со своего кителя.
— У меня для каждого чужака припасено по триста вольт соленого тока.
И в этот момент, перебивая шипение подвальных труб и гул кухонной плиты, над Даунтауном взревела городская сирена.
Оглушительный, низкий, трехтональный рог 06:00, оповещающий муниципалитет о начале рабочей смены, вырвался из рупоров Мэрии. Низкочастотный акустический удар прошел через всю толщу соленой воды. Он накрыл эстакады Даунтауна, прокатился по докам Пирса №1, пробил песчаную подушку Конч-Стрит и тяжелым резонансом ударил в закрытую дверь дома-ананаса.
Губка Боб в своем остео-каркасе шагнул за порог.
БЛОК V: ПОРОГ И МАНТРА СМЕРТНИКА
Стена прихожей у самого выхода была выложена темным пекарским базальтом. На матовом камне, зажатая двумя стальными пружинными кронштейнами, висела она.
Десять сантиметров.
Расстояние от подушечек его правой руки до анатомической накладки на рукояти.
Губка Боб замер. Утренний свежий свет, пробивавшийся сквозь открытую верхнюю створку входной двери, ложился на полированный титан скошенным, ледяным зеркальным лучом. В этом луче, отраженном от трехмиллиметрового лезвия, кружились редкие, невесомые хлопья Морского Снега.
Боб протянул руку.
Поры на предплечье автоматически сжались, выталкивая микро-капли влаги, чтобы обеспечить максимальное сцепление кожи с материалом. Пальцы обхватили рукоять. Вulkanизированная анатомическая резина с мелкой ромбовидной насечкой, созданная для защиты от скольжения в горячем жире и соленой воде, плотно легла в ладонь. Пальцы встали в вырезанные канавки точно, без зазора в полмиллиметра.
Пружинный зажим на стене ответил сухим, стальным щелчком.
КЛАК.
Боб снял лопатку с фиксаторов и вынес её перед собой.
Титановое полотно длиной двадцать сантиметров и шириной десять сантиметров было отковано из цельной заготовки авиационного сплава. Никаких швов. Никакой заклепочной сварки. Три узких продольных прорези по центру полотна служили для сброса кипящего масла при жарке, но их грани были заточены под углом в сорок пять градусов — геометрический допуск, превращавший кулинарный инструмент в гидродинамический рассекатель.
Боб опустил кисть, проверяя массу.
Вес — триста пятьдесят граммов. Легче стали, но прочнее чугуна. Коллагеновый матрикс его запястья мгновенно натянулся, кремниевые спикулы в фалангах пальцев встали в опорные пазы, фиксируя сустав.
Он слегка ослабил хват и переместил указательный палец на пять миллиметров вверх, к самому основанию металлической шейки.
Точка равновесия.
Центр тяжести был смещен. Не по центру полотна, как у дешевых штампованных лопаток из Даунтауна, а на один миллиметр ближе к ручке. Это давало колоссальное преимущество: при повороте кисти инерция плоского титанового листа не утягивала руку в сторону, позволяя совершать молниеносные, незаметные для глаза реверсивные движения.
Боб чуть отставил правую ногу назад, упираясь неопреновым ботинком в сосновый порог, и сделал короткий, резкий разворот кистью.
Фсс-с-ст.
Титановое полотно описало в воде идеальную восьмерку. Заточенные грани прорезей рассекли плотную соленую воду с тонким, свистящим звуком — плоский металл прошел сквозь среду без образования турбулентных вихрей, не оставив за собой ни единого пузырька воздуха.
Вода за лопаткой сомкнулась мгновенно.
Боб замер, удерживая инструмент на уровне груди.
В этом простом титановом предмете заключался весь его мир. Лопатка была продолжением его пористого тела, эхо-локатором его Карате и главным резцом его ремесла. С ее помощью он давал форму планктонному фаршу, кормил портовых рабочих и удерживал грань между порядком и хаосом на кухне «Красти Краб». В ней не было злобы. В ней была лишь абсолютная, бескомпромиссная верность форме.
Священный трепет перед ремеслом повара в его груди смешался со стальной, леденеющей концентрацией бойца.
Он поднес титановое полотно ближе к лицу. В зеркальной поверхности металла отразились его собственные синие глаза под закаленным стеклом защитных очков — чистые, спокойные, готовые к любому гидрокинетическому удару.
