Росяная звезда | Ориджинал

Звезда, роса, надежда

Моя тень — всегда со мной.

Моя тень — кусочек меня.

Моя тень — всегда со мной.

Моя тень — кусочек меня.

Plunk и eg.danik ( фрагмент песни)

Я пребывал в жесточайшей депрессии. Чёрная тоска затопила моё сердце, а затем, вырвавшись, затопила и всего меня. Я отчётливо понял: если сечас не выйду на воздух, не знаю, что будет, не выйду уже никогда и никуда. Я не помню, как одевался. Оставил телефон, взял портмоне. Был день. Наверное, я очень долго ходил — не помню. Помню лишь пасмурную хмарь окутавшую всё небо.

А где отзывчивость, чуткость, тепло? Ведь не могли не видеть, как я шёл. Потерянный и потерявший всё, даже надежду. Добро ушло отсюда. Надеюсь, не навсегда? Добро перемололо в мясорубках лихих девяностых и бл…их нулевых в пыль, будто её и не было. Ветер истории сдул её.

Очнулся я, лишь глядя с многометровой высоты на падающий каскад воды с Красноярской ГЭС. Обернулся — так и есть, за спиной бескрайняя, широченная гладь водохранилища. Великий и непоколебимый Енисей. Как я здесь очутился? Не знам, неведомо. Я опёрся локтями на парапет и глубоко задумался. Солнце перед самым закатом — «ничего себе, я проходил часов семь», вяло удивился я — чётко и контрастно высветило меня, резко очерчивая абрисы всего, рисуя будто невесомой рукой Высшего автора, Художника.

И тут чья-то невесомая, но от этого не менее тёплая рука ободряюще сжала меня за плечо. Я резко обернулся. Это была моя ожившая тень. Она — или он? Это неважно.

— Не делай ничего. И прошу тебя, останься. Я, конечно, суперэгоистична, ведь я всего лишь твоя тень. Но твоя тень. Без тебя не будет и меня. Только в сказке тень можно отпустить. А в реальной жизни нет, нельзя. Теперь ты знаешь: за твоей спиной есть помощь и поддержка.

Тень скромно опустила голову.

— И это я. Всегда я. Остальные могут бросить и предать. Я же — никогда.

Я смотрел на неё и впервые за долгое время почувствовал, что вдруг начал дышать. И первый мой вдох расширил меня, наполнив светом и бесконечностью. Солнце уже почти село, тени удлинились, слились с сумерками, но тёплая невесомая рука всё ещё лежала на моём плече. И я не спешил её отпускать.

Я вернулся. Я стал живым на все сто процентов. Когда я зашёл обратно домой в квартиру и разулся, первым делом включил Dell. Вторым — выбросил все таблетки, прописанные психиатром. Утром я всё равно забыл их принять. Оказывается, только они отделяли меня от Сказки.

Я сел в кресло, зашёл в текстовый редактор ноутбука и начал писать. Описал встречу с тенью и продолжил, быстро стуча по клавишам. Вот теперь я был счастливым. Ведь, оказывается, я никогда не был один.

За окном давно стемнело, но комната не была пустой. От лампы на стене лежало моё второе «я» — вытянутое, тёмное, но живое. Иногда я ловил боковым зрением, как тень шевелится не в такт моим движениям, как будто читает через плечо и довольно кивает.

Я писал до рассвета. Пальцы летали, и я впервые за долгие месяцы не спрашивал себя, зачем всё это. Не надо было ничего объяснять. Слова приходили сами, как будто сама тень диктовала их мне на ухо, а я лишь записывал.

Утром я не стал проверять телефон, впервые за долгие годы. Впервые мне не хотелось никуда больше смотреть — только в экран моей новой реальности, где росла моя история, и в тень на стене, которая росла вместе со мной.

— Ну вот, — сказал я вслух, потянувшись до хруста, как кот. — Теперь нас двое. Повесть «Тень», прошу любить и жаловать.

