Росяная звезда (джен)

Звезда, роса, надежда

Моя тень — всегда со мной.

Моя тень — кусочек меня.

Моя тень — всегда со мной.

Моя тень — кусочек меня.

Plunk и eg.danik ( фрагмент песни)

Я пребывал в жесточайшей депрессии. Чёрная тоска затопила моё сердце, а затем, вырвавшись, затопила и всего меня. Я отчётливо понял: если сечас не выйду на воздух, не знаю, что будет, не выйду уже никогда и никуда. Я не помню, как одевался. Оставил телефон, взял портмоне. Был день. Наверное, я очень долго ходил — не помню. Помню лишь пасмурную хмарь окутавшую всё небо.

А где отзывчивость, чуткость, тепло? Ведь не могли не видеть, как я шёл. Потерянный и потерявший всё, даже надежду. Добро ушло отсюда. Надеюсь, не навсегда? Добро перемололо в мясорубках лихих девяностых и бл…их нулевых в пыль, будто её и не было. Ветер истории сдул её.

Очнулся я, лишь глядя с многометровой высоты на падающий каскад воды с Красноярской ГЭС. Обернулся — так и есть, за спиной бескрайняя, широченная гладь водохранилища. Великий и непоколебимый Енисей. Как я здесь очутился? Не знам, неведомо. Я опёрся локтями на парапет и глубоко задумался. Солнце перед самым закатом — «ничего себе, я проходил часов семь», вяло удивился я — чётко и контрастно высветило меня, резко очерчивая абрисы всего, рисуя будто невесомой рукой Высшего автора, Художника.

И тут чья-то невесомая, но от этого не менее тёплая рука ободряюще сжала меня за плечо. Я резко обернулся. Это была моя ожившая тень. Она — или он? Это неважно.

— Не делай ничего. И прошу тебя, останься. Я, конечно, суперэгоистична, ведь я всего лишь твоя тень. Но твоя тень. Без тебя не будет и меня. Только в сказке тень можно отпустить. А в реальной жизни нет, нельзя. Теперь ты знаешь: за твоей спиной есть помощь и поддержка.

Тень скромно опустила голову.

— И это я. Всегда я. Остальные могут бросить и предать. Я же — никогда.

Я смотрел на неё и впервые за долгое время почувствовал, что вдруг начал дышать. И первый мой вдох расширил меня, наполнив светом и бесконечностью. Солнце уже почти село, тени удлинились, слились с сумерками, но тёплая невесомая рука всё ещё лежала на моём плече. И я не спешил её отпускать.

Я вернулся. Я стал живым на все сто процентов. Когда я зашёл обратно домой в квартиру и разулся, первым делом включил Dell. Вторым — выбросил все таблетки, прописанные психиатром. Утром я всё равно забыл их принять. Оказывается, только они отделяли меня от Сказки.

Я сел в кресло, зашёл в текстовый редактор ноутбука и начал писать. Описал встречу с тенью и продолжил, быстро стуча по клавишам. Вот теперь я был счастливым. Ведь, оказывается, я никогда не был один.

За окном давно стемнело, но комната не была пустой. От лампы на стене лежало моё второе «я» — вытянутое, тёмное, но живое. Иногда я ловил боковым зрением, как тень шевелится не в такт моим движениям, как будто читает через плечо и довольно кивает.

Я писал до рассвета. Пальцы летали, и я впервые за долгие месяцы не спрашивал себя, зачем всё это. Не надо было ничего объяснять. Слова приходили сами, как будто сама тень диктовала их мне на ухо, а я лишь записывал.

Утром я не стал проверять телефон, впервые за долгие годы. Впервые мне не хотелось никуда больше смотреть — только в экран моей новой реальности, где росла моя история, и в тень на стене, которая росла вместе со мной.

— Ну вот, — сказал я вслух, потянувшись до хруста, как кот. — Теперь нас двое. Повесть «Тень», прошу любить и жаловать.

Тень качнулась, будто улыбнулась.

— Спасибо, райтер. Нас всегда было двое, — ответила она. — Просто ты забыл. И то, что ты написал, — это хорошо. Вот это вот настоящее, как и ты сам сейчас.

Я рассмеялся. Смех получился негромкий, хриплый, но по настоящему живой, дышащий самой жизнью. За окном занимался день, но я не боялся, что тень исчезнет: я уже знал, что она никуда не денется, пока есть я. А я теперь был. По-настоящему был.