— Тяжесть верная, — шепнул Боб в тишину прихожей, и его Балабановский баритон отозвался легким резонансом в металле.
— Баланс на один миллиметр ближе к рукояти.
Он опустил руку, прижав титановую лопатку к правому бедру вдоль неопренового остео-каркаса штанов.
— Готова.
За порогом ананаса его ждал Конч-Стрит.
Титановое полотно лопатки, прижатое к правому бедру вдоль жесткой неопреновой рамы, отдавало в сухие поры приятной, тяжелой прохладой.
Боб сделал четыре шага по мелкой перламутровой гальке Конч-Стрит.
Сверху, сквозь прозрачную толщу раннеутренней воды, оседал Морской Снег. Серые, маслянистые хлопья детрита плавно ложились на обочины ракушечниковой дорожки, скапливались в выемках базальтового основания соседского дома и растворялись в стоячей воде.
Пять метров по прямой.
Из темноты Конч-Стрит выныривал монолитный, двухоконный бюст из темного вулканического туфа. Базальтовый дом Сквидварда стоял у дороги как заброшенный бронированный ДОТ времен приграничного конфликта: глухие стены, глубокие амбразуры окон, следы выветривания на раковинах ушей-карнизов.
Боб замедлил шаг.
Его ботинки из Kevlar-Sea перестали вминать гальку. На две секунды тело замерло в нейтральной плавучести.
Пористая синестезия его левого бока приняла внешнюю акустическую волну.
Это не был просто звук, прошедший сквозь закрытые стальные ставни второго этажа. Это было сжатое, низкочастотное колебание среды, которое обычные рыбы Даунтауна воспринимали как фальшивый, режущий слух скрежет. Но поры Боба ловили истинную структуру этого сигнала.
Из окна доносилась музыка кларнета.
Заунывный, рваный, иссеченный неравномерными паузами ритм. Деревянный язычок инструмента вибрировал под давлением сорока атмосфер, выталкивая в воду частые, дрожащие гидро-акустические импульсы. Частота стояла на отметке восемьдесят герц — специфика военной акустической психотерапии, созданной в госпиталях Королевского Флота после Войны за Черную Слизень.
Звук был рассчитан не для эстетики. Он создавался для физического глушения синаптических шумов в раненом дыхательном сифоне.
Поры на левой стороне туловища Боба судорожно сжались. Коллагеновый матрикс ответил глубоким, соматическим откликом — короткой био-усадкой ткани, выжавшей из пор последние капли ночной воды.
Боб подналег туловищем вперед, поднимая взгляд за защитными стеклами очков на узкую щель стальных ставен второго этажа.
Там, за базальтом, Сквидвард стоял у подставки для нот. Пожилой офицер тактической разведки в своем полинялом коричневом поло пытался пальцами накрыть клапаны инструмента. Но его дыхательный сифон, изъеденный фантомными болями и криками тонущих экипажей у Черной Слизень, выдавал неравномерную тягу. Кларнет срывался, верещал, захлебывался, но Сквидвард не опускал рук, вбивая частотный шум в собственные уши, чтобы прогнать призраков.
Боб не шелохнулся.
Его инфантильный защитный блок всегда заставлял его улыбаться при звуках этой музыки, хвалить «талант» соседа и просить сыграть еще. Это была жестокая, милосердная ложь. Боб хранил этот секрет годами, ни разу не намекнув Сквидварду о том, что понимает истинную причину его «плохой» игры. Он позволял ветерану думать, что тот просто нереализованный, ворчливый музыкант, а не сломанный солдафон, пытающийся не сойти с ума до начала рабочей смены.
Сострадание в груди Боба натянулось ровной, чистой струной.
— Играй, Сквидвард, — шепнул Боб. Голос прозвучал едва слышно, утонув в шелесте оседающего на базальт Морского Снега.
— Пусть твои призраки поспят еще немного.
Акустическая волна от кларнета вильнула в воде, закрутив пару серых хлопьев детрита у его очков, и угасла в базальтовой стене.
Боб мягко качнул туловищем, восстанавливая баланс, и снова пошел по ракушечнику. Его ботинки педантично отбивали ровный, маршевый шаг по направлению к Даунтауну, оставляя зазади заунывный, лечебный скрип деревянного тростникового язычка.