Тень качнулась, будто улыбнулась.

— Спасибо, райтер. Нас всегда было двое, — ответила она. — Просто ты забыл. И то, что ты написал, — это хорошо. Вот это вот настоящее, как и ты сам сейчас.

Я рассмеялся. Смех получился негромкий, хриплый, но по настоящему живой, дышащий самой жизнью. За окном занимался день, но я не боялся, что тень исчезнет: я уже знал, что она никуда не денется, пока есть я. А я теперь был. По-настоящему был.

Неистово пылал рассвет новой и прекрасной жизни, в комнате пахло нагретым деревом и старой бумагой, воском. Запах полевых цветов и бескрайнего неба кружил мне голову. Я потёр глаза, поправил ноутбук на коленях и наконец-то начал сказку — с той самой первой строки, как рассказывала когда-то мама: «Далеко-далеко, за синими холмами…» Оказывается, я, в душе автор даркфиков и хорроров, но в том самом потаённом уголке души, где горит неугасимый свет, хотел писать сказки. Всегда хотел, а теперь — будет. Тень открыла мне туда дорогу, взломала печати, звякнула ключами, открывая все замки. Спасибо ей.

— Всегда пожалуйста. Ты всегда знаешь, где меня можно найти. — И мне показалось, что она улыбнулась.

________________________________________

Сказка

Далеко-далеко, за синими холмами, где река утром поёт, а вечером шепчет, стоял старый-престарый лес. Лес этот был не простой: в нём каждое дерево помнило своё имя, а каждая травинка умела здороваться с ветром.

Жили в том лесу разные звери. Барсук Тихон носил в нору солнечные зайчики и очень боялся, что они растают. Белка Луша собирала не орехи, а лунные блики — складывала их в дупло, чтобы зимой было светло. Ёж Пыжик ходил по лесу с маленьким фонариком и всем, кто заблудился, показывал дорогу домой. А старый Филин, у которого одно крыло было чуть короче другого, сидел на суку и записывал в книгу из берёзовой коры все добрые дела, случившиеся за день.

Но самым удивительным существом в лесу была Лошадь. Звали её просто — Утренняя. Была она серой, как туман над рекой, с белой звёздочкой во лбу и длинной чёлкой, в которой запутывались первые лучи солнца. И она умела говорить — негромко, ласково, так, что даже робкий заяц переставал дрожать.

Утренняя ходила по лесу и спрашивала каждого:

— Не нужна ли тебе помощь?

И если кто-то грустил, она подходила близко-близко, дышала теплом в макушку и рассказывала сказку. Голос у неё был как парное молоко — тёплый, густой, успокаивающий.

— Отчего ты такая добрая? — спросила однажды белка Луша, свешиваясь с ветки.

Лошадь улыбнулась одними глазами:

— Оттого, что меня однажды спасли, когда я была совсем маленькой. И с тех пор я знаю: доброта — это как свет. Чем больше отдаёшь, тем больше остаётся.

Звери слушали и кивали. А лес в ответ тихо шумел, соглашаясь.

И вот однажды утром, когда туман ещё лежал на полянах, как белая овечья шерсть, в лесу случилось небывалое. С самой высокой ели сорвалась и покатилась по земле звезда — не золотая, не серебряная, а самая обыкновенная, росяная. Катилась она, катилась и остановилась у самых копыт Утренней.

— Что это? — спросил Пыжик, подсвечивая фонариком.

— Это чья-то потерянная надежда, — тихо ответила Лошадь. — Надо отнести её туда, где она нужнее всего.

И все звери разом — и барсук, и белка, и ёж, и даже старый Филин — подошли ближе. Потому что в этом лесу знали: если потерялась чья-то надежда, её обязательно нужно вернуть. Иначе у кого-то в мире станет совсем темно.

________________________________________

Я откинулся в кресле. Тень на стене сидела рядом, как внимательный слушатель, и, кажется, даже не дышала.