Неистово пылал рассвет новой и прекрасной жизни, в комнате пахло нагретым деревом и старой бумагой, воском. Запах полевых цветов и бескрайнего неба кружил мне голову. Я потёр глаза, поправил ноутбук на коленях и наконец-то начал сказку — с той самой первой строки, как рассказывала когда-то мама: «Далеко-далеко, за синими холмами…» Оказывается, я, в душе автор даркфиков и хорроров, но в том самом потаённом уголке души, где горит неугасимый свет, хотел писать сказки. Всегда хотел, а теперь — будет. Тень открыла мне туда дорогу, взломала печати, звякнула ключами, открывая все замки. Спасибо ей.

— Всегда пожалуйста. Ты всегда знаешь, где меня можно найти. — И мне показалось, что она улыбнулась.

________________________________________

Сказка

Далеко-далеко, за синими холмами, где река утром поёт, а вечером шепчет, стоял старый-престарый лес. Лес этот был не простой: в нём каждое дерево помнило своё имя, а каждая травинка умела здороваться с ветром.

Жили в том лесу разные звери. Барсук Тихон носил в нору солнечные зайчики и очень боялся, что они растают. Белка Луша собирала не орехи, а лунные блики — складывала их в дупло, чтобы зимой было светло. Ёж Пыжик ходил по лесу с маленьким фонариком и всем, кто заблудился, показывал дорогу домой. А старый Филин, у которого одно крыло было чуть короче другого, сидел на суку и записывал в книгу из берёзовой коры все добрые дела, случившиеся за день.

Но самым удивительным существом в лесу была Лошадь. Звали её просто — Утренняя. Была она серой, как туман над рекой, с белой звёздочкой во лбу и длинной чёлкой, в которой запутывались первые лучи солнца. И она умела говорить — негромко, ласково, так, что даже робкий заяц переставал дрожать.

Утренняя ходила по лесу и спрашивала каждого:

— Не нужна ли тебе помощь?

И если кто-то грустил, она подходила близко-близко, дышала теплом в макушку и рассказывала сказку. Голос у неё был как парное молоко — тёплый, густой, успокаивающий.

— Отчего ты такая добрая? — спросила однажды белка Луша, свешиваясь с ветки.

Лошадь улыбнулась одними глазами:

— Оттого, что меня однажды спасли, когда я была совсем маленькой. И с тех пор я знаю: доброта — это как свет. Чем больше отдаёшь, тем больше остаётся.

Звери слушали и кивали. А лес в ответ тихо шумел, соглашаясь.

И вот однажды утром, когда туман ещё лежал на полянах, как белая овечья шерсть, в лесу случилось небывалое. С самой высокой ели сорвалась и покатилась по земле звезда — не золотая, не серебряная, а самая обыкновенная, росяная. Катилась она, катилась и остановилась у самых копыт Утренней.

— Что это? — спросил Пыжик, подсвечивая фонариком.

— Это чья-то потерянная надежда, — тихо ответила Лошадь. — Надо отнести её туда, где она нужнее всего.

И все звери разом — и барсук, и белка, и ёж, и даже старый Филин — подошли ближе. Потому что в этом лесу знали: если потерялась чья-то надежда, её обязательно нужно вернуть. Иначе у кого-то в мире станет совсем темно.

________________________________________

Я откинулся в кресле. Тень на стене сидела рядом, как внимательный слушатель, и, кажется, даже не дышала.

— Ну как? — спросил я её.

— Хорошо, — ответила тень. — Только не забудь: Утренняя должна обязательно встретить того, кто её когда-то спас. Пусть это будет мальчик, который заблудился в тумане. Ему сейчас очень нужна надежда.

Я кивнул и снова положил пальцы на клавиши.

И Утренняя пошла. Впереди бежал ёж Пыжик с фонариком и освещал дорогу, хотя был день и фонарик, по правде, не горел — он просто светился от волнения. За Утренней семенил барсук Тихон, бережно прижимая к груди горстку солнечных зайчиков — на всякий случай. Белка Луша скакала по веткам над самой дорогой и роняла вниз лунные блики, чтобы путь блестел. А старый Филин летел позади, и его берёзовая книга хлопала страницами, как большое мягкое крыло.

— Ты знаешь, куда нести? — спросил Тихон, запыхавшись.

— Знаю, — ответила Утренняя. — Туда, где человек сидит один в комнате и думает, что никому не нужен. Ему сейчас нужнее всего.

Звери проводили её до опушки и остановились. Дальше начинался мир людей: дома, асфальт, гудящие машины.

— Береги себя, — прошептал Филин.

— Я скоро вернусь, — сказала Утренняя и ступила на дорогу.

Она шла через поля, через мосты, через серые улицы, и росяная звезда катилась перед ней по земле, как маленький светящийся проводник. Люди не видели лошадь — они видели только лёгкий туман у тротуара и удивлялись, отчего вдруг запахло лугом и свежестью вольного ветра. И они замирали на миг, вспоминая Добро и о том, что есть, есть на Земле Эльфландия, откуда приходят сказки, где их всегда ждут не переставая сны и мечты. Где есть наше детство. А их лица разглаживались, появлялись ещё робкие, но уже улыбки. Сгорбленные спины распрямлялись, и им хотелось просто жить, радуясь этому утру.

А Лошадь всё шла: она знала, куда идти. Её вело чувство помощи. Наконец Утренняя остановилась у старого подъезда. Пахло пылью и краской. Она поднялась по лестнице — неслышно, как утренний свет по стене, — и остановилась перед дверью, за которой негромко стучали клавиши.

И постучала копытом.

Я вздрогнул. За окном был день, но стук прозвучал так отчётливо, будто ударили по моему собственному сердцу. Я встал, прошёл босиком по холодному полу и открыл дверь.

На пороге стояла лошадь. Серая, как туман, с белой звёздочкой во лбу. Она была огромная и почему-то совсем неудивительная в этом тесном пыльном подъезде. От неё пахло цветами, нагретой смолой хвои и речной свежестью.

— Это ты? — спросил я. Голос у меня сел.

Она не ответила. Только опустила длинную голову с чувственными ресницами над огромными глазами и кивнула на мою руку — на правую, ту, что всё утро порхала как мотылёк над клавишами.

И я вдруг всё понял. Без слов, как понимают во сне. Я медленно раскрыл ладонь открыто вверх, как знак абсолютного доверия.

И на неё упала звезда. Не золотая, не серебряная — самая обыкновенная, росяная. Маленькая, тёплая, дрожащая, как капля, которая почему-то не растекается.

— Вот теперь правильно, — сказала Утренняя.

Голос у неё был густой, мягкий и обволакивающий, как вкуснейшее парное молоко.

А потом она стала таять. Сначала исчезла белая звёздочка во лбу, потом чёлка, в которой запутался солнечный луч, потом длинная шея, спина, хвост. И вот уже в подъезде только пылинки кружатся в столбе света, и пахнет лугом, а где-то внизу хлопнула дверь.

Я стоял с раскрытой ладонью. Звезда ещё лежала на ней секунду, а потом — не скатилась, не погасла, а тихо вошла в меня. Вся. До последней мерцающей искры.

Сначала стало тепло в ладони. Потом тепло поднялось к локтю, к плечу, к груди, разлилось по всему телу. Я почувствовал, как что-то давно погасшее внутри загорается снова — не ярко, не ослепляя, а ровно, как ночник у детской кровати.

Я вернулся в комнату, сел в кресло и положил руки на клавиши. Тень на стене придвинулась ближе и тихо, как старая добрая нянька Арина, кивнула:

— Теперь пиши.

И я стал писать. Про лес, про барсука Тихона, про белку Лушу, про ежа Пыжика, про старого Филина и про серую лошадь по имени Утренняя. Про то, как катится по земле чужая потерянная надежда, пока не найдёт ладонь, в которой ей суждено остаться.

И теперь, если вы это читаете — неважно, короткий это рассказ в смартфоне или толстый роман, напечатанный на старых жёлтых страницах, — знайте: это он. Или она. Или они. Потому что хороших и добрых сказочников на свете много. Они сидят по своим комнатам, в пыльных уголках, в деревнях и городах, и пишут с верой и надеждой, даже когда им кажется, что их никто не услышит.

Пожалуйста, просто научитесь видеть их свет.

Ведь свет этот — не их собственный, а тот самый, росяной. Он падает на раскрытую ладонь, впитывается без остатка и начинает светиться изнутри. И однажды, если вы раскроете ладонь — в переносном или в буквальном, самом простом, человеческом смысле, — этот свет может стать и вашим тоже.

За окном темнело. Я откинулся в кресле и посмотрел на свои руки. В темноте они, кажется, чуть-чуть светились.

Или мне просто очень хотелось, чтобы это было так.