Подглава 5.2: «Первый шаг в неоновый пепел»
Каемка ракушечниковой дорожки оборвалась.
За последней полосой примятого перламутра настил Конч-Стрит упирался в технологический бордюр из литого базальта. Прямо за ним, в одном метре по прямой, начиналась центральная водяная магистраль, уходящая к Даунтауну.
Боб остановился у самого края.
Вода здесь ощущалась иначе. Разница температур ударила по порам на левом боку незамедлительно: придонный поток с восточных холмов, стоявший над Конч-Стрит прохладным четырехоградусным пластом, встречался с горячим выхлопом городских теплообменников. Из глубины магистрали несся сухой, подогретый до десяти градусов вал, пропитанный растворенной серой, озоном и отработанными маслами.
Пористая ткань на левой стороне туловища ответила автоматическим сжатием — дерма уплотнилась, блокируя каналы от попадания технического конденсата.
Впереди открывалось некрасивое, слепящее неоновое море Даунтауна.
Из черного абиссального тумана вырывались циклопические контуры жилых глушителей и промышленных цистерн. Бирюзовые, фосфорно-пурпурные и кобальтовые вывески, запитанные от запертых в стеклянных трубках электрических медуз, затапливали подводное пространство агрессивным, слоистым светом.
Падающий сверху Морской Снег, миновав чистую зону Конч-Стрит, входил в эти цветные лучи. Серые маслянистые хлопья пром-отходов, подхваченные кавитационным течением магистрали, вспыхивали в фиолетовых отсветах яркими искранными точками. Они плавно опускались на базальт, закручиваясь в воронки от проплывавших вдалеке ранних капсул, и выглядели как раскаленный пепел, падающий на улицы сгорающего города.
Боб поднял правую руку к груди.
Пальцы впились в широкую стропу из трехслойного Kevlar-Sea, удерживавшую за спиной ранцевый блок спецодежды. Внутри тяжелого неопренового ранца покоился запасной комплект фильтрационных мембран, смазка для титановой лопатки и баночка с медузовым воском для полировки чугунного настила плиты.
Стропа ослабла за время Карате-тренировки. Боб поддел стальной язычок зажима и с силой потянул ремень вниз.
Хр-р-р.
Плотная ткань проскользнула сквозь гребенку карабина с сухим, трещащим звуком. Плечевые накладки из вспененного каучука вжались в белую рубашку, зафиксировав ранец точно по центру спаренных спинных сифонов.
Боб чуть подался тазом назад, и в этот момент остео-каркасные штаны завершили цикл подгонки.
КЛАК.
Стальные блокировочные скобы, вшитые в неопреновые углы штанов, со щелчком встали в затылочные пазы рамки. Квадратный ортопедический корсет сомкнулся на его бедрах намертво. Форма была зафиксирована. Сорок атмосфер гидростатического давления больше не имели значения: армированный кевларовый каркас взял на себя весь вес внешней среды, удерживая его пористый матрикс в идеальных прямоугольных границах.
Он встал ровно на самом краю базальтового бордюра.
Внутри него, за этим идеальным стальным каркасом, за сжатыми порами и затянутыми ремнями, боролись два противоположных импульса.
Один — фанатичный, горячий, чистый — рвался вперед. Там, за неоновым пеплом, стоял ресторан. Там стоял Юджин Крабс, там шипела масло на жаровне, там его ждала титановая лопатка и священный долг повара, готового отдать каждую каплю своего коллагенового сока ради идеального бургера.
Второй импульс — тихий, глубокий, запечатанный на самом дне сифонных каналов — ответил коротким, холодным сжатием. Его пористая ткань знала этот город. Даунтаун был гигантским чугунным прессом, который выжимал из таких, как он, всю чистоту, перемалывал их идеалы в пром-отходы и сбрасывал полученный пепел обратно на Конч-Стрит.
Но Боб не позволил этому второму импульсу подняться к разуму. Инфантильный блок в его голове сработал безупречно, перекрыв сомнения легким, ритмичным дыханием.
Правая рука опустилась с карабина на рукоять титановой лопатки, висящей на бедренном зажиме.
— Ремни затянуты, — произнес Боб.
Его Балабановский баритон прозвучал над шумной магистралью ровно и твердо.
— Каркас держит сорок атмосфер. Пора.