— Ну как? — спросил я её.

— Хорошо, — ответила тень. — Только не забудь: Утренняя должна обязательно встретить того, кто её когда-то спас. Пусть это будет мальчик, который заблудился в тумане. Ему сейчас очень нужна надежда.

Я кивнул и снова положил пальцы на клавиши.

И Утренняя пошла. Впереди бежал ёж Пыжик с фонариком и освещал дорогу, хотя был день и фонарик, по правде, не горел — он просто светился от волнения. За Утренней семенил барсук Тихон, бережно прижимая к груди горстку солнечных зайчиков — на всякий случай. Белка Луша скакала по веткам над самой дорогой и роняла вниз лунные блики, чтобы путь блестел. А старый Филин летел позади, и его берёзовая книга хлопала страницами, как большое мягкое крыло.

— Ты знаешь, куда нести? — спросил Тихон, запыхавшись.

— Знаю, — ответила Утренняя. — Туда, где человек сидит один в комнате и думает, что никому не нужен. Ему сейчас нужнее всего.

Звери проводили её до опушки и остановились. Дальше начинался мир людей: дома, асфальт, гудящие машины.

— Береги себя, — прошептал Филин.

— Я скоро вернусь, — сказала Утренняя и ступила на дорогу.

Она шла через поля, через мосты, через серые улицы, и росяная звезда катилась перед ней по земле, как маленький светящийся проводник. Люди не видели лошадь — они видели только лёгкий туман у тротуара и удивлялись, отчего вдруг запахло лугом и свежестью вольного ветра. И они замирали на миг, вспоминая Добро и о том, что есть, есть на Земле Эльфландия, откуда приходят сказки, где их всегда ждут не переставая сны и мечты. Где есть наше детство. А их лица разглаживались, появлялись ещё робкие, но уже улыбки. Сгорбленные спины распрямлялись, и им хотелось просто жить, радуясь этому утру.

А Лошадь всё шла: она знала, куда идти. Её вело чувство помощи. Наконец Утренняя остановилась у старого подъезда. Пахло пылью и краской. Она поднялась по лестнице — неслышно, как утренний свет по стене, — и остановилась перед дверью, за которой негромко стучали клавиши.

И постучала копытом.

Я вздрогнул. За окном был день, но стук прозвучал так отчётливо, будто ударили по моему собственному сердцу. Я встал, прошёл босиком по холодному полу и открыл дверь.

На пороге стояла лошадь. Серая, как туман, с белой звёздочкой во лбу. Она была огромная и почему-то совсем неудивительная в этом тесном пыльном подъезде. От неё пахло цветами, нагретой смолой хвои и речной свежестью.

— Это ты? — спросил я. Голос у меня сел.

Она не ответила. Только опустила длинную голову с чувственными ресницами над огромными глазами и кивнула на мою руку — на правую, ту, что всё утро порхала как мотылёк над клавишами.

И я вдруг всё понял. Без слов, как понимают во сне. Я медленно раскрыл ладонь открыто вверх, как знак абсолютного доверия.

И на неё упала звезда. Не золотая, не серебряная — самая обыкновенная, росяная. Маленькая, тёплая, дрожащая, как капля, которая почему-то не растекается.

— Вот теперь правильно, — сказала Утренняя.

Голос у неё был густой, мягкий и обволакивающий, как вкуснейшее парное молоко.

А потом она стала таять. Сначала исчезла белая звёздочка во лбу, потом чёлка, в которой запутался солнечный луч, потом длинная шея, спина, хвост. И вот уже в подъезде только пылинки кружатся в столбе света, и пахнет лугом, а где-то внизу хлопнула дверь.

Я стоял с раскрытой ладонью. Звезда ещё лежала на ней секунду, а потом — не скатилась, не погасла, а тихо вошла в меня. Вся. До последней мерцающей искры.

Сначала стало тепло в ладони. Потом тепло поднялось к локтю, к плечу, к груди, разлилось по всему телу. Я почувствовал, как что-то давно погасшее внутри загорается снова — не ярко, не ослепляя, а ровно, как ночник у детской кровати.

Я вернулся в комнату, сел в кресло и положил руки на клавиши. Тень на стене придвинулась ближе и тихо, как старая добрая нянька Арина, кивнула:

— Теперь пиши.

И я стал писать. Про лес, про барсука Тихона, про белку Лушу, про ежа Пыжика, про старого Филина и про серую лошадь по имени Утренняя. Про то, как катится по земле чужая потерянная надежда, пока не найдёт ладонь, в которой ей суждено остаться. А потом про лошадей с одной душой и четырьмя сердцами.

И теперь, если вы это читаете — неважно, короткий это рассказ в смартфоне или толстый роман, напечатанный на старых жёлтых страницах, — знайте: это он. Или она. Или они. Потому что хороших и добрых сказочников на свете много. Они сидят по своим комнатам, в пыльных уголках, в деревнях и городах, и пишут с верой и надеждой, даже когда им кажется, что их никто не услышит.

Пожалуйста, просто научитесь видеть их свет.

Ведь свет этот — не их собственный, а тот самый, росяной. Он падает на раскрытую ладонь, впитывается без остатка и начинает светиться изнутри. И однажды, если вы раскроете ладонь — в переносном или в буквальном, самом простом, человеческом смысле, — этот свет может стать и вашим тоже.

За окном темнело. Я откинулся в кресле и посмотрел на свои руки. В темноте они, кажется, чуть-чуть светились.

Или мне просто очень хотелось, чтобы это было так.

Мои сказки.

В один тёплый вечер, когда солнце уже опускалось за верхушки елей, шестилетняя Таня забрела в незнакомый лес. Она шла за красивой бабочкой, а когда обернулась — тропинки не было. Вокруг стояли огромные деревья, и ни одного знакомого куста.

Таня села на мягкий мох и тихонько заплакала. И вдруг из-за папоротника выглянула белка.

— Ты кто? — спросила белка. — И почему плачешь?

— Я Таня. Я потерялась, — всхлипнула девочка.

— А я Злата, — представилась белка. — Не бойся. У нас в лесу никто не обижает гостей.

Тут подошёл заяц с белыми лапками, которого звали Снежок, и ёж по имени Иголкин. Они отвели Таню на солнечную поляну, угостили сладкой малиной, орехами и напоили чистой водой из лесного ручья. Таня согрелась, успокоилась и даже рассмеялась, когда Снежок стал смешно шевелить ушами.

А потом на поляну вышла Лошадь. Она была красивая, светлая, как первый луч солнца, и звали её Утренняя.

— Я отвезу тебя домой, — сказала Утренняя. — Садись мне на спину.

Таня обняла её за тёплую шею, и Лошадь медленно пошла через лес. Деревья расступались перед ними, светлячки освещали дорогу, а где-то в траве тихо пели сверчки. Вскоре Утренняя остановилась у опушки самого обычного леса — того, который Таня знала.

— Здесь тебя найдут, — сказала Лошадь. — Не забывай нас, Таня.

— Никогда не забуду, — пообещала девочка.

И правда, вскоре её нашли родители. Они плакали от радости, обнимали её и спрашивали, где она была. Таня рассказала всё как было: про белку Злату, про зайца Снежка, про ежа Иголкина и про Лошадь по имени Утренняя.

Взрослые сокрушённо качали головами. Они были в шоке и совсем не верили.

— Приснилось тебе, доченька, — говорили они. — Хорошо, что жива и здорова.

Но Таня знала: это была правда. Ведь тот, кто верит в Мечту, однажды сможет найти дорогу в тот лес.

Шли годы. Таня не забыла. Она помнила до сих пор и верила. Сначала она стала писать фанфики — маленькие истории про любимых героев, — а потом и свои собственные сказки. Ведь она помнила и верила.