Он поднял ногу и занес неопреновый ботинок над кавитационной трассой Даунтауна.
Подошва неопренового ботинка сошла с последнего перламутрового зёрнышка ракушечника и опустилась на гладкий, темный базальт кавитационной магистрали.
Смена среды прошла мгновенно.
Прохладное, стоячее течение Конч-Стрит осталось за спиной. Базальтовое полотно дороги вибрировало от сухой, плотной волны, идущей из глубины Даунтауна: гидравлический выхлоп тысяч городских систем, смешанный с перекаленным соленым жиром и сырой серой, ударил в левое плечо. Вода здесь обладала большей вязкостью — она была пересыщена осадком, тяжела от примесей и пропитана фосфорным током.
Пористая дерма Боба на левом боку сработала мгновенно.
Сквиш-ш-ш.
Внутренний коллагеновый матрикс судорожно сжался. Последняя лишняя влага, застрявшая в глубоких каналах после утренней калибровки, вырвалась из боковых сифонов с тяжелым, влажным шипением. Двойной ряд пор на ребрах со скрежетом сомкнулся, образовав плотный, почти непроницаемый поверхностный слой. Кремниевые спикулы внутри ткани встали в жесткие блокировочные замки, превратив пористое тело в спрессованный, упругий блок, готовый принять любой внешнединамический удар.
Сто метров по прямой.
Столько отделяло его ботинок от первого циклопического неонового банера, вынесенного над эстакадой Даунтауна.
Огромная, обросшая коралловыми губками труба из проржавевшего судового глушителя возвышалась над дорогой, удерживая на стальных растяжках стеклянную колбу. Запертые внутри электрические медузы бились о стенки в хаотичных судорогах, заливая базальтовый настил ядовитым, пульсирующим пурпуром.
Морской Снег шел сплошным заслоном.
Серые, маслянистые хлопья промышленного детрита, опадавшие с Поверхности, входили в пурпурный неоновый луч под углом в сорок пять градусов. Встречный кавитационный поток трассы подхватывал их, закручивал в мелкие спирали и швырял на тёмную броню его остео-каркаса. В этом цветном свете падающий осадок больше не казался органикой — он выглядел как раскаленный, нестынущий пепел, сыплющийся на улицы сгорающего мегаполиса из вышины.
Боб не зажмурился.
Закаленные трипловые линзы защитных очков принимали на себя удары серых хлопьев. Маслянистые точки расплывались по стеклу и тут же смывались встречным набегающим потоком.
Правая рука, опущенная к бедру, обхватила анатомическую резиновую рукоять титановой лопатки.
Пальцы впились в ромбовидную насечку. Вес в триста пятьдесят граммов, смещенный на один миллиметр к кисти, ощущался как родная часть его собственного гидроваскулярного скелета. Титановое полотно, прижатое к неопреновым квадратным штанам, слегка вибрировало в такт гулу магистрали, передавая в ладонь сигналы далекой кухонной плиты.
Его глаза под остекленевшим стеклом очков окончательно потеряли человеческую мягкость.
Синева глазных дисков потемнела, став похожей на холодный стальной диск. Инфантильный защитный блок, годами прятавший от него жестокость этого мира за веселыми мыльными пузырями, не отключился — он переплавился. Он превратился в фанатичный, леденеющий заслон. Боб не просто шел на работу в фастфуд. Он шагал на передний край своей собственной, бессрочной войны за форму, за порядок, за каждый пожаренный бургер, который удерживал жителей этого ржавого рифа от падения в абиссальное безумие.
Его губы, до этого слегка приоткрытые для сифонного выдоха, со скрежетом сжались.
Уголки рта ушли вниз, образовав сухую, прямую, безупречно жесткую линию.
Он видел этот город. Он чувствовал его запахи — запах крови в доках, запах гниющего хитина Крабса, запах литиевых аккумуляторов Планктона и стерильную сухость скафандра Сэнди. Город ждал его. Город готовил для него термитные пилы, пробитые стены, продажу его души за шестьдесят два цента и заваренные стальные кессоны карантина.
Но он был готов.
Патрик сзади спал под своим тяжелым базальтовым камнем, не ведая про свой заблокированный разум. Сквидвард на втором этаже своего бюста глушил призраков войны скрипучим кларнетом. А он, Губка Боб, стоял на переднем рубеже между ними и этим сияющим неоновым адом.