А вы верите?

В один тёплый вечер, когда солнце уже опустилось за верхушки елей, шестилетняя Таня забрела в незнакомый лес. Она шла за красивой бабочкой — та была нежно-голубой, как утреннее небо, — а когда обернулась, тропинки не было. Вокруг стояли огромные деревья, и ни одного знакомого куста.

Таня села на мягкий мох и тихонько заплакала.

И вдруг из-за папоротника выглянула белка.

— Ты кто? — спросила белка. — И почему плачешь?

— Я Таня. Я потерялась, — всхлипнула девочка.

— А я Злата, — представилась белка. — Не бойся. У нас в лесу никто не обижает гостей. Пойдём, я покажу тебе дорогу.

Белка спрыгнула на землю и поскакала вперёд, поминутно оборачиваясь. Таня встала, отряхнула платье и пошла за ней.

Сначала они шли по мягкой тропинке из сосновых иголок, которая пружинила под ногами, как ковёр. Потом дорога свернула к ручью. Вода в ручье была прозрачная и звонкая, а на дне лежали камешки, похожие на разноцветные леденцы. Через ручей был перекинут мостик из веток, и Злата ловко перебежала по нему.

— Иди смелее, — подбодрила она. — Мостик держит всех.

Таня сделала первый шаг, потом второй. Мостик тихонько поскрипывал, но не шатался. На том берегу росли высокие цветы, которые кланялись девочке, когда мимо пролетал ветер.

Дальше начался густой орешник. Ветки были колючие, но Злата вела Таню так, что ни одна веточка её не задела. А когда впереди стало совсем темно, из-под листьев вынырнул ёж.

— Я Иголкин, — сказал он, пыхтя. — Дальше темно, а у меня на иголках светлячки. Пойдёмте со мной.

И правда, на его иголках, как крошечные фонарики, сидели светлячки. Они освещали дорогу мягким зелёным светом, и идти стало совсем не страшно. Таня даже разглядела в темноте семейство грибов, которые, казалось, спали, прижавшись друг к другу шляпками.

За орешником открылась солнечная поляна. Там уже ждал заяц с белыми лапками.

— Я Снежок, — сказал он и смешно пошевелил ушами. — Садись, угощайся.

На большом листе лопуха, как на скатерти, лежала сладкая малина, земляника и лесные орехи. В деревянной мисочке плескалась чистая вода из ручья. Таня поела ягод, напилась воды, согрелась и даже рассмеялась, когда Снежок стал показывать, как он прячет орехи за щёки.

— А теперь немного отдохни, — сказала Злата. — У нас ещё есть одно важное дело.

Таня прилегла на мягкую траву и посмотрела в небо. Облака над поляной были похожи на лошадей и кораблики. Она и не заметила, как задремала, а когда открыла глаза, солнце стояло уже низко, и лес стал золотым.

И тут на поляну вышла Лошадь. Она была красивая, светлая, как первый луч солнца, и звали её Утренняя.

— Я отвезу тебя домой, — сказала Утренняя. — Садись мне на спину.

Таня обняла её за тёплую шею, и Лошадь медленно пошла через лес. Деревья расступались перед ними, светлячки освещали дорогу, а где-то в траве тихо пели сверчки. Ветки елей пахли смолой, и пахло так сладко, что Таня улыбалась. Иногда из чащи выглядывали олени и кивали им вслед, а над головой, перелетая с ветки на ветку, мелькала Злата.

Вскоре Утренняя остановилась у опушки самого обычного леса — того, который Таня знала.

— Здесь тебя найдут, — сказала Лошадь. — Не забывай нас, Таня.

— Никогда не забуду, — пообещала девочка.

И правда, вскоре её нашли родители. Они плакали от радости, обнимали её и спрашивали, где она была. Таня рассказала всё как было: про белку Злату, про ежа Иголкина со светлячками, про зайца Снежка и про Лошадь по имени Утренняя.