Он навалился корпусом вперед, перенося массу тела в тридцать килограммов на правую гидравлическую ногу.
Остео-каркас из Kevlar-Sea на бедрах ответил коротким, тяжелым щелчком фиксаторов. Неопреновые ботинки отбили по базальту четкий, чеканный, маршевый ритм.
Шаг. Еще шаг.
Он шел по центру кавитационной трассы прямо сквозь густой падающий пепел. Одинокая желтая пористая фигура в идеальных квадратных штанах, с титановой лопаткой у бедра, шагающая вглубь прогнившего мегаполиса.
Вода вокруг его ротового сифона чуть всколыхнулась.
Голос не прозвучал громко. Он не вырвался воплем. Он прошел сквозь красный зажим-галстук едва слышным, сухим, чистым и леденящим шепотом — мантрой фанатичного солдата, вступающего в свой главный, неминуемый бой:
— Я готов.
Боб сделал очередной шаг в пурпурный неон Даунтауна, и его правая рука на рукояти лопатки сжалась до хруста:
— Я продвигаюсь по службе.
[SYS_LOG // 06:00:12] TREENET_SUIT_MK4_SENSOR_DUMP СЕКТОР: КОНЧ-СТРИТ // АЗИМУТ: 088 // ВЕКТОР: СЕВЕРО-ВОСТОК
[06:00:12.001] IMPULSE_DETECTED: Acoustic peak / Hydro-cavitation
[06:00:12.004] VECTOR_ORIGIN: Lat 44.1209 / Long -12.0043 (Conch St. Residential)
[06:00:12.012] TARGET_IMPACT: Steel dummy / Alloy-304 / Thickness: 38.1 mm
[06:00:12.019] PEAK_PRESSURE: 4.21 MPa (Equivalent: 41.5 atm local shockwave)
[06:00:12.025] KINETIC_DISPLACEMENT: 1.214 kJ
-- CHEMICAL_SPECTRUM_ANALYSIS --
[06:00:12.030] Nitrocellulose: 0.00% [NOT DETECTED]
[06:00:12.031] Sulfur/Propellant residue: 0.00% [NOT DETECTED]
[06:00:12.033] Jellyfish plasma (Shock-Grade): 0.00% [NOT DETECTED]
[06:00:12.040] Organic trace: High-density lipid-collagen emulsion / Siliceous spicule fragments
[06:00:12.045] WATER_EJECTION_VOLUME: 0.42 L (Ablative siphon discharge)
-- BALLISTIC_DIAGNOSTIC_SUMMARY --
Источник импульса — биотический объект (класс: Porifera / тип: Unclassified).
Кинетический сброс выполнен без применения пороховых или газовых нагнетателей.
Механика: мгновенное механическое сжатие эластичного коллагенового матрикса
с последующим гидродинамическим выхлопом через боковые сифонные каналы.
Суперкавитационная каверна сформирована на фалангах конечной точки контакта.
Деформация стальной болванки — 14.2 мм (вмятина круглая, холодное наклепывание).
[WARNING_09]: Объект представляет неучтенную баллистическую угрозу.
Прочность неопренового слоя скафандра Mk-IV на прямое кавитационное сжатие:
ДОПУСК ПРЕВЫШЕН НА 12%. Требуется визуальный контакт.
[АРХИВ-МЭРИЯ // КОНФИДЕНЦИАЛЬНО] ИЗЪЯТО ИЗ ТЕЛЕГРАФНОГО ЖУРНАЛА ПИРСА №1 // 01.05.1999 A.S.
[АРХИВ-МЭРИЯ // КОНФИДЕНЦИАЛЬНО] ШИФРОТЕЛЕГРАММА ОТРЯДА ПИРСА №1 // УВД-ББ-009 ВХ. № 412/КР ОТ 01.05.1999 A.S. (06:02:40)
КОМУ: Начальнику 2-го Отдела ВК-М (Внутренней Контрразведки Мэрии) Главной Инспекции Здоровья // Лично Глав.ИнспекторуОТ КОГО: Дежурный пост досмотра кессона №1 // Старшина Рыков Г. В.
ДОНЕСЕНИЕ О РЕГИСТРАЦИИ ЧУЖЕРОДНОГО ОБЪЕКТА
1. Настоящим докладываю: 01.05.1999 A.S. в 06:01:15 на платформу Пирса №1 совершил посадку глубоководный модуль Treenet (спуск с горизонта -1500 м).
2. Из шлюза выведен сухой батискафный объект: — ФИО / Идентификатор: ЧИКС Сандра (Sandra Cheeks)
— Вид / Происхождение: Сухопутный гибрид (Mammalia / Sciuridae)
— Экипировка: Титановый экзоскелет гидро-сжатия [TNC-Mk4], шлем оксинитрид, подача сухого O2 (1 атм).
— Документы: Пропуск категории «АЛЬФА» № 00-412 (подпись Мэра, виза Налогового Департамента).
3. В ходе проведения первичного досмотра и попытки взыскания стандартного портового сбора за экологическую амортизацию (согласно ст. 42 Муниципального Устава — 0.20 $):
— Об-кт предписание проигнорировала.
— От передачи наличных средств отказалась.
— Задействовала внешнюю мембрану [TNC-Mk4], пригрозив немедленным выходом на зашифрованную частоту ВК-М и вызовом группы Глав.Инспектора.
4. Ввиду наличия прямого грифа «АЛЬФА» и риска передачи дела в Управление Контрразведки, силовые меры и изъятие имущества не применялись. Об-кт пропущена через контрольный кессон без досмотра внутренних контейнеров.
5. РЕКОМЕНДАЦИИ И МЕРЫ: — Об-кт выдвинулась по эстакаде в сектор Даунтаун (вектор: Конч-Стрит / Общепит «Красти Краб»).
— По зафиксированному углу визора об-кт вела скрытую съемку чугунных коллекторов водовода.
— Предлагается: задействовать гражданских агентов из числа персонала Ю. Х. Крабса для установления круглосуточного визуального контроля.
Дежурный старшина поста №1: ~~Рыков Г.В.~~ [Подпись расплылась от соленой воды]
(Пометки на полях бланка, сделанные по диагонали размашистым почерком черной тушью. Стальное перо продавило влажную бумагу насквозь в трех местах):
«Рыков — дурак. Пошлину он захотел со скафандра срезать. Хорошо, что белка тебе челюсть не сломала, рыбий хмырь.
Юджина я предупредил лично в 05:40. Он в курсе. Пусть белка трется у его забора — Крабс сам ее упакует, если она сунет нос в подвальный инжектор.
Рыкову вычесть 0.20 $ из жалования за смытую в соленую воду гильзу. Рапорт под сукно. В дело #88-Б.
— П.»
[АКТ-УЧЕТА // СЕЙФ-01] Пожелтевшая страница сейфовой книги «Красти Краб», испачканная некротическим гноем ОТ 30 АПРЕЛЯ 1999 A.S. // БАЛАНС И МАТЕРИАЛЬНЫЙ ОСТАТОК
(Верхний правый угол листа обуглен до черной хрупкой корки. Плотная целлюлоза разбухла от сырости и пропитана желтовато-синими разводами высохшего некротического экссудата, перекрывающего нижнюю правую графу учета).
==========================================================
• Расход на подвальные инжекторы (апрель): .............. -3.80 л
• ТЕКУЩИЙ ОСТАТОК В КОЛБЕ: ............................... 14.20 л
*Примечание: Плотность кристалла высокая. Маринад растворять в пропорции:
3 капли на 50 кг соленой костной муки. Не повышать — рабочие из доков
начнут дохнуть прямо на сменах.*
[РАЗДЕЛ II: РАСХОДЫ НА СОДЕРЖАНИЕ ОБЪЕКТА «ПЕРЛ» (КИТОВЫЙ КЛАСС)]• Планктонный концентрат (Сектор Г // 4 поставки): ......... $ 480.00
• Ткань неопреновая розовая (скафандр школьный): ........... $ 120.00 [В ДОЛГ]
• Духи с Поверхности (контрабанда Каменного Дно): ........ $ 35.00
ИТОГО СОДЕРЖАНИЕ ПЕРЛ (апрель): ............................ $ 635.00
*Примечание: Девка опять ломает стену в комнате. Если не закупать
планктон — сожрет весь маринад в подвале.*
[РАЗДЕЛ III: ВЫПЛАТЫ ПЕРСОНАЛУ (АПРЕЛЬ)]• Сквидвард Тентаклс (кассир // 160 часов): ................ $ 8.00
— Вычет за порчу прилавка мазутом: ....................... -$ 1.20
— Вычет за использование тряпки: ......................... -$ 0.80
• Губка Боб Квадратные Штаны (повар // 240 часов): ........ $ 2.40
— Вычет за износ титановой лопатки: ..................... -$ 1.40
— Вычет за перерасход соли: .............................. -$ 1.00
ИТОГО ЧИСТЫЙ РАСХОД НА СИФОНЫ: ............................. $ 7.00
==========================================================
• Монета медная (25 центов, чеканка 1890 г.): ............. 1 шт.
• Диск медно-никелевый (22 цента, армейский): ............. 1 шт.
----------------------------------------
(Заметки на полях, сделанные по диагонали размашистой скорописью, графитовым карандашом М6. В местах нажатия клешни целлюлоза продавлена до рваных дыр):
«Язва под левой лопаткой проела два хитиновых слоя. Густой желтый гной капает прямо на книги. В аптеке Атлантиды за мазь из абиссальных моллюсков просят 150 долларов.
Выродки. Проклятые атлантийские кровопийцы.
Замажу плечо отработанным мазутом с помпы. Черные монеты из ниши не трогать. Перл должна учиться на Поверхности. Время все излечит.»
[РЕКВИЗИТ // АТЛАНТИДА] ПЕРЕВОД ФРАГМЕНТА «КОДЕКСА АБИССАЛЬНЫХ ХРАНИТЕЛЕЙ» // ЛИСТ 41 АРХИВНЫЙ ИНДЕКС: ATL-CODEX-88 / СЕКЦИЯ «МОЛЛЮСКИ-АРХИВАРИУСЫ»
(Переплет фолианта выполнен из сухой высушенной кожи морского ската и скреплен титановыми заклепками. Левый край целлюлозного листа обуглен, нижний обрез покрыт гелеобразной прозрачной пленкой секреции толщиной 2 мм. Под пленкой сосновая плашка пола гостиной почернела, волокна древесины расщеплены до угля).
-- ПЕРЕВОД РУНИЧЕСКОГО ТЕКСТА (СТРОФА IV) --
1. И рек Хранитель Порога [Специфический знак: Achatina Abyssalis]:
«Не держи сухую плоть вблизи каленой печи, ибо сохнет коллаген, и спикулы превращаются в труху.
Где ступает стопа Хранителя — там горит камень и чернеет древо, дабы чужак в неопрене ведал предел своего шага».
2. Секреция стопы Хранителя выделяет Едкий Сок [Руна: КИСЛОТА-СИФОН].
Сок сей выжигает волокна сухих деревьев на глубину трех ногтей и растворяет жилы каучука за сорок отсчетов сердца.
Не отирай сок голыми порами, ибо плоть выгорит до белой кости.
3. Когда Хранитель подает Гуд [Руна: 80 ГЕРЦ // ПОДЛЕДНЫЙ ЗВУК], сифон его вибрирует в резонансе с Нижней Бездной.
Слышащий гуд да разумеет:
«МАТРИЦА ТВОРЦА СИХ БУРГЕРОВ СУХА.
==========================================================
Сноска №1 (по ст. 2): Проба прозрачного слизистого следа на полу гостиной об-кта «Губка Боб».
Лабораторный анализ показывает 0.8M раствор органо-солевой щавелевой кислоты с добавлением сульфатированных гликозаминогликанов. Слизь растворяет неопреновый слой Kevlar-Sea на ботинках за 45 секунд. Об-кт «Губка Боб» обходит кислотную полосу по дуге в 20 см, не применяя нейтрализаторы.
Сноска №2 (по ст. 3): Акустический замер подледного гула моллюска «Гэри» (Achatina Abyssalis).
Частота: 80.2 Гц. Амплитуда: 42 дБ. Сигнал передается через вибрацию сосновых половиц пола.
Оригинальный атлантийский диалект содержит структуры предупреждения о десикации (иссушении) и нейролептическом контроле масс.
Примечание наблюдателя:
Об-кт «Губка Боб» на акустический сигнал 80 Гц реагирует вербальным шумом («Мяуканье»),
интерпретируя древний код предупреждения как проявление домашней аффективной привязанности.
Сухопутный экзоскелет об-кта на момент замера находился в фазе полной запечатанности.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу