Былое (гет)

Слишком ярко.

Первым делом он отмечает именно это. Слишком ярко. Даже возмутительно ярко, если уж на то пошло.

Голову крутит болью — будто кто-то засунул ему что-то в нос, хорошенько там всё перемешал и так и оставил. В ушах звенит. Ему просто нужна минутка.

Он даже не уверен, что открыл глаза.

Тогда почему так ярко?

Он зажмуривается ещё сильнее, словно способен одной лишь силой воли полностью отгородиться от источника своих страданий.

— Ой! Прости. — Слышится шорох, и за веками становится немного темнее. Уже хорошо. — Наверное, глаза сейчас очень чувствительны.

Открывать их он не решается. Ещё нет.

— Подожди. — Чья-то ладонь легко нажимает ему на правое плечо, удерживая в постели. Простыни тихо и дёшево шуршат под ухом. (Он что, пытался сесть? Крайне сомнительно.) — Выпей.

Он послушно делает, как ему велят. Что-то густое и мятное обволакивает горло.

— Должно немного помочь. — Раздаётся лёгкий стук, словно кто-то развернул стул, а затем голос звучит уже чуть дальше. — Пойду посмотрю, вернулась ли мадам Помфри.

Шаги удаляются.

Ему хочется попросить этот голос вернуться, просто поговорить с ним о чём угодно. Потому что он звучит так успокаивающе, так тепло, будто только этот голос и удерживает его сейчас на земле. Будто ничего важнее этого звука не существует. Будто весь его слух настроен только на него.

Но челюсть никак не хочет слушаться, а язык словно прилип к нёбу. Боль никуда не делась, голова раскалывается, а он героически пытается вспомнить, как люди вообще умудряются разговаривать.

Получается не очень.

Шаги возвращаются.

— Прости. Её ещё нет. Я… — слышится какая-то возня, словно она нервно заламывает руки. — Кажется, я успела проклясть несколько человек. Всё как в тумане.

Боль в голове понемногу отступает. Она никуда не делась и всё ещё ужасная, но уже не такая невыносимая, поэтому и он вздыхает:

— Они хотя бы это заслужили?

О. Так вот как звучит его голос. Неплохой, надо сказать. Глубокий, приятный, бархатистый. (Немного напыщенный, правда.)

— Безусловно.

От такого возмущения в голосе он рискнул чуть-чуть приоткрыть один глаз.

— Это что, радужка? — голос становится ближе. В узкую щёлочку обзора попадает целое облако каштановых кудрей. — Привет.

Инстинкт самосохранения велит ему замереть. Один глаз так и остаётся полуоткрытым.

Девчонка — хотя нет, уже девушка — склонившаяся над ним, потрясающе красива.

Тёмно-карие глаза с золотистыми искорками. Умный взгляд. Острый. От него что-то отзывается глубоко внутри. Веснушки рассыпаны по загорелому носу и щекам. Густые брови. Мягкие, полные губы.

Он распахивает оба глаза.

— П-привет.

Щёки тут же начинают гореть.

Она прищуривается и, показывая на себя, говорит:

— Гермиона.

Он тупо кивает, всё ещё оглушённый и заворожённый, повторяя:

— Гермиона.

Теперь она хмурится:

— Кажется, у тебя сотрясение. — Она наклоняется ближе, и его накрывает запах лаванды и засахаренного лимона. — Ты не чувствуешь, что у тебя сотрясение?

— Эм… а это вообще можно почувствовать? — Он моргает, пытаясь справиться с запахом и чувствами, которые тот в нём пробуждает. — Ну, как можно понять, что у тебя сотрясение?

Её карие глаза внимательно изучают его лицо. Она очень близко.

— Дезориентация, головокружение. Следи за пальцами. — Она поднимает два пальца и водит ими из стороны в сторону. Он старательно выполняет указания. Особенно её указания. — Хм. Реакция нормальная. Уже хорошо.

Она поворачивает голову, и следом колышется копна кудрей.

— Надеюсь, мадам Помфри скоро придёт и сама тебя осмотрит. Надо было всё-таки научиться этим целительским диагностическим чарам.

Последнее она, кажется, говорит уже себе под нос. Брови сходятся на переносице.

— Ты… — Теперь уже хмурится он. — То есть… мы вообще достаточно взрослые, чтобы изучать целительские диагностические чары?

— А? О! — Уголки губ Гермионы приподнимаются. — Нет, я… — Она обрывает себя на полуслове, и её щёки заливает совершенно очаровательный румянец. — Просто мне нравится учиться.

Он не знает собственного имени и понятия не имеет, где находится, но одно знает точно: это её качество ему очень нравится.

— Ещё бы. — Он улыбается, а потом добавляет с неожиданной теплотой: — Заучка, да?

Карие глаза тут же опускаются к его губам и чуть расширяются. И только тогда она, кажется, замечает, насколько близко они сидят. Гермиона резко отстраняется, прочищает горло и нервно трёт порозовевшую щёку.

— Можно и так сказать.

Ему хочется утешить её, убрать причину, которая так её расстроила, поэтому он протягивает руку и берёт её свободную ладонь — кажется, левую — в свою.

Глаза Гермионы широко распахиваются и становятся ещё шире, когда она переводит взгляд на их переплетённые пальцы.

— Прости, что я такой проблемный, но… — он ждёт, пока она снова посмотрит на него, и уголки его губ уже ползут вверх в озорной улыбке. — Как меня зовут?

Эффект получается именно таким, как он рассчитывал. Гермиона беззвучно смеётся.

— И это тоже вылетело из головы?

Он указывает на свой лоб.

— Боюсь, тут совсем пусто. Tabula rasa и всё такое.

Её улыбка меркнет.

— Ты знаешь, что ты… — она замолкает, подбирая слова.

— Волшебник? — подсказывает он.

— Хвала Мерлину. Да. Хорошо. — Гермиона машинально убирает со лба выбившийся локон. Ему до зуда хочется самому заправить его за ухо. — Ты волшебник. Даже более-менее компетентный.

Он морщит нос.

— «Более-менее компетентный» звучит не очень.

Она улыбается — едва заметно и лукаво.

— Как уж есть.

— А-а. — Он слегка сжимает её ладонь. — Ты издеваешься.

Улыбка становится шире.

— Немного.

— Часто так делаешь?

Карие глаза становятся чуть острее, хотя доброта из них никуда не исчезает.

— С тебя иногда полезно сбить спесь.

Какая же она красивая. Почти невыносимо красивая.

Они целуются? Его взгляд сам собой опускается к её губам. Пыльно-розовым. Мягким на вид. Он очень надеется, что они целуются.

Да что там. Ему бы очень хотелось поцеловать её прямо сейчас.

В его унылом закутке Больничного крыла смотреть особенно не на что — только белые занавески вокруг койки, — но он почти уверен, что даже если бы память была при нём, даже если бы они с Гермионой оказались в месте с тысячью разных вещей, он всё равно видел бы только её губы. И думал бы только о том, каковы они на вкус. Или каково их прикусывать.

Особенно его завораживает изгиб верхней губы. Настолько, что он буквально не может отвести взгляд.

Да. К вопросу поцелуев определённо стоит вернуться. При первой же возможности.

Когда эта неспешная череда мыслей о поцелуях наконец подходит к концу, он поднимает глаза и обнаруживает на лице Гермионы выражение лёгкого удивления. Одна бровь вопросительно приподнята, словно она спрашивает: Может, хочешь что-то сказать? Но глаза при этом широко распахнуты и смотрят на него с явным недоверием.

Ничуть не раскаиваясь, он пожимает плечами.

— Итак. — Он слегка вздёргивает подбородок. — Меня зовут? — Он старается добавить в голос уверенности. Получается на удивление естественно. — Уверен, там что-нибудь основательное. Солидное. Внушительное.

— Ну…

Гермиона прикусывает нижнюю губу (к вопросу поцелуев явно требуется вернуться. Причём срочно), но продолжения у этой многозначительной паузы не находится, поэтому он берёт инициативу на себя.

— Что-нибудь классическое. Неподвластное времени. Вроде Гарри.

Её глаза становятся огромными, будто на них наложили Увеличивающее заклинание.

— Гарри?

— Да. Хорошее имя. — Он один раз уверенно кивает. — Гарри, это же моё имя, да?

— Эм. Нет. Совершенно точно нет.

Он недоверчиво щурится.

— Ты уверена? По-моему, очень подходит.

— Прости, хочу уточнить. Тебе кажется, что тебя зовут Гарри?

— Если нет, значит, есть какой-то Гарри, который очень много для меня значит. Брат, например, или… — Он замолкает, обдумывая новую мысль. — Может, бывший парень?

Вообще-то, это и правда звучит довольно правдоподобно. Если сам он не Гарри, значит, Гарри был его первой большой любовью. Кем-то важным. Кем-то, кто сильно на него повлиял, но больше не является частью его жизни.

Очевидно, расставание было тяжёлым. Он машинально трёт грудь и натыкается на выпуклые шрамы — неровные и уродливые. Приподнимает край больничной рубашки и морщится. Слишком уродливые.

— Если он твой бывший парень, то он ещё лучше умеет хранить секреты, чем я думала. — Гермиона какое-то время смотрит в одну точку, потом качает головой и вновь переводит на него взгляд. — Скажем так, тебя зовут не Гарри.

— Жаль.

— Вообще-то ты очень гордишься своим именем. — Он с удовольствием наблюдает, как на лице Гермионы расцветает улыбка, зарождаясь в уголках её прекрасных глаз. — Это твоя любимая тема.

А потом он замечает, как подрагивают её губы, словно она изо всех сил пытается не рассмеяться. Ничего хорошего это не предвещает.

— Оно настолько ужасное?

Гермиона качает головой.

— Нет, просто… — Она явно пытается подобрать правильные слова. — Семейная традиция.

Он со вздохом откидывается на подушку, которая тихо шуршит под головой.

— Понятно. Значит, моё имя одновременно ужасное и неизбежное.

На этот раз она всё-таки смеётся. Ярко и звонко. И это самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал.

(Учитывая, что его память охватывает примерно последние пять минут, это не такая уж высокая планка. Но он уверен, что даже если бы помнил всю свою жизнь, этот смех всё равно вошёл бы как минимум в пятёрку любимых звуков. Более того, он уверен, что с этим воспоминанием мог бы вызвать Патронус.)

Смех совершенно преображает Гермиону. В уголках глаз собираются лучики морщинок, нос смешно морщится, а сама она всё ещё пытается взять себя в руки.

— Драко, — говорит она, качая головой и с явным усилием пытаясь успокоиться. — Тебя зовут Драко.

— Фу. — Он картинно морщится исключительно ради того, чтобы услышать её смех ещё раз. — И правда ужасное.

Её смех оказывается удивительно приятной наградой. Нужно будет почаще её смешить.

— Драко Малфой.

— Малфой? Это ещё что за фамилия?

Улыбка на её лице немного меркнет.

— Древняя.

Их пальцы всё ещё переплетены. Он проводит большим по мягкой коже её ладони, пытаясь прогнать тень, набежавшую на её лицо.

— Из меня всё равно получился бы Гарри получше.

Улыбка возвращается, хотя уже не такая яркая, как прежде.

— Хочешь верь, хочешь нет, но это тоже одна из твоих любимых тем.

И говорит она это почти ласково, словно они делят какую-то шутку, понятную только им двоим.

— О, Салазар, Драко!

Троица бесцеремонно врывается за ширму, которая лишь делает вид, что способна обеспечить хоть какое-то уединение. Гермиона тут же высвобождает руку и отодвигается назад. Стул откатывается на некоторое расстояние.

Ему это не нравится.

Девушка с короткими чёрными волосами и острым взглядом окидывает его таким оценивающим взглядом, что немедленно хочется чем-нибудь прикрыться.

— Драко, я знаю, что ты любишь быть в центре внимания, но это уже перебор. Даже для тебя.

Драко хмурится.

— Грейнджер, я слышал, остальные койки в общей палате — твоих рук дело. — Это говорит высокий и гибкий парень, с тёмной кожей и идеально выстриженной причёской. От него веет такой непринуждённостью, что, вероятно, все вокруг на это ведутся. Только не Драко. — Напомни мне никогда тебя не злить.

Третий из новоприбывших такой долговязый, словно его нарочно вытянули. Тонкие руки. Плавные движения. Кудрявые каштановые волосы живописным беспорядком торчат на макушке, а чёрные очки в квадратной оправе он то и дело поправляет на переносице. За стёклами неожиданно яркие, почти прозрачные голубые глаза. Этот нравится ему больше всех. Наверное.

— Помфри сказала, тебе прилично досталось.

Голос у него мягкий, приятный, но за ним явно скрывается весьма недобрый ум. Драко не смог бы назвать его имя, даже приставь ему кто-нибудь палочку к виску. Но каким-то образом знает совершенно точно: этот парень — сущий кошмар. Причём считает он так с искренней симпатией.

— Их было трое, — подтверждает Гермиона. В её голосе слышится сталь, а глаза вспыхивают.

Драко жалеет, что они больше не держатся за руки. На несколько секунд повисает неловкая пауза. Новоприбывшие словно не знают, что сказать Гермионе, а сама она хмуро рассматривает собственные ботинки. Драко решает всех спасти.

— Мы как раз обсуждали моё имя. — Наконец он переводит взгляд с Гермионы на остальных. — Оказывается, я Драко, а не Гарри. Лично я считаю это вопиющим упущением.

Все трое моргают.

— Ты… — «непринуждённый» прочищает горло и начинает заново. — Ты считаешь, что тебя должны звать Гарри?

Драко кивает.

— Очевидно, это лучше, чем Драко.

Девушка таращится на него.

— Что? Драко — прекрасное имя!

Он морщит нос и качает головой.

— Нелепое.

Рядом с ним Гермиона неловко кашляет.

Снаружи, у одной из коек за пределами его маленькой фальшивой уединённой зоны, слышатся голоса. Гермиона слегка подаётся вперёд. Глаза напряжены. Правая рука лежит на палочке. Левая незаметно возвращается на колючее больничное одеяло, словно ей хочется прикоснуться к нему и убедиться, что с ним всё в порядке.

Совершенно машинально он пользуется предоставленным ему миллиметром и превращает его в километр, снова забирая её руку в свою — туда, где ей и место.

Карие глаза опускаются на их сцепленные пальцы, потом перескакивают к троице новоприбывших, затем в пол. Щёки Гермионы заливает самый восхитительный румянец из всех возможных.

Кажется, ему очень нравится заставлять её краснеть. Постоянно. Поддразниванием. Шёпотками. Прикосновениями.

Он, вероятно, мировой эксперт по тому, как заставить Гермиону Малфой смущаться.

(Он знает, что сейчас её фамилия не Малфой. Но когда-нибудь у неё будет эта фамилия, так что какая разница?)

— Прости, что не пришли раньше, дружище. Патронус Гермионы прилетел к нам в подземелья, но ты же знаешь профессора Липтуса.

Это говорит «непринуждённый», старательно сохраняя вид человека, который вообще ничего не замечает, хотя взгляд его намертво приклеен к руке Гермионы в руке Драко.

— Не могу сказать, что знаю.

Трое новоприбывших обмениваются встревоженными взглядами.

Большой палец Драко лениво гладит руку Гермионы.

Девушка с чёрными волосами моргает.

— То есть ты… вообще ничего не помнишь?

Гермиона прочищает горло.

— Он помнит, что волшебник. Но не помнил собственного имени. И моего тоже.

— Просто невероятно, — бормочет девушка себе под нос.

«Непринуждённый» тут же тычет её локтем в бок, и она сердито косится на него.

— Но ты… — В глазах «кошмара» появляется блеск, который обещает неприятности. Очень конкретные неприятности. — Ты помнишь Гермиону? Ну, кем она для тебя является?

Ярко-голубые глаза выразительно опускаются на их руки, а затем снова поднимаются к лицу Драко.

— Ну конечно. Она моя… — Драко замолкает, рассматривая Гермиону. Как близко она сидит. Как внимательно за ним следит. Как закрывает его собой от всего мира — грудь вперёд, плечи расправлены. — Моя девушка?

Гермиона бледнеет.

— Твоя… кто?

Он не совсем понимает, где ошибся, но между ними определённо что-то есть. Иначе зачем бы ей здесь сидеть? И так явно за него переживать?

— Моя девушка, — повторяет он уже увереннее.

Это же очевидно.

— Ты заботишься обо мне, пока я болею.

Он указывает на больничную койку.

В дальнем конце палаты девушка и «непринуждённый» наблюдают за происходящим с выражением, которое лучше всего описывать словами «потрясение» и «благоговейный ужас».

— Малфой…

— Думаю, свою собственную девушку я бы узнал. — Теперь он уже откровенно упрямится. — Это просто кажется правильным.

«Кошмар» выглядит так, будто от счастья вот-вот оторвётся от земли.

— О боже мой. Это лучший день в моей жизни.

— Малфой. — На этот раз голос Гермионы звучит твёрже. Спокойно. Размеренно. (Кого она пытается обмануть?) — Я не твоя девушка. И вообще не твоя… хоть кто-то.

Чем дольше она говорит, тем тише становится её голос, а на лице появляется выражение, подозрительно похожее на разочарование.

— Ты уверена?

Драко поднимает вверх их сцепленные руки.

— А по ощущениям, ты очень даже кто-то для меня.

То, что Гермиона немедленно не выдёргивает руку, Драко считает весомым аргументом в пользу своей версии о девушке.

— Так-так. — В палату стремительно входит взрослая ведьма — деловитая и собранная. К её строгой причёске приколота маленькая белая шапочка с красным крестом. — Вижу, мистер Малфой наконец-то пришёл в себя.

Спор о том, является ли Гермиона его девушкой, временно отходит на второй план перед куда более серьёзной проблемой — потерей памяти.

Но Драко почти уверен, что победа всё равно осталась за ним.

— Ты знала, — начинает Драко, плюхаясь рядом с Гермионой, — что по ночам из моего окна видно гигантского кальмара?

Стоит ему устроиться на скамье, как разговоры за красно-золотым столом драматично обрываются. Сумка отправляется на свободное место рядом, а сам он поворачивается к Гермионе.

Напротив сидит рыжая девушка и смотрит на него с выражением, в котором каким-то образом сочетаются раздражение и веселье.

Ничуть не смутившись, Драко улыбается Гермионе.

— Кстати, доброе утро, дорогая.

Он достаёт из кармана веточку вереска, заботливо сохранённую заклинанием стазиса, и кладёт рядом с её тарелкой.

— Хотя, признаться, я бы предпочёл, чтобы всю ночь на меня смотрела ты, а не тот головоногий.

Взгляд Гермионы совершает небольшой круг: лицо Драко, цветок, лицо рыжей, Драко, цветок, рыжая.

— Хорёк.

Драко поворачивается на голос и удивлённо хмурится. Рыжая явно не ожидала, что он отзовётся. Драко пытается понять почему, но быстро сдаётся.

— Да, извини, а ты?..

Девушка напротив поджимает губы.

— Джинни.

— Джинни.

Она продолжает смотреть на него.

— Уизли.

Драко кивает, а затем наклоняется к Гермионе, не сводя глаз с Джинни. Почему-то кажется очень важным продолжать смотреть именно на неё. И не моргать.

— Я ведь должен что-то знать про эту фамилию, да?

Гермионе не приходится отвечать — Джинни делает это за неё. Пока она всё ещё слишком занята тем, что рассматривает цветок рядом со своей тарелкой.

— Ты не ладил с одним из моих братьев. А если подумать, то со всеми из них. — Джинни недолго размышляет. — Хотя нет. Биллу и Чарли, наверное, до этого не было дела. Они взрослые.

За столом уже начинают перешёптываться. В их сторону то и дело косятся.

Драко снова кивает.

— Понятно. Что ж, прошу прощения за всё, что я мог натворить раньше. Но сейчас я не имею против тебя ничего личного, так что предлагаю считать этот вопрос закрытым.

Рыжая — Джинни — смотрит на него во все глаза. В её взгляде поблёскивает что-то очень знакомое. Она удивительно напоминает Тео. Кстати, где Тео?

— Знаешь, твои извинения дорогого стоят. Тебе стоит делать это почаще.

— Приму к сведению, Уизли.

Гул вокруг становится громче. Кажется, он уже расползается от их стола к соседним. Каким-то внутренним чутьём Драко понимает, что этот шёпот, который стремительно перерастает в настоящий гомон, связан именно с ним.

Вот только почему?

Полно людей сидит не за столами своих факультетов. Среди жёлто-чёрных галстуков то и дело мелькают синие с серебром. Красно-золотые тоже встречаются повсюду. Что такого необычного в одном зелёно-серебристом галстуке за этим столом?

— И сидишь ты здесь потому что?.. — Джинни вопросительно сводит брови.

Странный вопрос. А он-то решил, что она умная. Драко указывает на Гермиону.

— Куда идёт моя девушка, туда и я.

В глазах Джинни вспыхивает что-то подозрительно похожее на восторг, а Гермиона со стоном утыкается лбом в ладонь.

— Всё в порядке, дорогая?

— Я даже не знаю, с чего начать, — говорит Гермиона. В основном своей почти нетронутой тарелке. И немного самой себе.

— Например, позволь Драко носить твои учебники на ЗОТИ, — предлагает Джинни.

Её улыбка становится откровенно пугающей. Гермиона резко выпрямляется.

— Джинни.

Та лишь фыркает.

— Ой, да ладно тебе. Это словно ты получила портключ, который каким-то чудом перенёс всю неловкость. Это полная противоположность настоящей проблемы.

Да. Джинни определённо напоминает ему Тео.

Недовольное ворчание вокруг становится всё громче. Настолько, что Драко начинает слегка нервничать. И только сейчас замечает, что левая рука сама собой легла на палочку.

— Эй! — Джинни привстаёт со своего места, упираясь руками в стол. В её глазах вспыхивает опасный блеск. — Это происходит. И если у кого-то возникают проблемы, пусть обсудят их с моим Летучемышиным сглазом.

Гул мгновенно стихает. А затем, под устрашающим взглядом Джинни, и совсем исчезает. Удовлетворённая результатом, она снова опускается на скамью.

Драко хмурится.

— Неужели это и правда настолько необычно? Моё присутствие здесь?

— Обычно ты с нами не сидишь. — Гермиона наконец-то вновь обретает голос, хотя звучит он всё ещё хрипло. — Более того, ты вообще никогда не ешь в Большом зале.

Никогда? Что-то не похоже на правду.

— Хм. Ты уверена? — Драко быстро наливает чай, добавляет одну ложку сахара, выдавливает немного лимонного сока и пододвигает чашку к Гермионе. — С какой стати мне пропускать завтрак с любовью всей моей жизни?

Джинни издаёт какой-то совершенно неприличный сдавленный звук, а Гермиона смотрит на чашку, словно та только что появилась из воздуха.

— Как... — голос у неё всё ещё совершенно несчастный.

Раз уж он и так позволяет себе некоторые вольности, Драко убирает с её лица выбившийся локон, а потом мягко касается ладонью её спины между лопаток и начинает успокаивающе поглаживать.

— Пей, милая. Станет легче.

По крайней мере, чашку она берёт. Драко позволяет себе самодовольную улыбку. Напротив Джинни, окончательно пришедшая в себя после приступа восторга, как ни в чём не бывало намазывает тост маслом.

— Кстати, а откуда ты знаешь, какой чай она любит?

Драко недоумённо моргает.

— Не понимаю вопроса.

Джинни приподнимает брови и указывает ножом на чашку в руках Гермионы.

— Её чай.

— Она моя девушка, Уизли. Разумеется, я знаю, какой чай она пьёт.

По лицу Джинни расплывается широченная улыбка, а глаза снова начинают подозрительно блестеть. Справа от него Гермиона проливает немного чая, и Драко без палочки испаряет капли прежде, чем они успевают долететь до стола.

— Что ж. — Пэнси опускается на скамью рядом с ним — каким-то образом свободных мест здесь стало заметно больше, чем было несколько минут назад. — Кто бы мог подумать, что до этого дойдёт. Ты ешь за гриффиндорским столом.

— Всё лучше, чем мёрзнуть у озера, — Блейз изящно устраивается рядом с Джинни. — По крайней мере, здесь нас никто не проклянёт.

Недоверия Драко хватило бы, чтобы наполнить целый кувшин тыквенного сока.

— Какие же идиоты едят у озера? На дворе конец осени. В Шотландии-то.

— Те, кто не хочет схлопотать проклятие, Драко. — Блейз постукивает пальцем по уху. — Прислушайся.

Раз уж Блейз сам вызвался, Драко задумался, какие именно проклятия он всё ещё помнит после несчастного случая. Осталось только выбрать, каким проверить друга.

— Как низко пали сильные мира сего. — Тео опускается на скамью по другую сторону от Джинни. — Привет, Джинни. Я Тео. Мне сказали, что ты моя красно-золотая версия зла.

— Правда? — Джинни протягивает руку. — Очень приятно.

Тео серьёзно пожимает её и тут же переключает внимание на еду.

— Что значит вас «никто не проклянёт»? — голос Гермионы всё ещё слишком хриплый, на вкус Драко, поэтому он лёгким движением пальца подталкивает к ней чашку, продолжая другой рукой выводить успокаивающие круги у неё между лопаток.

Он испытывает совершенно несоразмерное удовольствие, когда она наконец делает глоток.

— Грейнджер, в нас регулярно посылают проклятия. Именно поэтому мы не едим в Большом зале. — Блейз накладывает себе внушительную порцию картофеля. — И поэтому по замку мы ходим как минимум по двое. — Он подцепляет вилкой сосиску и указывает ею на Драко. — Вот так этот болван и получил своё проклятие. Не дождался меня.

Драко пожимает плечами, ничуть не раскаиваясь.

— Не помню.

— Он обожает героически шагать навстречу собственной гибели, потому что он мелкий самодовольный придурок, — презрительно сообщает Пэнси.

На правду это не слишком похоже, но что Драко вообще знает? Шестнадцать часов назад он даже собственного имени не знал.

Рядом с ним явно закипает Гермиона. Плотно сжатые губы и упрямо вздёрнутый подбородок не сулят ничего хорошего тому, кто вызвал её раздражение.

Тео тычет в сторону Драко треугольным тостом.

— Может кто-нибудь положит ему еды, пока её всю не разобрали? Вчера вечером я видел, как он съел полноценный ужин. Это было похоже на настоящее чудо.

— А что, обычно я так не делаю?

Драко поспешно накладывает себе еду — тосты, яйца, фрукты, демонстрируя добрую волю. Потянувшись за сосиской, он вдруг останавливается и задумчиво поджимает губы.

— Я ведь больше не ем мясо, да?

Лицо Блейза неожиданно мрачнеет.

— Нет, с тех пор, как...

Блейз, Пэнси и Тео одновременно замолкают. Пэнси смотрит на него так, будто он Дымовзрывная приманка, готовая сработать в любую секунду.

О. Интересно. О Дымовзрывных приманках он помнит.

Но именно историю с мясом вспомнить не может. Пустота на месте этого воспоминания настолько очевидна, что её практически можно потрогать. Драко тратит секунд пять, пытаясь до него дотянуться, а потом качает головой.

— Можете просто рассказать. Всё равно я этого не вспомню.

Блейз и Пэнси переглядываются. Потом Блейз прочищает горло.

— Шестой курс. У тебя дома появился... — Он замолкает и хмурится. — В общем, в доме у тебя кое-кто жил.

Между всеми ними словно натягивается струна. Даже Драко непроизвольно напрягается.

— Полагаю, ничего хорошего этот человек собой не представлял.

— Буквально хуже некуда, Драко, — вставляет Пэнси.

Драко кивает Блейзу, предлагая продолжать. Тот выглядит так, будто предпочёл бы этого не делать.

— Он... — Блейз тяжело вздыхает и наконец заставляет себя договорить. — Твой отец его разозлил. И тогда он приказал взять павлинов из сада и сделать из них сосиски. Чтобы наказать Люциуса.

Драко отшатывается.

— Мерлин. Это уже какая-то психопатия.

— Да. — Блейз смотрит на собственную сосиску и морщится. — Именно. — Судя по всему, аппетит пропадает не только у Драко. Сосиска исчезает с вилки Блейза.

— Что ж. — Драко намазывает джем на тост. — Наверное, даже хорошо, что память исчезла навсегда. По крайней мере, по таким вещам я точно скучать не буду.

На стол с лязгом падает вилка. Драко оборачивается и видит Гермиону. Сердитую Гермиону. Очень сердитую.

— Что значит «память исчезла навсегда»?

Драко пожимает плечами.

— Именно это и значит. Заклинание, которым меня задели, оказалось не обычным Обливиэйтом. Целитель сказал, что проклятие было экспериментальным, а мозг слишком сложная штука, поэтому создать контрзаклятие они не смогут. — Он небрежно указывает на себя. — Перед вами новый Драко Малфой.

Наверное, кто-то другой на его месте расстроился бы. Или разозлился. Но сам Драко ощущает по этому поводу удивительно мало. Он знает своё имя. Знает своих друзей. Знает свою девушку. А это ведь самое главное, разве нет?

Часть знаний осталась при нём — заклинания, элементарные бытовые навыки, устройство замка, содержимое собственного сундука. Всё это сохранилось будто само собой. Мышечная память, наверное.

А вот он сам? Его характер? Всё это унесло ветром.

Но Драко не настолько привязан к прежней версии себя, чтобы переживать из-за исчезновения. Люди ведь постоянно меняются. Учатся. Растут. Становятся другими.

А если судить по тому немногому, что Тео, Блейз и Пэнси всё-таки рассказали ему прошлой ночью (то есть почти ничего), потеря этих воспоминаний не выглядит такой уж трагедией.

Если уж на то пошло, вся эта история с исчезнувшей памятью оказала ему немалую услугу. Судя по рассказам друзей, прежний Драко Малфой был тем ещё печальным нытиком.

Поэтому, вооружившись всеми шестнадцатью часами своего жизненного опыта, он решил принять новую жизнь со смирением и хорошим настроением.

Похоже, Гермиона смотрит на ситуацию совсем иначе. Она буквально кипит от злости.

— Они вообще консультировались со специалистами?

В карих глазах сверкает едва сдерживаемая ярость, и мозг Драко почему-то подсовывает ему образ канареек. Вокруг Гермионы начинает потрескивать магия, а её и без того пышные волосы становятся ещё пышнее.

Он перестаёт поглаживать её спину и вместо этого тянется к руке.

— Милая, пожалуйста... — Гермиона награждает его сердитым взглядом и тут же отдёргивает ладонь. — Там был кто-нибудь в салатово-зелёной мантии? Кто-нибудь из Мунго?

— Даже двое, Грейнджер, — отзывается Блейз. — И оба сказали одно и то же.

— Что именно?

Драко вздыхает.

— Что память ещё может вернуться со временем, но вероятность этого крайне мала. И мне стоит смириться с тем, что, скорее всего, этого не произойдёт.

Если подумать, звучит это и правда паршиво.

Фыркнув, Гермиона начинает запихивать вещи в сумку, что-то бормоча себе под нос.

— Ну всё, — говорит Джинни. В её голосе слышится обречённость. — Началось.

— Мне нужно в совятню. — Гермиона умудряется затолкать в сумку совершенно невероятное количество книг. На всякий случай Драко накладывает на неё Чары невесомости. — Раз взрослые не способны нормально выполнять свою чёртову работу.

Вспышка аромата лаванды и засахаренных лимонов, и Гермиона, вскочив, стремительно уносится прочь.

— Увидимся на занятиях? — Драко кричит ей вслед, наблюдая, как удаляется облако её кудрей.

Когда двери Большого зала закрываются за ней, он снова вздыхает.

— Ты очаровательно жалок, — сообщает Джинни.

— Да, — соглашается Пэнси, обхватывая ладонями чашку с чаем и глядя на него поверх неё. — Это даже немного неловко.

* * *

То, что он оказался в кабинете директора, Драко совершенно не удивляет. То, что рядом снова сидит Гермиона, — тоже. Он вообще готов проводить с ней каждую минуту свободного времени.

А вот третий человек в комнате оказывается неожиданностью.

Целитель Треш — невысокий темнокожий волшебник с длинными блестящими дредами. Из-за очков глаза кажутся больше обычного, а оправа усыпана сверкающими кристаллами.

От него веет уверенностью, и это Драко нравится. А ещё он явно не из тех, кто не готов терпеть всякую чушь. И вот это уже немного настораживает.

На нём нет салатово-зелёной мантии Святого Мунго — отвратительный цвет, если честно. Драко никогда не понимал, почему кому-то вообще может нравиться такой оттенок. (О. А вот это уже воспоминание. Приятно.)

Вместо этого на целителе сиреневая мантия с красивыми хрустальными бусинами, которые идеально сочетаются с очками. Почему-то это вызывает доверие.

Вероятно, признаётся себе Драко, потому что он сам до смешного тщеславен.

(Хотя после вчерашнего вечера, проведённого в собственной спальне, он и так обо всём догадался. Количество баночек, флаконов и пузырьков для волос расставило всё по местам. Зачем одному человеку столько средств? Его ванная выглядит так, будто он держит подпольную лавку зелий красоты.)

— Мистер Малфой. — Голос у целителя приятный — живой, энергичный и удивительно умный. — Я специализируюсь на восстановлении утраченных воспоминаний с помощью сочетания легилименции и магловского метода лечения, который называется билатеральной стимуляцией. Если говорить совсем просто, стимуляция обоих полушарий мозга иногда помогает процессу восстановления.

Магия и магловская медицина. Умно. Сочетать лучшее из обоих подходов кажется ему вполне разумным. В конце концов, он заслуживает самого лучшего.

И всё же что-то внутри резко отстраняется. Прячется. Уходит вглубь. Словно внутри кто-то спешно возводит стену. Драко хмурится, пытаясь ухватиться за это ощущение, но вместо ответа ловит лишь пустоту.

Целитель Треш слегка меняет положение в глубоком бархатном кресле и внимательно изучает его. Потом между бровей появляется морщина.

— Кто-то уже применял к вам легилименцию?

Драко качает головой.

— Я не знаю. То есть...

— Посмотрите на своё тело. На свою позу.

Целитель указывает на него пером. Во всяком случае, предмет очень похож на перо. Только не перо. И чернильницы поблизости тоже не видно.

— Плечи наклонены вперёд. Вы закрываетесь. Сердцебиение ускорилось. Зрачки расширились. — Целитель Треш кивает, устраивается в кресле поудобнее и делает пометку на пергаменте. — Полезно знать.

— Почему?

— Скорее всего, ваш мозг пытается сопротивляться. — Целитель даже не отрывается от своих записей. — Мозг — удивительно мощный орган. Именно поэтому вы сейчас ничего не помните. Он защищает вас от того удара, который нанесло проклятие.

Драко сознательно пытается расслабиться. Расправляет плечи. Выпрямляет спину. Тело тут же начинает сопротивляться. Гермиона, сидящая непозволительно далеко, ёрзает в кресле.

— Может, мне... — Она моргает и морщится, словно слова никак не желают складываться в предложение. — Я могу уйти, если нужно. — Её взгляд перебегает от Драко к целителю Трешу и обратно. — Наверное, это всё-таки личное.

Хуже идеи Драко ещё не слышал. За все двадцать два часа своей осознанной жизни.

Он качает головой.

— Пожалуйста, не уходи. — И тянется к ней. — Ты мне нужна.

Глаза Гермионы распахиваются чуть шире. Она сглатывает, и взгляд Драко невольно останавливается на её красивой тонкой шее, и он видит, как на ней дёргается жилка.

Но Гермиона всё же кивает. И берёт его за руку.

Зацепив ножку её кресла носком ботинка, Драко подтягивает её ближе и снова поворачивается к целителю Трешу.

Тот наблюдает за происходящим с едва заметным весельем. А потом добродушно улыбается.

— Для следующей части вам понадобятся обе руки, мистер Малфой.

Драко кивает, правда немного нервно.

— Хорошо. — Руку Гермионы он не отпускает. — Но она ведь может остаться?

Дреды целителя слегка качаются, когда он кивает.

— Может.

Драко с облегчением выдыхает.

Взмах палочки — и со стола к ним подлетает небольшая чёрная шкатулка. Внутри, на тёмно-красном бархате, лежат две сферы размером примерно с Напоминалку. Они сами поднимаются со своих мест и подплывают к Драко.

— Это сферы Януса. Они помогут привести нервную систему в более восприимчивое состояние. — Когда сферы опускаются ему в ладони, они оказываются прохладными и неожиданно тяжёлыми. — Пока они работают, я буду использовать легилименцию и задавать вам вопросы.

Когда Драко снова поднимает взгляд, лицо целителя выглядит спокойным и располагающим.

— Наша цель не в том, чтобы вернуть каждое утраченное воспоминание. Сейчас мы просто пытаемся понять, что именно происходит у вас в голове. Если я почувствую, что какой-то вопрос оказался слишком сложным или ваш мозг начинает закрываться, то сменю направление и спрошу о чём-нибудь другом. — Целитель слегка склоняет голову. — И помните, что вы всегда можете сказать: «Я не готов сейчас на это ответить», если какой-то вопрос вызовет у вас тревогу.

Драко сглатывает.

— Хорошо.

Вопросы. Звучит не так уж страшно.

— Малфой, целитель Треш лучший. — Гермиона улыбается, но улыбка получается грустной. Он такие ненавидит. — И занимается восстановлением памяти в самых безнадёжных случаях. Он обязательно что-нибудь придумает.

Ему ужасно хочется коснуться её, но обе руки заняты сферами. Поэтому он поднимает одну из них и проводит костяшками пальцев по её щеке, внимательно следя за движением.

— Хорошо. — По щеке Гермионы расползается румянец. Уголок губ Драко приподнимается. Почему-то этого оказывается достаточно. И для его собственного спокойствия. И от её грусти. — Я тебе верю.

Её глаза темнеют почти до черноты. Взгляд на мгновение задерживается на его губах, а потом Гермиона торопливо моргает и смотрит на целителя Треша. А затем снова на Драко.

— Тогда начинайте.

Он ещё секунду смотрит на неё. Потому что она красивая. Потому что она замечательная. А потом поворачивается к целителю.

— Ладно. — Он поудобнее устраивается в кресле и собирается с духом. — Я готов.

Целитель Треш кивает и поднимает палочку. Сферы в руках Драко начинают едва заметно вибрировать: правая, левая, правая, левая. Кабинет наполняется звоном. Он будто проникает под кожу и отдаётся в костях. Мягкий. Убаюкивающий. Целитель улыбается.

— Я люблю добавлять фоновый звук. Например, поющие чаши. Это помогает расслабиться. —

Палочка снова поднимается. Сам не понимая почему, Драко знает, что предпочёл бы этого не видеть. Поэтому закрывает глаза. — Легилименс.

Он оказывается в темноте. Перед ним стоит огромное искривлённое дерево на вершине небольшого холма. Ветвей так много, что взгляд теряется среди них. Но вместо плодов на ветках висят шары света. Разных цветов. Разной яркости. Где-то они растут так густо, что почти скрывают дерево целиком. Где-то встречаются редко и беспорядочно. А некоторые ветви и вовсе тонут во мраке.

Присутствие целителя Треша ощущается не сильнее лёгкого ветерка. Настолько лёгкого, что Драко уверен: если бы ему заранее не сказали про заклинание, он бы вообще ничего не заметил. Звон поющих чаш успокаивает. Вибрация сфер постепенно исчезает. Сознание словно погружается глубже.

Расскажите мне о Гермионе.

О. Какой приятный вопрос. Совсем не страшный.

Несмотря на провалы в памяти и ощущение, будто большая её часть для него закрыта, Драко безошибочно поворачивается туда, где хранится всё, что связано с Гермионой.

Это большая ветвь. Одна из самых ярких. Густая листва почти скрывает кору, а светящиеся шары сверкают среди веток, как драгоценные камни. Он тянется к одному из них.

— Она потрясающая.

Он протягивает сферу тьме, которая кажется мягкой и нежной.

Покажите.

Внутри вспыхивает золотой свет. Драко упирается большими пальцами в поверхность шара и раскрывает его.

Гермиона тянет руку на уроке. Гермиона вызывает Патронуса. Гермиона кому-то врёт, а потом крик. И воспоминание обрывается. Драко качает головой.

Попробуйте ещё раз. Что ещё вы можете о ней сказать?

Он поднимает взгляд к ветви и выбирает другой шар. Ярко-зелёный.

— Она добрая.

Покажите.

Гермиона в библиотеке вяжет крошечные шапочки. Гермиона заслоняет собой Невилла, расправив плечи и готовая защищать его. Гермиона улыбается Луне. Потом переводит взгляд на него. Шестой курс. Плохой год.

Почему?

Горло внезапно сжимает. Он снова ощущает вибрацию сфер. Слышит звон.

Оставайтесь со мной, мистер Малфой.

Воздуха вдруг начинает не хватать.

— Мисс Грейнджер...

На его ногу ложится чья-то рука. Тревога никуда не исчезает, но становится лучше.

— Ты в безопасности, Малфой. Ты в кабинете директора Макгонагалл. Это всего лишь сеанс терапии. — Голос Гермионы.

Наконец-то получается вдохнуть.

— Хорошо.

— Хорошо, — мягко повторяет она. Её похвала приятно согревает.

Мистер Малфой, представьте место, где вы чувствуете себя в безопасности. Место, куда вы приходите отдохнуть.

Дерево начинает растворяться. Светящиеся шары превращаются в огоньки свечей.

Опишите его.

— Моё место в библиотеке.

Хорошо. Как оно выглядит?

Дерево исчезает. На его месте возникают книжные полки. Тёмное дерево. Радуга корешков.

— Стол стоит под одним из западных окон, поэтому солнце падает прямо на его поверхность. — Он сосредотачивается на ощущении ладони Гермионы у себя на ноге. — И рядом книжный шкаф, так что спина прикрыта.

Чем там пахнет?

— Старыми книгами. Пергаментом. — Он ненадолго задумывается. — И лавандой с лимоном.

Пальцы Гермионы едва заметно вздрагивают. Жаль, что у него нет свободной руки, чтобы накрыть их.

Очень хорошо. На сегодня достаточно. Сферы Януса помогут вам вернуться обратно.

Когда Драко открывает глаза, сферы всё ещё лежат у него в ладонях, хотя вибрация почти исчезла. Напротив улыбается целитель Треш.

— С возвращением.

Драко прочищает горло.

— Спасибо. — Он чувствует себя немного неловко. — И какой вердикт?

Целитель левитирует сферы обратно. Драко тут же кладёт правую руку поверх руки Гермионы.

— Повреждения серьёзные, — начинает Треш, возвращая сферы на место и беря в руки своё странное перо. — Но, если я правильно понял увиденное, вы очень сильный окклюмент.

— Правда? — Драко задумывается. А потом медленно кивает. — Да. Кажется, это так.

Улыбка возвращается.

— Пока что моя основная теория заключается в том, что ваша окклюменция одновременно защитила воспоминания и усложнила путь к ним. — Целитель закидывает ногу на ногу. — Обливиэйт — чрезвычайно сложное заклинание. Оно требует огромной точности и контроля. Насколько я могу судить, работа была выполнена крайне небрежно. А ваша окклюменция, в свою очередь, словно запечатала воспоминания в отдельном уголке сознания.

Он делает неопределённый жест рукой.

— Я видел их на вашем дереве, но не мог до них добраться. А когда просил вас приблизиться к ним, всё заканчивалось ничем.

Гермиона прочищает горло.

— Драко и Блейз говорили, что это была какая-то экспериментальная версия Обливиэйта, превращённая в проклятие. — Её лицо снова становится воинственным. — Большинство учеников Хогвартса не способны нормально наложить даже обычный Обливиэйт, а какой-то гений решил превратить его в боевое заклинание.

Целитель тяжело вздыхает и кивает.

— Это многое объясняет. Я заметил там следы повреждений.

Пожав плечами, Драко вздыхает.

— Значит, воспоминания всё-таки потеряны?

— Нет. — Целитель откладывает перо и складывает руки перед собой. — Как я уже говорил, они никуда не делись. Просто сейчас вы не можете до них добраться.

— Что делать дальше? — голос Гермионы звучит по-деловому и собранно. От этого у Драко приподнимается уголок губ. — Что ему нужно?

— Честно? Отдых. Постепенное возвращение к привычной жизни. — Целитель бросает на Гермиону выразительный взгляд. — И поддержка близких.

Драко совершенно не нравится этот почти неприкрытый намёк. Раздражение вспыхивает мгновенно.

— Никто не будет заботиться обо мне лучше Гермионы. Она, чёрт возьми, моя девушка.

Ладонь на его ноге сжимается сильнее.

— Малфой, всё в порядке.

Брови Гермионы всё ещё сведены, но в её карих глазах столько тепла и нежности, что злость постепенно отступает.

Драко хмурится, но уступает. И демонстративно переплетает свои пальцы с её.

— Давайте пока договоримся встречаться раз в неделю и смотреть, как идёт восстановление. — Целитель снова принимается что-то записывает. — Гермиона, вы знаете, как готовить...

— Чай для восстановления памяти. Да. — Она поворачивается к Драко. — Не переживай. Там женьшень и гинкго, но на вкус он больше всего похож на мороженое с зелёным чаем. — Она легко толкает его плечом. — Для такой сладкоежки.

Он... Любит её?

— Хорошо.

Он любит её.

— Отлично. Кроме того, я пришлю запас своих зелий на неделю. Они помогут улучшить восстановление памяти. — Целитель делает ещё несколько пометок, решительно захлопывает блокнот и поднимается. — Через неделю посмотрим, как идут дела. А пока хорошо ешьте, больше отдыхайте и по возможности избегайте всего, что вызывает сильный стресс.

Несколько минут спустя камин вспыхивает зелёным пламенем. Они с Гермионой остаются вдвоём. Драко смотрит куда-то перед собой.

— Итак. — Его взгляд сначала опускается на их переплетённые руки, а потом поднимается к лицу Гермионы. Кажется, она едва сдерживает улыбку. — Значит, воспоминания обо мне оказались самыми доступными?

— Гермиона, я не понимаю, почему тебя это до сих пор удивляет, но... — Он поднимает её руку и переплетает их пальцы ещё крепче. — Ты — лучшая часть моей жизни.

Она часто-часто моргает. И вдруг в её взгляде вспыхивает упрямство.

Упрямство, с нежностью думает Драко, именно оно каждый раз заставляет его возвращаться к ней. В этом они удивительно похожи. Просто проявляется оно по-разному.

У Гермионы это упрямо вздёрнутый подбородок и колючая броня, которую она время от времени надевает. А он, похоже, получает искреннее удовольствие, когда заставляет её забыть о ней.

— Лучшая часть твоей жизни?

— Угу. — Наклонившись, он целует её в кудри у виска. — Постараюсь сделать это ещё очевиднее.

Когда они выходят из кабинета, каменная лестница уже начинает вращаться. Гермиона идёт рядом и, немного смутившись, крепче сжимает его руку.

В губы её он ещё не поцеловал. Но они идут рука об руку. Его губы до сих пор помнят прикосновение к мягким кудрям. В носу щекочет запах лаванды. И если честно, своим прогрессом Драко вполне доволен.

За несколько месяцев после открытия Хогвартса лестницы успели основательно разбаловаться. Если угодно, у них случилась самая настоящая архитектурная истерика. Именно поэтому, как Драко случайно услышал от старосты Пуффендуя, который на соседнем пролёте говорил об этом группе второкурсников, ученики стали теряться гораздо чаще. Лестницы больше не ведут туда, куда вели раньше. А иногда и вовсе разворачиваются прямо на ходу.

Теперь понятно, почему, когда Драко спускался с Чар в подземелья, уже слегка опаздывая на Зельеварение, лестница вдруг дёрнулась совсем в другую сторону и высадила его на пролёте, которым он никогда раньше не пользовался.

Из-за всей этой путаницы память тела, похоже, тоже начала подводить. Он смутно чувствует, что сейчас нужно подняться выше, потом пересечь ещё пару коридоров. Кажется, где-то поблизости территория Когтеврана.

От этой мысли в животе неприятно ёкает.

Когтевранцы... не сказать чтобы были его большими поклонниками. (Почему именно так происходит, он, разумеется, понятия не имеет. Знает только, что особой любви к нему они не питают. Ну, или не питали.)

Отогнав эту мысль, он ускоряет шаг и взлетает по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки.

Главное — двигаться быстро. И соображать.

Он ведь быстрый. И, наверное, сообразительный. Достаточно посмотреть на его почти тощую фигуру. Она будто создана для того, чтобы бегать.

Всё будет хорошо.

Наверное.

Воодушевившись этой мыслью, он заносит ногу на следующую ступеньку... И тут же с размаху падает вниз лицом.

— Ай.

Приподнявшись на локтях, он обнаруживает, что нога почти до середины увязла в ступеньку, словно та сделана из грязи или болотной жижи.

Ложная ступенька, — подсказывает какой-то дальний уголок сознания.

— Хм. — Он пытается выдернуть ногу. Но безрезультатно. — Вот ведь незадача.

Особенно если учесть, что рядом никого нет, а лестница уже начинает поворачиваться к противоположной стене. На площадке, к которой она вот-вот пристыкуется, его поджидает компания старшекурсников в сине-серебристых галстуках. И выглядят они совсем не дружелюбно.

Один из них уже крепко сжимает палочку, а лицо медленно искажается мрачной гримасой.

— Чёрт. — Драко мгновенно хватается за свою.

Лестница продолжает неумолимо двигаться навстречу его гибели. Это ведь не тот же самый мелкий засранец, который уже лишил его памяти? Жаль, он не может вспомнить.

Хотя тогда проклятие ударило ему в спину, так что вряд ли воспоминания помогли бы опознать нападавшего.

О, чёрт. А если на этот раз сотрут воспоминания о Гермионе?

Их у него не так уж много, но он успел к ним привязаться. Они ведь теперь самое дорогое, что у него есть.

Он её ещё даже не поцеловал. Не могут же они вот так взять и стереть весь его медленный, но уверенный путь к этому поцелую. Нет. Не могут.

Когда лестница с гулким скрежетом встаёт на место и Драко поднимает взгляд на несколько хмурых лиц, до него наконец доходит: ещё как могут.

Он морщится.

— Пожирательская мра...

— Привет, Драко Малфой.

Между ним и компанией наверху буквально впрыгивает девушка с почти такими же светлыми волосами, как у него. Круглое лицо. Большие голубые глаза. Столько искренности и доброты, что невозможно не заметить.

Она ему нравится. Инстинктивно.

— Эм... привет... э-э...

— Луна. Драко, в прошлом году я какое-то время жила вместе с тобой, — она говорит легко, почти мечтательно. Но почему-то Драко её немного побаивается.

— Правда? — хмурится он.

Только бы не в тот период, когда у него был тот ужасный гость. После истории с павлинами и сосисками он не пожелал бы такого даже злейшему врагу. А уж ей — тем более. Она выглядит такой... Безобидной.

Луна кивает с совершенно невинным видом, потом указывает вниз.

— Ты забыл про ложную ступеньку. — Она берёт его под руку. — На счёт три?

— Давай.

— Раз... два...

Они одновременно делают шаг, и ступенька наконец отпускает его ногу.

Драко с облегчением выдыхает:

— Спасибо.

И в ту же секунду лестница снова приходит в движение.

— Конечно. — Луна по-прежнему держит его под руку, уверенно ведя обратно. — Просто у тебя ужасное нашествие мозгошмыгов.

— Эм...

Драко даже не уверен, что вообще когда-либо слышал о мозгошмыгах. Но почему-то сказать об этом кажется невежливым. Луна без труда угадывает невысказанный вопрос.

— Поэтому у тебя в голове всё как в тумане.

— А я-то думал, это из-за Обливиэйта.

Несколько учеников грубо задевают его плечом, проходя мимо. Один из них поднимает палочку и направляет её Драко прямо в лицо. Взгляд холодный. Недобрый.

— В следующий раз никакая фанатка Поттера тебя не спасёт, придурок.

Инстинктивно Драко притягивает Луну ближе и чуть сдвигается вперёд, заслоняя её собой.

Ученики проходят мимо, одарив Луну не менее враждебными взглядами. Лестница наконец трогается с места. Пол под ногами уходит, и Драко на мгновение теряет равновесие. Нога уже свободна, но он всё ещё не может пошевелиться. Где-то под рёбрами холодным комком сворачивается тревога.

Он очень старается быть храбрым. Но храбрость ощущается... Чем-то чужеродным.

Прошла всего неделя с тех пор, как он очнулся, но одну вещь Драко уже успел понять. Инстинкты у него совсем не героические. При первой опасности ему хочется не сражаться, а спасаться бегством.

Но его девушка храбрая. И друзья чертовски храбрые.

Он опускает взгляд на свою спасительницу и вдруг понимает: Луна Лавгуд — одна из самых храбрых девушек, которых он когда-либо встречал.

Значит... он тоже сможет.

Большие голубые глаза тепло смотрят на него.

— Пойдём, Драко. — Луна крепче берёт его под руку, а свободной рукой сжимает палочку. — Я провожу тебя до кабинета.

И одним лёгким движением выводит его из оцепенения, увлекая за собой в прохладную глубину замка. Почти всю дорогу Луна без умолку рассказывает, что лучшее средство от мозгошмыгов — думать о хорошем. Вообще-то звучит как какая-то новомодная чепуха. Но потом Драко начинает представлять, каким будет его первый поцелуй с Гермионой. И почему-то действительно становится легче.

Похоже, в словах этой светловолосой ведьмы всё-таки что-то есть.

По крайней мере, на Зельеварении будут Гермиона и его друзья. Поэтому к классу Драко подходит уже в заметно более приподнятом настроении. Даже несмотря на то, что некоторые гриффиндорцы всё ещё провожают его недружелюбными взглядами.

Какая же она сегодня красивая...

Замерев в дверях, он невольно улыбается.

Похоже, Гермиона всё-таки решила заплести волосы в косу. Очаровательно. Склонившись над учебником по зельеварению, она задумчиво покусывает нижнюю губу, а пальцы левой машинально перебирают кончик косы.

Драко счастливо вздыхает и поворачивается к Луне:

— Ещё раз спасибо.

— Конечно. — Она чуть наклоняется в сторону, чтобы посмотреть, на что именно он так пристально смотрит, и понимающе кивает. — Я же говорила, Драко, что Гермиона будет рада.

— Правда?

Он снова смотрит на Гермиону как раз в тот момент, когда та поднимает голову. Её глаза светятся, она улыбается и едва заметно машет ему рукой.

— Правда. — Луна отпускает его локоть и тоже машет Гермионе. — Правда, тебе понадобился почти год, чтобы наконец решиться.

— Что ж, тогда спасибо за совет. — Драко широко улыбается. — Хоть я и не сразу им воспользовался.

Рассеянный взгляд Луны снова задерживается где-то у него над головой.

— Ты должен думать о хорошем. — Она кивает и неторопливо уходит.

А Драко остаётся собирать остатки храбрости, прежде чем войти в класс. После угрозы Джинни за завтраком на прошлой неделе окружающие в основном оставили его в покое. Гриффиндорцы явно не в восторге от его присутствия, но, похоже, обещания Уизли перейти к физической расправе они воспринимают более чем серьёзно.

И не зря. Эта девушка — сущий кошмар.

Когда Драко занимает свободное место рядом с Гермионой, её губы трогает мягкая улыбка.

— Луна проводила тебя?

Он ставит сумку на пол.

— Да.

Достаёт сегодняшний цветок — букетик барвинка — и кладёт рядом с её учебником.

— Она помогла мне выбраться из ложной ступеньки возле башни Когтеврана. Лестница опять решила пожить собственной жизнью. — Не успев скрыть улыбку, Гермиона опускает взгляд на цветы, и её карие глаза уже сияют ещё ярче. — Как проходит твой день, милая?

Она берёт букетик и медленно крутит его в руках.

— Хорошо. Правда, профессор Вектор задала какое-то совершенно безумное по объёму домашнее задание. Похоже, ближайшие две недели я буду жить в библиотеке.

— Я точно знаю, что там есть один очень хороший стол.

Карие глаза тут же поднимаются на него.

— Есть.

— И его отлично освещает солнце.

Улыбка Гермионы становится немного лукавой.

— И там пахнет лавандой с лимоном?

— Если ты там, то да.

Замечательно, что она совершенно не умеет скрывать свои эмоции. Поэтому он наблюдает за тем, как приподнимаются уголки её губ. Как теплеет взгляд. Драко улыбается и легонько дёргает её за кончик косы.

— Мне нужно взять ещё абиссинской смоковницы. — Он лениво прокручивает палочку между пальцами и кивает в сторону кладовой. — Я сейчас вернусь.

От её беззаботности почти ничего не остаётся. Улыбка меркнет. А её место занимает напряжение и настороженность.

— Я пойду с тобой.

Он качает головой и с нарочито тяжёлым вздохом говорит:

— Ну пойдём. Кто знает, когда ещё придёт профессор.

Кладовая тесная и до отказа забита всевозможными банками. Этикетки подписаны разными почерками, а содержимое некоторых из них извивается и копошится. Но это совершенно не мешает Драко представить, как они целуются здесь с Гермионой. Пока он левитирует с полки банку с абиссинской смоковницей, ему вдруг приходит в голову, что эту косу очень удобно было бы намотать себе на кулак. Он бросает на Гермиону быстрый взгляд.

Что бы она ни прочитала у него на лице, этого оказывается достаточно. Она тихо смеётся и поспешно отворачивается, словно это поможет скрыть улыбку. Тем временем Драко аккуратно отмеряет нужное количество ингредиента и возвращает банку на место.

(Хотя нет. На самом деле не стал бы он целоваться в коморке, где слегка попахивает маринованными слизнями. Слишком сомнительная идея.)

В следующую секунду Гермиона случайно налетает ему на спину.

(...Впрочем, кого он пытается обмануть? Конечно, стал бы. Он всего лишь человек, а она выглядит вот так вот.)

— Гермиона, дорогая... — Он начинает оборачиваться, придерживая на ладони склянку с абиссинской смоковницей. — Мне очень приятно, что ты решила составить мне компанию, но, наверное, не стоит толкаться в комнате, доверху набитой взрывоопасными ингредиен...

— Гермиона.

Драко оборачивается. В кладовой появился ещё один человек. Гриффиндорец. Невысокий. Коренастый. Курносый. И, судя по выражению лица, готовый в любую секунду вспыхнуть от ярости.

Гермиона уже стоит перед Драко, и она очень напряжена.

— Симус.

Взгляд парня скользит мимо неё к Драко. Столько ненависти.

— Гермиона... Я знаю, что ты не... с ним, — последние слова он буквально выплёвывает, словно они горчат.

— Вообще-то тебя это совершенно не касается, — голос Гермионы звучит обманчиво спокойно.

Драко уже достаточно хорошо её знает, чтобы понять: добра такой тон обычно не сулит. Он делает шаг вперёд, собираясь заслонить её собой. Но Гермиона едва заметно смещается в сторону, не позволяя ему выйти вперёд.

— Никогда бы не подумал, что такая умная девушка может купиться на смазливую физиономию.

Для такого количества людей... и таких сильных эмоций... кладовая определённо слишком мала. Драко почти физически ощущает злость, направленную на него. Она обжигает, слишком уж горячая и праведная. Взрывоопасная.

Гермиону, похоже, это совершенно не смущает. Она решительно топает ногой. Её взгляд становится жёстким. А голос — ещё жёстче.

— Ты сомневаешься в моей способности здраво судить о людях, Симус Финниган?

Ах да. Финниган. Где-то на самом краю сознания вспыхивает смутная ассоциация с дымом. И всё.

Надо отдать Симусу должное. Когда Гермиона переводит всё своё внимание на него, он заметно теряется. Даже невольно делает полшага назад.

— Я... ну... нет... я...

(Значит, здравый смысл у него всё-таки есть. По крайней мере, столько, чтобы понять, что с Гермионой ему не тягаться.)

— Хорошо. Тогда, по-твоему, я не способна здраво оценивать людей?

— Э-э...

— Или самостоятельно принимать решения?

До Симуса наконец начинает доходить, насколько не в восторге Гермиона от его поведения. Он только мрачно хмурится. Гермиона понимающе кивает.

— Вот и славно. Поскольку с тобой я не встречаюсь и ты мне не мать... — Она демонстративно берёт со стеллажа иглы крылатого льва и делает многозначительную паузу, не сводя с Финнигана глаз. — ...думаю, на этом наш разговор окончен.

Проходя мимо, она намеренно задевает Симуса плечом. Драко крепче сжимает палочку и выходит следом. Его предупреждает только едва слышное движение за спиной.

— Пожирательская мра...

На этот раз Гермиона оказывается быстрее. Драко даже не успевает заметить, когда она выхватила палочку. Одно мгновение — они выходят из кладовой. А в следующее —

вспышка. Бах! И Финниган уже лежит на полу, а по всему его лицу стремительно расползаются огромные гнойники.

Гермиона презрительно поджимает губы. Она по-прежнему держит палочку направленной на Симуса. А потом резко разворачивается и широким шагом выходит в класс, волоча следом Финнигана. Только когда Гермиона останавливается, его тело с глухим стуком падает на каменный пол.

— Слушайте внимательно. Все. — Её голос гремит на весь кабинет. В нём кипит ярость. Палочка описывает короткую дугу. — Мне плевать, какие оправдания вы для себя придумали. Мне плевать, даже если вам кажется, что они веские. Я не для того сражалась в чёртовой войне, чтобы, вернувшись в Хогвартс, снова терпеть ваши идиотские разборки, у кого палочка длиннее, или школьную травлю, которой вы занимаетесь весь этот год.

Её волосы, — с нежностью думает Драко, — совершенно точно живые.

Они распушились, всё сильнее выбиваясь из косы. Парят. Потрескивают от переполняющей её магии.

— Хватит. Всё ясно? Если только перед вами не стоит сам Волдеморт, ваши проклятия должны оставаться исключительно учебными. А если уж вам так не терпится кого-нибудь проклясть, то хотя бы имейте смелость делать это в лицо, трусливые вы идиоты.

Несколько учеников виновато опускают головы. Один из гриффиндорцев, кажется, всерьёз подумывает залезть в собственный котёл и больше никогда оттуда не вылезать.

Когда через несколько минут в кабинет стремительно входит профессор Липтус, все уже сидят по своим местам, раскрыв книги и приготовившись к уроку.

Тем не менее профессор останавливается на полушаге. Прищуривается. И медленно оглядывает класс.

— Здесь всё в порядке?

— Да, профессор, — дружно отвечает класс. Липтус щурится ещё сильнее.

— Правда?

— Да, профессор.

— Потому что Симус Финниган лежит на полу.

— Правда? — Голос Гермионы звучит удивительно невинно. Она оборачивается. — Как странно. Может быть, ему нужно воды?

Взгляд Липтуса мгновенно останавливается на ней.

— Всё его лицо покрыто фурункулами.

— Подростковая кожа. Очень капризная.

Драко с интересом наблюдает, как на виске профессора начинает пульсировать вена.

— А ещё фурункулы на его лбу складываются в слово «придурок».

Гермиона широко распахивает глаза. Драко приходится прикусить щёку изнутри, чтобы не улыбнуться.

Кажется, профессор Липтус пытается применить легилименцию, не обладая нужными магическими способностями. Наверное, он просто забыл, что Гермиону Грейнджер невозможно запугать, если она уже что-то задумала.

Она безмятежно улыбается ему. Драко сильнее прикусывает щёку.

Тяжело вздохнув, Липтус отворачивается от Гермионы и обводит взглядом класс, широким жестом указывая на распростёртого на полу Финнигана. Один из фурункулов громко лопается, брызнув на висок жёлто-зелёным гноем.

— Может, кто-нибудь ещё хочет объяснить, что здесь произошло?

В классе звенит напряжённая тишина.

Наконец Тео подаёт голос:

— Может, он случайно тронул что-нибудь проклятое, профессор.

По кабинету тут же прокатывается одобрительный гул. Липтус открыто хмурится. Кажется, он не в силах больше терпеть выходки учеников.

— Отлично. — Резкий взмах палочки — и на доске начинают сами собой появляться инструкции. — Раз уж мне, судя по всему, придётся сопровождать мистера Финнигана в Больничное крыло, займитесь сортировкой ингредиентов. Глаза тритонов разберите по цветам, а из жал билливигов сцедите слизь.

После его ухода, никто даже не пытается жаловаться. Когда Гермиона украдкой поднимает на него взгляд из-под ресниц, Драко отвечает ей такой же незаметной улыбкой. Её глаза всё ещё пылают. В них всё ещё обещание расправы.

И всё равно она невероятно красивая.

Кажется, именно эту её мстительность он любит больше всего.

* * *

История о том, как Финниган экстренно отправился в Больничное крыло, разлетается по школе быстрее Адского пламени. И, если честно, Драко впечатлён тем, как старательно ученики всех факультетов теперь обходят их с Гермионой стороной по дороге в Большой зал.

В зале так шумно и многолюдно, что зимний холод почти не успевает проникнуть. Драко немедленно решает, что всё это — отличный повод сесть к Гермионе ещё ближе и мечтать о том, как после обеда он обмотает её своим шарфом по дороге на занятия.

— Хорёк, сегодня ты выглядишь удивительно растрёпанным, — заявляет Джинни, усаживаясь напротив.

— Правда?

Вообще-то, выходя утром из спальни, он был почти уверен, что выглядит очень даже ничего.

Джинни показывает на его волосы.

— Волнистые? Что бы сказала Нарцисса?

Драко машинально приглаживает волосы и вздыхает.

— Наверное, что-то про свой сад.

И вдруг... Он вспоминает розарий. Редкие сорта роз, которыми так гордилась мать. Стеклянные стены оранжереи.

Самого себя совсем мальчишкой. Он прячется среди полосатых роз — красно-белых, словно леденцы, — затерявшись в густой зелени.

Улыбаясь своим воспоминаниям, Драко начинает накладывать еду Гермионе, старательно обходя стороной маринованную свёклу в салате.

— Кстати, Гермионе нравится, когда мои волосы волнистые. Она считает, что это очень мило. — Он перекладывает ей несколько кусочков курицы. — Такой... творческий беспорядок.

Закончив мысль, он ослепительно улыбается Джинни. Та изо всех сил пытается не рассмеяться. Губы уже дрожат. Голубые глаза сияют откровенно злорадным блеском.

— Да. — Она переводит взгляд на Гермиону, которая рядом с ним заметно порозовела. — Очень нравится.

— Конечно, именно это он и запомнил, — бормочет Гермиона себе под нос, нервно наматывая хвостик косы на палец. — Собственное имя оказалось слишком сложной задачей, а вот моя слабость к растрёпанным волосам каким-то чудом прорвалась через все заслоны.

Драко улыбается.

— По-моему, мы уже выяснили, что мой мозг куда больше интересовало всё, что связано с Гермионой Грейнджер, чем всё остальное, любовь моя.

— Одно из самых искупающих тебя качеств, — кивает Джинни, без особой разборчивости сгребая себе на тарелку всё подряд.

Почему-то Драко почти уверен, это семейное. Наконец собрав себе тарелку с овощами и толстым ломтем хлеба, он с улыбкой перекладывает Гермионе засахаренные грецкие орехи из своего салата. Её улыбки в ответ вполне достаточно, и он уже собирается приступить к обеду...

Но воспоминание о мамином розарии снова возвращает его к вопросу, который не даёт покоя последние несколько дней. Он задумчиво переводит взгляд с одной девушки на другую.

— Кстати... А где мои родители? Неужели они совсем не переживают за своего любимого сыночка?

Гермиона несколько раз открывает и закрывает рот.

— Ну...

Но Джинни её опережает:

— Твой отец — редкостный кусок дерьма. И сидит в Азкабане.

Что ж. Вполне справедливо. Если он кусок дерьма и натворил достаточно, чтобы попасть в тюрьму, значит, там ему и место.

Вот ведь мудак высшей магической категории. Драко согласно кивает.

— Логично.

— А твоя мама... — Джинни многозначительно замолкает и переводит взгляд на Гермиону. В её глазах появляется подозрительно знакомый озорной блеск.

У Драко мгновенно возникает очень нехорошее предчувствие.

— Только не это.

Он смотрит на Гермиону, надеясь, что сейчас она развеет его подозрения. Но Гермиона лишь болезненно морщится. Румянец на её щеках становится ещё ярче. Драко со стоном запрокидывает голову.

— Уф... А я-то надеялся, что у меня был образ такого... умного, невероятно привлекательного парня. — Он обречённо смотрит в зачарованный потолок, пытаясь смириться с суровой реальностью. — А не... маменькиного сынка.

Теперь он всё-таки осмеливается посмотреть на Джинни. На Гермиону ему сейчас смотреть слишком стыдно. Джинни фыркает от смеха и поспешно закрывает рот ладонями.

Справа раздаётся страдальческий стон. Гермиона бессильно роняет голову на руки, окончательно превратившись в живописную груду локтей, кудрей и отчаяния.

— К сожалению... — глухо доносится из-под этой конструкции. — И то и другое.

Ох, Мерлин... Его девушка не перестаёт его удивлять. И, надо признать, ему это нравится. Хотя временами — как сейчас — приводит в полнейшее замешательство.

— Гермиона... Скажи, что ты влюбилась в меня не из-за этого. — Он осторожно тянет её за руку, пока груда отчаяния не распадается и Гермиона не поднимает голову. Щёки у неё пылают. — Скажи, что дело не в том, что я маменькин сынок.

— А вот ей очень даже нравится, — радостно сообщает Джинни. — И она сама себя за это ненавидит.

С тихим стоном Гермиона снова закрывает лицо руками.

— Джинни...

— Она считает, что поэтому из тебя получился бы замечательный отец.

Руки Гермионы с грохотом падают на стол, заставляя подпрыгнуть столовые приборы.

— ДЖИННИ!

Она такая красная. Такая смущённая. Такая очаровательная. Драко ужасно хочется пересадить её к себе на колени. Обнять. И кормить виноградом.

(Хотя с этим планом ещё есть некоторые сложности. Главным образом потому, что он пока не знает, как Гермиона относится к тому, чтобы её кормили с рук. Сам он, например, очень даже за.)

— Ну разумеется, Джиневра. Наши с Гермионой дети будут самыми избалованными на свете. Но при этом вырастут добрыми и замечательными людьми. Потому что Гермиона — настоящий ангел, ради которого я уже исправил все свои худшие недостатки.

Он берёт её руку и подносит к губам. Целует. И с довольной улыбкой наблюдает, как румянец и не думает исчезать с её пылающих щёк.

— Ненавижу всё, что сейчас происходит, — бормочет Гермиона.

Она без особого энтузиазма пытается высвободить руку. Драко бросает на неё выразительный взгляд. Гермиона виновато улыбается и прекращает сопротивляться.

— Итак. Мой отец — редкостный кусок дерьма. Я — избалованный принц.

— Очень ёмкое резюме, — одобрительно кивает Джинни.

— А Гермионе почему-то ужасно нравится, какие у меня отношения с мамой. И, пожалуй, ей действительно стоит обсудить это с хорошим мозгоправом.

Он произносит это с лукавой улыбкой. Но Гермиона лишь сердито смотрит на него.

— Поверь, я уже.

Довольный этим ответом, Драко ещё раз целует её руку и только потом бережно прижимает её к своей груди.

— Тогда почему мама до сих пор со мной не связалась? Или всё-таки связывалась?

Лицо Гермионы едва заметно меняется. Драко прищуривается. Улыбка медленно исчезает.

— Постой... — Он переводит взгляд с неё на их переплетённые пальцы. — Раз уж мы вместе, ты ведь наверняка общаешься с моей мамой?

Он показывает на них свободной рукой, а потом снова прижимает ладонь Гермионы к груди.

— Эм...

У Драко всё холодеет внутри.

— Подожди. — Он медленно опускает их руки на стол. Неприятное предчувствие становится всё сильнее. — Она... знает, что мы встречаемся?

— Ну...

Драко смотрит на неё в полном ужасе.

— Сколько мы уже вместе, если моя мама до сих пор ничего не знает?!

По собственной реакции он неожиданно понимает, насколько близок был с матерью. Сама мысль о том, что она могла не знать о его отношениях с будущей женой, кажется ему совершенно нелепой. Разве он не отправил ей семьдесят писем, обсуждая, что надеть на первое свидание? Разве не болтал с ней по камину, захлёбываясь восторгом после того, как впервые взял Гермиону за руку? Разве они не начали вместе обдумывать, как будет выглядеть кольцо для помолвки, пока мама с понимающей улыбкой терпеливо выслушивала его бесконечное: «Нет, побольше. Ещё больше.» (Изумруд, разумеется. Гермиона только делает вид, что предпочитает камни другого цвета.)

Гермиона выглядит подозрительно виноватой. Её взгляд мечется по Большому залу, старательно избегая его глаз.

— Это... — Она опускает взгляд на их руки. — Совсем недавно.

Драко не знает, что с этим делать. Внутри него ничто не кажется «совсем недавним». Ну... кроме воспоминаний, разумеется. Но сами чувства к Гермионе... То, как тело помнит её. Как она любит чай. Каким неумолимым бывает её гнев. Как меняется выражение её лица. Как она реагирует на разные вещи... Всё это ощущается так, словно за этим стоят годы.

Он внимательно всматривается в её лицо. Румянец всё ещё лёгкой дымкой лежит на щеках и переносице.

Может быть... Он просто очень долго к этому шёл. Шаг за шагом. Пока совсем недавно наконец не добился своего.

Во всяком случае, Тео и Блейз уверяли, что большую часть времени он страдал именно из-за неё.

(«Ты много лет был жалким», — сказала Пэнси.)

Так что, возможно... «Совсем недавно» — не такое уж неточное определение.

— Что ж. — Драко качает головой, вспоминая самого себя. Чем бы он тогда ни занимался, к этим отношениям он явно подошёл недостаточно серьёзно, раз первым делом не завалил мать совами с подробным отчётом. — Уверен, она будет счастлива, когда мы ей всё расскажем. Ну правда. — Он показывает на Гермиону. Его недавнее потрясение постепенно сглаживается. — Кто бы не обрадовался, узнав, что его сынок встречается с такой умной, талантливой и невероятно красивой девушкой?

Гермиона смущённо опускает голову, отмахиваясь от комплимента, и последние остатки дурного настроения окончательно растворяются.

— Должна признаться, — начинает Джинни тоном, в котором каким-то чудом идеально смешались искренность и желание устроить очередную пакость, — мне ужасно нравится, до какой степени ты помешан на Гермионе.

— Опять же, — Драко указывает на Гермиону, — ты её вообще видела? Она гениальная. Красивая. Настоящая сила природы. Думаю, встречаться с ней — это примерно как встречаться с ураганом. Остаётся только держаться покрепче.

— Малфой, пожалуйста...

Он накрывает её ладонь своей и улыбается.

— Нет, любовь моя. Ты часто будешь слышать комплименты, и тебе придётся с этим смириться.

Гермиона опускает взгляд в тарелку. Но Драко почти уверен, что ей приятно. Хотя бы потому, что на её губах снова появляется эта едва заметная улыбка.

— И как давно, по-твоему... — голос Джинни становится заметно опаснее. От искренности не остаётся и следа. Кажется, она благополучно оставила её где-то у входа в ад, возвращаясь на историческую родину. — ...ты испытываешь к ней такие чувства?

Странный вопрос. Судя по тону, Драко ожидал чего-нибудь гораздо более компрометирующего.

— О! Это игра? Проверяем, что ещё я смогу вспомнить? Хорошо. — Он закрывает глаза и представляет своё дерево. Ветвь Гермионы. На ней есть один розовый шар, который пульсирует светом. Он тянется к нему. До самого воспоминания не дотянуться, но ответ вдруг возникает сам собой. — Третий курс. Наверное... весна. — Он открывает глаза. — Почему именно тогда — понятия не имею.

Джинни с довольной усмешкой поворачивается к Гермионе.

— Третий курс, говоришь?

— Угу.

Драко ковыряется в салате и незаметно перекладывает Гермионе ещё несколько засахаренных грецких орехов.

— А потом было что-то ещё. На четвёртом курсе. Какой-то бал... Ты была в платье...

На скамью с громким стуком опускается сумка. Следом появляется Пэнси.

— Святочный бал. Мы уже поняли.

Что-то в сознании Драко едва заметно откликается. Святочный бал... Мелькает обрывок воспоминания. Лёгкий шёлк. Нежно-голубой...

— Барвинковый. — Он поднимает взгляд на Гермиону и обнаруживает, что она смотрит на него почти ошеломлённо. — Твоё платье было барвинкового цвета.

Она сглатывает.

— Да.

Всего мгновение. Даже меньше секунды он видит, как Гермиона стоит наверху лестницы, ведущей в Большой зал. Платье струится вокруг неё. Кудри впервые в жизни усмирены и собраны в причёску, ниспадающую на плечо. От этого воспоминания он прямо здесь начинает плавиться. Но берёт себя в руки и лишь одаривает её совершенно счастливой, до неприличия влюблённой улыбкой.

— Ты была прекрасна. — Щёки Гермионы становятся ещё розовее. — Подожди... — Драко моргает, пытаясь разобраться в потоке внезапно нахлынувших мыслей. — Я ведь... — Он переводит взгляд на Пэнси, которая смотрит на него с привычно скептически приподнятой бровью. — Я же был с тобой, Пэнс.

— Был.

Она кивает с таким выражением лица, словно её глубоко оскорбляет сама необходимость подтверждать этот факт.

— Чёрт. — Драко поворачивается к ней всем корпусом, кладёт руку на сердце и склоняет голову. — Прости. Из меня вышел отвратительный кавалер.

Повисает очень странная пауза. Джинни с Гермионой смотрят на него так, словно он окончательно лишился рассудка. А вот лицо Пэнси неожиданно становится мягче.

— Знаешь... — Она скрещивает руки на груди и задумчиво постукивает длинным ногтем по локтю. — По-моему, ты впервые за всё это время попросил за это прощения.

Драко болезненно морщится.

— Тогда прошу прощения ещё и за это.

Пэнси выдерживает театральную паузу, наслаждаясь его мучениями, а потом цокает языком.

— Да какая теперь разница? Через полгода я поняла, что мне вообще-то нравятся ведьмы.

На этом тема для неё оказывается исчерпана. Пэнси спокойно принимается накладывать себе обед.

— Одна из сестёр Гринграсс? — вдруг задумчиво произносит Джинни. — Та, которая брюнетка? — Она поворачивается к Пэнси. — Ведь так?

Уголки губ Пэнси чуть приподнимаются. Но она лишь многозначительно вскидывает брови и молча возвращается к салату.

— Нам определённо нужно поговорить.

— О чём? — Тео с тяжёлым вздохом плюхается рядом с Пэнси и сразу смотрит на Гермиону. — Это двойное домашнее задание по рунам — просто издевательство.

Пэнси закатывает глаза.

— Сам виноват. Это ты решил изучать и руны, и арифмантику вместе с Грейнджер. — Она лениво указывает вилкой сначала на Тео, потом на Гермиону. — Сам создал себе проблему.

Тео выглядит искренне оскорблённым.

— Вообще-то арифмантика мне нравится. Это один из немногих предметов, где я ещё могу потягаться с Грейнджер.

Гермиона почти успевает задавить смешок.

Почти.

Тео возмущённо показывает на неё пальцем.

— Какая же ты грубая.

Драко обнимает Гермиону за плечи и спокойно продолжает есть салат. Улыбка так и не сходит с его лица.

— Тео, ты позавчера сдал полтора свитка вместо трёх, — укоризненно замечает Гермиона.

Нотт закатывает глаза.

— Когда я стану невыразимцем, мне не придётся писать эссе. Я буду создавать маховики времени. Изучать мозг. Или путешествовать в загробные миры.

Блейз с тяжёлым вздохом опускается на свободное место рядом с Гермионой.

— Он опять рассуждает о том, как стать богом?

Гермиона удивлённо хмурится.

— Богом?

— Управлять временем, пространством и смертью? — Блейз вопросительно приподнимает бровь, одновременно накладывая себе еду. — Если это не мания величия, тогда я уже не знаю, что это.

— Ну ты же знаешь Тео, — вступает Драко, подбрасывая в воздух ломтик зелёного яблока. — Ему мало просто найти работу. Нужно ещё назло покойному отцу стать бессмертным. Ну... или погибнуть в процессе.

Глаза Тео вспыхивают.

— Эй! Это же воспоминание!

Драко замирает. А потом улыбается.

— И правда.

И с самым счастливым видом откусывает яблоко.

— А если не богом, — Гермиона с улыбкой смотрит на него, — то кем тогда собирается стать единственный наследник Малфоев?

Драко задумывается. Вспоминает расписание. Книги в своей комнате.

— Кажется... целителем.

За спиной Гермионы Блейз отчаянно пытается что-то показать ему глазами. Широко распахивает их. Быстро качает головой. Интересно, к чему бы это.

— Правда? — тихо спрашивает Гермиона.

Драко кивает.

— Угу. Продвинутые чары, продвинутое зельеварение, заочный курс у известного целителя из Франции... И целая гора книг о мозге и восстановлении памяти. — Он невесело усмехается и постукивает пальцем по своему виску. — Забавно, правда?

Разговор мгновенно обрывается. Даже Пэнси с Джинни перестают перешёптываться. Драко обводит друзей взглядом. Тео тяжело сглатывает. Пэнси морщится. Блейз вообще закрывает глаза. Что... Он опять сказал не так?

— Что? — Он поворачивается к Гермионе как раз в тот момент, когда она переводит растерянный взгляд с Пэнси обратно на него. — Что, из меня получился бы ужасный целитель? Совсем не умею ладить с людьми?

Никто не отвечает. Гермиона лишь ненадолго опускает голову и закусывает нижнюю губу. Драко ещё раз смотрит на друзей. Замечает неожиданно мягкий взгляд Джинни. Правда, уже через секунду её вид становится совершенно невозмутимым.

— Всё потому, что мне совершенно не пошли бы эти отвратительные салатовые мантии, да?

Предсказание Гермионы насчёт библиотеки сбывается. Вне уроков Драко целых четыре дня не видит ни её самой, ни её непослушных кудрей.

Это начинает всерьёз его беспокоить. Поэтому он караулит её у входа в башню Гриффиндора, пока дама на портрете, охраняющем проход, подозрительно разглядывает его, поправляя розовое платье.

Он подозрительно щурится в ответ.

Хранительница башни остаётся совершенно не впечатлена.

Любовь всей его жизни появляется из-за портрета как раз в тот момент, когда Драко показывает этой даме язык. Гермиона моргает.

— Малфой.

Он поспешно принимает приличный вид, отталкивается ногой от стены.

— Прости. — Щёки предательски теплеют. — Я ждал тебя.

Она сводит брови к переносице и улыбается, хотя улыбка выходит немного усталой.

— Прости, но я не преувеличивала. Арифмантика меня просто доконает. Всё свободное время сижу в библиотеке.

— Знаю.

Драко достаёт сегодняшний цветок — веточку вербены с нежными розовато-лиловыми соцветиями, — забирает у Гермионы сумку и вкладывает цветы ей в руку.

— Поэтому я иду с тобой.

Она начинает заметно нервничать. Руки беспокойно скользят по брюкам, поправляют кардиган, волосы.

— Но... со мной сейчас совсем неинтересно. У меня столько работы, и...

— Гермиона.

Он поудобнее перехватывает сумки. Мерлин, какая тяжёлая. Неужели она не знает облегчающие чары? Он тут же накладывает их сам, а затем протягивает Гермионе руку.

— У меня тоже полно заданий по заочному курсу.

— Правда? — Она позволяет взять себя за руку.

От этого внутри становится удивительно хорошо.

— Просто чудовищно много. — Драко переплетает их пальцы и ведёт Гермиону к библиотеке. — Расскажи лучше, как ты в очередной раз размазываешь Тео по стенке на арифмантике.

Всю дорогу Гермиона с молниеносной скоростью пересказывает результаты своих исследований и возмущается невероятной ленью Тео. Она яркая и смешная. А слушать, как работает её мозг, — одновременно настоящее удовольствие и серьёзное испытание.

(Кстати... Драко очень рад, что не записался на продвинутую арифмантику.)

Добравшись до библиотеки, он аккуратно ставит её сумку возле любимого стола Гермионы и, прежде чем она успевает сесть, целует её в макушку. Она одновременно шлёпает его по руке и улыбается. Драко осмеливается подмигнуть и уходит к своему столу.

Свою сумку он бросает на стол гораздо менее бережно. Его место — в самом углу библиотеки, где по деревянной столешнице пляшут солнечные блики.

Разложив перед собой материалы заочного курса по целительству, Драко недовольно хмурится. Он веером раскладывает по столу заметки, пытаясь понять, что уже успел собрать.

До полноценного эссе о сочетании магических и магловских методов лечения ещё очень далеко. Впрочем, сам курс довольно необычный. Похоже, преподаватель сознательно позволяет ему самому определять направление исследования, словно именно Драко руководит работой, а не наоборот.

Из-за этого собранные материалы пока выглядят куда менее стройными, чем ему хотелось бы. Контекста по-прежнему не хватает. Но, возможно, именно в этом и состоит смысл заочного обучения: научиться самостоятельно искать редкие источники и выстраивать собственную теорию, объединяющую магические и магловские методы лечения сложных повреждений мозга, вызванных магией.

Драко ещё раз смотрит на кипу пергаментов перед собой и тяжело вздыхает.

Чтобы написать хотя бы один связный свиток, придётся ещё не раз возвращаться к записям, перелопатить куда больше книг и, вполне вероятно, просидеть здесь до тех пор, пока свечи не догорят почти до основания, а единственным звуком в уютной библиотечной тишине не останется тихий скрип перьев.

— Малфой.

— М-м? — Он начинает рыться в сумке в поисках пера. Кстати, может, стоит перейти на самопишущие, как у целителя Треша? Возни с ними явно меньше.

— Почему ты сидишь там?

Драко поднимает голову и видит Гермиону за соседним столом. Она недоумённо хмурится. Её недоумение, в свою очередь, приводит в замешательство уже его.

Там ведь её стол. А этот — его.

— Мне нравится здесь. Сюда хорошо падает солнце, и отсюда я могу... — Он осекается на полуслове, потому что едва не сказал: смотреть на тебя. И почему-то вдруг ужасно смущается. Он моргает. Какое вообще глупое чувство. Она же его девушка. Смотреть на неё — почти полноценная работа. И он совершенно не против заниматься ею хоть круглые сутки. Потому что вы только посмотрите на неё. Прекрасные карие глаза. Совершенно неукротимые кудри. И эти губы... Так и просятся, чтобы их поцеловали.

(Почему он до сих пор этого не сделал? Он что, совсем сошёл с ума?)

Тем временем выражение лица у Гермионы смягчается. Внутренние уголки бровей чуть приподнимаются, а на щеках проступает лёгкий румянец.

— Может, пересядешь сюда? — Она ласково улыбается и похлопывает ладонью по столешнице. — Так тебе будет удобнее смотреть на меня. — Она ненадолго замолкает, внимательно всматривается в его лицо, а потом почти застенчиво добавляет: — Драко.

Если бы потом ему сказали, что до соседнего стола он буквально долетел по воздуху, он бы безоговорочно поверил. Он знает только одно: её голос, произносящий его имя, только что сошёлся в смертельной схватке с её смехом... и победил. Теперь это его самый любимый звук на свете.

Она улыбается, солнце окружает её волосы золотистым сиянием, и Драко почти невесомо опускается на стул напротив, отчаянно пытаясь запомнить эту картину своей жалкой, ненадёжной памятью.

Несколько минут уходит только на то, чтобы снова разложить вещи. От счастья и восторга мысли всё ещё разбегаются.

Можно подумать, она впервые назвала его по имени. Впервые произнесла его вслух. Интересно... какой вкус был бы у его имени на её губах? Очень хотелось бы это выяснить.

(Если он в ближайшее время её не поцелует, то, кажется, просто умрёт от острой нехватки поцелуев. Наверняка такой диагноз существует. Надо будет срочно проверить в своём «Сверхуглублённом учебнике по целительству».)

Пока он снова разглаживает пергамент с заметками и раскладывает вокруг книги, Гермиона тихо произносит:

— Не волнуйся. — Она лишь на мгновение поднимает на него взгляд. — Я прикрою твою спину. — И как ни в чём не бывало возвращается к работе.

Ну что за ведьма...

Ему ужасно хочется прямо здесь, на библиотечном столе, целовать её до тех пор, пока мадам Пинс не выгонит их обоих за непристойное поведение, но вместо этого он незаметно вытягивает под столом ногу, касается её ноги, прижимается голенью к её голени и внимательно следит за лицом Гермионы, когда она в ответ легонько толкает его своей ногой.

Так они и работают — молча, касаясь друг друга и удивительно уютно, — пока тени не становятся длиннее, а солнце не скрывается за стенами Хогвартса. Последние лучи окутывают Гермиону почти ангельским сиянием, золотят её волосы, заставляют их светиться, вспыхивают в глубине её глаз, подчёркивают изгиб губ и линию щёк.

— Драко.

Он моргает.

— М-м?

— Ты опять на меня смотришь.

Она говорит почти шёпотом. Уголки её губ едва заметно подрагивают, будто улыбка вот-вот победит. Драко улыбается.

— Знаю.

Гермиона изо всех сил пытается стереть улыбку с лица. Брови, губы — всё предательски подрагивает, пока она изображает раздражение. Похоже, это его любимый вид спорта — дразнить её. И, судя по ощущениям, он неизменно побеждает.

Фыркнув, Гермиона отодвигает стул.

— Пойду возьму ещё одну книгу.

Драко подпирает подбородок ладонью, а пальцами другой руки лениво машет ей вслед.

— Только не задерживайся.

Закатив глаза, она подхватывает клочок пергамента с рабочего стола, больше похожего на последствия небольшого стихийного бедствия, и уходит.

Впрочем, Драко прекрасно понимает, что она лишь делает вид. Гермиона не отходит далеко, задерживается у ближайших книжных полок и то и дело украдкой поглядывает на него, после чего качает головой и снова принимается искать нужную книгу. Это невероятно мило.

Солнце уже клонится к закату, но библиотеку всё ещё заливает тот самый тёплый золотистый свет. Драко с улыбкой наблюдает, как Гермиона тянется к верхней полке, крепко сжимая в руке клочок пергамента с шифром нужной книги.

Его ужасно умиляет, что даже такая сильная ведьма по привычке иногда действует совсем по-магловски. Всё-таки одиннадцать лет жизни без магии дают о себе знать. Вот и сейчас: книгу можно было просто призвать заклинанием.

Но тогда... — думает Драко, поднимаясь со своего места и бесшумно подходя к ней со спины, — тогда он не смог бы прижаться грудью к её спине, не услышал бы этого короткого, удивлённого вдоха, пока без труда снимает с верхней полки нужную книгу. И уж точно не увидел бы, как Гермиона резко оборачивается, невольно упираясь ладонями ему в грудь, как широко распахиваются её глаза, а следом расширяются зрачки, как сбивается дыхание.

— О...

Улыбка трогает уголок его губ. Драко слегка покачивает книгой в воздухе.

— Эту искала?

— Да... — едва слышно отвечает она.

— Ты что, забыла, что ты ведьма? — Он чуть наклоняется, и её ладони упираются в его грудь. Взгляд мечется между его глазами и губами. Полуулыбка превращается в самую настоящую улыбку. — Или надеялась, что я приду и спасу тебя?

Пальцы на его рубашке едва заметно сжимаются. Гермиона несколько раз медленно моргает, потом качает головой, будто надеется таким образом привести мысли в порядок.

— Я... отвлеклась.

О, это уже весело. Он наклоняется ещё ближе, свободной рукой упирается в полку за её спиной, окончательно отрезая ей путь к отступлению.

— На что?

Золотой свет. Невероятно красивая Гермиона. И он сам, совершенно неисправимый. Кажется, сегодня он всё-таки её поцелует. Даже если потом мадам Пинс лично выставит их обоих из библиотеки.

Что ж. Каждое взыскание того стоит. Он заслужит их как боевые награды. Как ордена. Или Орден Мерлина первой степени.

— На тебя, несносный ты человек. — Гермиона толкает его в грудь... и тут же сжимает пальцами ткань его рубашки, притягивая обратно. — Я почти не продвинулась с домашним заданием после того, как ты сказал, что сидишь за тем столом только для того, чтобы смотреть на меня. — Её пальцы снова тянут его вниз, подводя почти вровень с её лицом. — Кажется, я начинаю сходить с ума.

Внутри всё переплетается: восторг, желание и какое-то совершенно безумное счастье. Вокруг кружится запах лаванды и лимонов в сахаре, библиотека тонет в уютной тишине, а от Гермионы исходит такое приятное тепло. Он замечает, как она снова прикусывает нижнюю губу, и широко улыбается.

Безжалостно цокнув языком, он произносит:

— Какая же вы невнимательная, мисс Грейнджер. Что нам с вами делать?

Взгляд Гермионы становится острым и упрямым.

— Замолчи и поцелуй меня, Малфой.

Он без сожаления бросает книгу обратно на полку и жадно, очень жадно заключает Гермиону в объятия.

— С огромным удовольствием.

И он действительно это сделал бы, совершенно не переживая, если бы до конца семестра заработал взысканий на всю оставшуюся жизнь. Вот только...

— Простите, что прерываю, — раздаётся голос Тео, который ни капельки не звучит виновато, — но наш дорогой Драко официально опаздывает на очередной сеанс к целителю Трешу.

Драко резко отстраняется.

— Чёрт. — Потом снова смотрит на Гермиону. Она прислонилась к книжной полке, раскрасневшаяся, слегка запыхавшаяся и совершенно невозможная. Её так хочется поцеловать. Он со стоном закрывает глаза. — А я ведь так этого ждал...

Явно смущённая, Гермиона поднимает книгу и прижимает её к груди, словно щит.

— Иди. — Она указывает подбородком в сторону выхода. — Мы... ещё к этому вернёмся. Потом.

— Да-да, Драко, — с самым злодейским видом повторяет Тео. — Ещё вернётесь. Потом.

Раздражённо нахмурившись, Драко молча отправляет ему под ноги Жалящее проклятие.

— Ай!

— Даю тебе десять секунд форы, Нотт. Большего от моей доброты не жди.

— Ещё спасибо скажешь, когда память вернётся, придурок. А теперь беги.

Драко в последний раз с тоской смотрит на Гермиону, на губы, которые он был уже так близок к тому, чтобы поцеловать. Она снова прикусывает нижнюю губу. Он со стоном роняет голову.

— Я самый невезучий человек на свете.

Она смеётся и легонько подталкивает его в плечо.

— Иди. — Когда он наконец поднимает голову, она всё ещё улыбается. — Я соберу твои вещи и передам их Тео.

Отступая назад, он поочерёдно прижимает обе руки к сердцу.

— Искусительница.

Гермиона, всё ещё смеясь, показывает на дверь.

— Иди.

— Сирена.

— Тебе ещё через весь замок бежать.

— Вейла.

Гермиона с картинным взмахом палочки посылает ему под ноги Жалящее проклятие. Драко со смехом разворачивается и срывается с места.

Но прежде успевает услышать, как Гермиона тихо говорит Тео:

— Спасибо.

Даже несмотря на то, что он мчится через весь замок, ловя по пути неодобрительные взгляды портретов, в кабинет директора Драко влетает, запыхавшись, с опозданием почти на десять минут.

Целитель Треш лишь вопросительно приподнимает одну бровь. Стёкла его очков вспыхивают в лучах света, пока Драко, пытаясь отдышаться, опускается в кресло.

— Простите. — Он старается выровнять дыхание. — Я был в библиотеке.

Треш кивает.

— Не торопитесь. Сперва отдышитесь. — Проходит несколько минут молчания. Не неловкого — скорее спокойного. Когда дыхание наконец выравнивается, а сердце перестаёт колотиться где-то в висках, Драко вопросительно смотрит на целителя. — Я связался с вашей матерью, — спокойно говорит Треш. — Она очень хочет увидеться с вами, как только ваше состояние позволит.

Драко ненадолго задумывается... и кивает.

— Да. Думаю, я тоже этого хочу. Я... — Он замолкает. Перед глазами вдруг вспыхивает нежно-розовая роза. — Скучаю по ней.

Необычное перо Треша зависает над блокнотом.

— Расскажите мне о ней.

— О маме?

— Да. Пожалуйста.

Драко глубоко вдыхает, обращаясь к тем чувствам, которые память о матери сохранила лучше всего. Хотя её ветвь на дереве воспоминаний не слишком густая, сознание неожиданно заливает мягким розовато-золотистым светом.

— Она лучшая представительница своего факультета. — Он мечтательно улыбается. — Хитрая. Собранная. Находчивая. А если узнать её поближе — невероятно щедрая и преданная. — Розовое золото постепенно темнеет, становясь насыщенно-красным. — И всегда готова сделать то, что необходимо.

Перо Треша замирает. Он задумчиво прищуривается.

— Любопытно.

— Что именно?

— Некоторые, — Треш закидывает ногу на ногу, — назвали бы хитрость качеством... скорее неоднозначным. Если не откровенно отрицательным.

— Так говорит человек, в жизни которого никогда не было слизеринцев. — Драко невольно повторяет его позу, тоже закидывая ногу на ногу и удобнее устраиваясь в кресле. — Хитрость и умение действовать эффективно всегда идут рука об руку. Человек, который умеет просчитывать ситуацию на несколько шагов вперёд, не станет понапрасну тратить ни время, ни силы. А это дорогого стоит. И, по-моему, именно так выглядит уважение к окружающим.

В глазах Треша мелькает улыбка.

— То есть для вас уважение — это прежде всего уважение к чужому времени?

Драко первым делом чувствует, как начинают гореть уши.

— Не считая сегодняшнего дня, — он смущённо прочищает горло, — да.

Улыбка всё-таки касается губ Треша. Драко неловко выдыхает. К счастью, целитель решает проявить милосердие и сменить тему.

— Как прошла эта неделя?

Драко кивает, скорее самому себе.

— Хорошо. Правда, хорошо. Друзья понемногу рассказывают мне о том, каким я был... — Он разводит руками, словно заранее просит прощения. — Ничего серьёзного. В основном истории, цель которых — выставить меня полным идиотом.

Треш отмахивается.

— Я ведь сам советовал постепенно возвращать вам информацию о вашей жизни. Главное — небольшими порциями. — Он жестом предлагает продолжать.

Именно так всё и происходит. Эти крысы, с которыми он делит факультет, выдают сведения буквально по крошкам. Впрочем... Он и сам не слишком спешит возвращаться к прежней жизни того печального нытика, каким был.

— А Гермиона... — Драко мечтательно вздыхает. — Гермиона, конечно, просто замечательная.

На этот раз Треш улыбается уже открыто.

— Должно быть, раз вы с ней встречаетесь.

Драко смешно морщит нос.

— У меня складывается впечатление, что с этими отношениями мне невероятно повезло. Даже несмотря на то, что я — это я.

По выражению лица Треша становится ясно, что такой вывод его совершенно не впечатлил.

— Почему вы так считаете?

— Просто у меня сложилось общее впечатление, что после проклятия, стёршего все мои воспоминания, всё стало... проще. — Драко пожимает плечами. — Если честно, иногда мне кажется, что лучше так и остаться с амнезией.

Перо целителя Треша замирает над бумагой. Он внимательно смотрит на Драко. Несколько долгих минут в кабинете стоит тишина. Драко изо всех сил борется с желанием заёрзать под этим взглядом.

Когда Треш наконец снова начинает говорить, в его голосе звучит искреннее сочувствие.

— Заманчиво, правда?

— Что именно?

— Сбежать от всех своих проблем.

Прямо как в известной поговорке: бей или беги... или поступай так, как обычно поступает Драко Малфой.

Он вздыхает.

— Есть такое.

На губах Треша появляется лёгкая улыбка.

— Тогда начнём с этого. — Одним движением пальца он открывает футляр со сферами Януса. — Позволите?

Вместо ответа Драко протягивает ладони. Сферы ложатся в них — тяжёлые, холодные. Он снова вздыхает.

Ради этого он отказался украсть поцелуй у Гермионы в библиотеке.

Ради того, чтобы снова бередить едва затянувшиеся раны и тянуться к воспоминаниям, которые всё равно не приходят.

Но, когда целитель Треш заставляет запеть поющие чаши, Драко понимает: невозможно вечно убегать от человека, которым он был. И, быть может... если рядом будет Гермиона, он сумеет стать тем человеком, которым ему ещё только предстоит стать.

Глубоко вдохнув, Драко закрывает глаза.

* * *

К концу недели — между арифмантикой, дополнительными курсами и лестницами, которые словно нарочно пытаются его прикончить, — уже никто даже не спорит, когда однажды утром Джинни, едва усевшись за стол, заявляет:

— В эти выходные идём в Хогсмид. Все. И да, я имею в виду действительно всех. — При этом она обвиняюще тычет пальцем в слизеринцев и Драко.

Где-то на краю сознания всплывает смутное: «А надо ли?» Но Джинни он боится куда больше, чем не любит Хогсмид. Именно поэтому вскоре он уже мёрзнет возле «Кабаньей головы», пока мимо нескончаемым потоком снуют ученики Хогвартса.

Вообще-то здесь довольно уютно. До Рождества осталось совсем немного. Повсюду развешаны волшебные огоньки, еловые гирлянды перевязаны широкими бархатными лентами, а морозный воздух обещает, что снег вот-вот выпадет.

Жаль только, что всю эту идиллию безжалостно портят сопливые третьекурсники, которые вопят, толкаются и всеми силами стараются действовать окружающим на нервы.

(Да-да. Когда-то и он сам доставлял массу неудобств. Но всё же.)

Неподалёку стоит старая кондитерская. Заколоченная. Заброшенная. Одна из витрин разбита. Перед глазами вспыхивает короткий обрывок воспоминания, окрашенный в ярко-розовый цвет: он открывает шоколадный шарик и надеется, что внутри окажется клубничная начинка.

Чья-то рука осторожно проскальзывает ему под локоть.

— Проголодался?

Драко улыбается Гермионе.

— Скорее... нахлынула ностальгия. — Он кивает в сторону магазина. — Кажется, я покупал тебе там сахарные перья. А потом платил домовику, чтобы он тайком подкладывал их к тебе в спальню.

— Ты... — Она переводит взгляд на старую лавку. Глаза широко распахнуты, она часто моргает.

Нет, определённо пора снова начать её баловать. Судя по её удивлению, в последнее время он этим пренебрегал. Памяти у него нет, но себя он знает достаточно хорошо. Он баловал Гермиону. И будет баловать дальше. До тех пор, пока она не превратится в избалованную принцессу, которой и должна быть.

— Если тебе вдруг интересно, — сухо замечает Пэнси, подходя к ним и выразительно приподнимая бровь, — он всегда был таким жалким.

Драко хмурится.

— Покупать подарки своей девушке — это теперь считается жалким?

— Я не была твоей... — Гермиона тяжело вздыхает и опускает голову. — Знаешь, иногда я сама не понимаю, зачем вообще пытаюсь тебя переубедить.

— Вот и я не понимаю, Грейнджер. — Пэнси похлопывает её по свободной руке и задумчиво переводит взгляд на Драко. — Милый, твоя ненаглядная, кажется, замёрзла. Будь хорошим мальчиком, укутай её.

Он тут же сдёргивает с себя шарф и поворачивается к Гермионе, чтобы обмотать его вокруг её шеи. И как раз успевает заметить, как они с Пэнси обмениваются какими-то многозначительными взглядами. После истории с «салатовыми мантиями Святого Мунго» они постоянно так делают. И, если честно, Драко вовсе не уверен, что хочет узнать, о чём именно идёт этот безмолвный разговор.

Зная Пэнси... он подозревает, что неведение определённо во благо.

Осторожно продев шарф под её волосы, он улыбается, рассматривая шапку Гермионы — светло сине-фиолетовую, с маленьким помпоном наверху. Когда их взгляды встречаются, её карие глаза сияют, а уголки губ едва заметно приподнимаются.

— У тебя милая шапка.

— Спасибо. А тебе не будет холодно без шарфа?

— Я могу наколдовать другой.

Он демонстративно достаёт из кармана носовой платок, одним взмахом палочки превращает его в шарф и с эффектным жестом обматывает вокруг шеи.

— Я и сама могла бы себе его трансфигурировать.

— Могла. — Драко снова подходит ближе и поправляет лацканы её пальто. — Но мне нравится видеть тебя в моих вещах.

Это освещение так играет? Или её зрачки действительно стали шире?

Его взгляд совершенно бесстыдно скользит к губам, которые он по какой-то совершенно нелепой причине до сих пор не поцеловал. Он изучает их нежный розовый оттенок, то, как они слегка приоткрываются на вдохе.

— Советую вам закончить всё это до прихода Рона, — предупреждает Джинни. — Если он увидит, как вы целуетесь, то станет совершенно невыносимым.

За её спиной Блейз тихонько фыркает, явно находя очаровательным сам факт, что Джинни пытается пугать их Роном Уизли. Драко отворачивается, изо всех сил стараясь скрыть усмешку.

— Вообще-то некоторые люди его боятся, — самым невинным тоном замечает Гермиона.

На этот раз Драко всё-таки ухмыляется.

— С чего бы мне его бояться? У меня есть палочка. И твоё полное доверие. Этого более чем достаточно.

— Не передать словами, как мне нравится ждать, когда прилетит следующий квоффл, — лениво замечает Тео, повиснув на фонарном столбе. Его ярко-голубые глаза так и искрятся предвкушением. — Это подарит мне непередаваемые ощущения.

Джинни с размаху бьёт его кулаком в живот. Рука Тео соскальзывает со столба, он делает два неловких шага вперёд, едва не растянувшись на мостовой, и тихо смеётся себе под нос.

Воздух разрывают два громких хлопка аппарации. Драко в последний раз понимающе смотрит на Гермиону, а затем поворачивается к новоприбывшим.

Парочка выглядит довольно странно. Один — высокий, долговязый, рыжий, как Джинни. Второй — пониже, с растрёпанными чёрными волосами и дурацкими очками. Вроде бы даже симпатичный... если не обращать внимания на общую неухоженность.

Рыжий бросает один взгляд на Драко, затем — на руку Гермионы под его локтем, и мрачнеет.

Гермиона явно с трудом сдерживает смех.

— Драко, это Рон.

Драко и сам не понимает почему, но этот человек ему категорически не нравится. Внутри поднимается странная смесь раздражения, неприязни... и ревности. Словно у этого грубого рыжего есть что-то, что должно принадлежать ему. Воспоминаний почти нет. И Драко подозревает, что именно поэтому. О Роне в памяти сохранилось лишь общее ощущение... неприязни к нему.

Прищурившись, он переводит взгляд с долговязого рыжего на Джинни. Её изучающее выражение лица помогает наконец сложить кусочки головоломки.

— А-а... — Драко слегка откидывается назад. — Так это ты тот самый человек, который со мной не ладил.

Рон хмурится ещё сильнее.

— С первого раза догадался, приятель.

Немного подумав, Драко кивает.

— Кажется, это взаимно.

Где-то за спиной фыркает Джинни.

Гермиона так старательно сдерживает смех, что губы смешно кривятся набок. Она указывает на довольно симпатичного парня с растрёпанными чёрными волосами.

— А это Гарри.

Нет, погодите. Судя по тому, сколько места этот бывший занимает в его памяти, Драко представлял себе Гарри каким-нибудь широкоплечим, внушительным громилой. Он недоверчиво смотрит на Гермиону.

— Это Гарри?

Он снова переводит взгляд на новоприбывшего (своего бывшего парня).

Что ж... ладно. Инстинкты его не обманули. Гарри Поттер действительно красив по-своему.

Ярко-зелёные глаза. Посреди лба — неровный шрам, серебристой полосой рассекающий загорелую кожу. Невысокий, крепко сложенный. От одного его присутствия внутри почему-то всё откликается. Тело словно знает: эта встреча имеет огромное значение, даже если воспоминания, которые могли бы это объяснить, исчезли.

Как удивительно... Тело помнит. И ничего не забывает.

Гарри прочищает горло.

— Э-э... Привет, Малфой.

Драко хмурится.

— Скажи... мы были... близки? У меня какое-то... — Он задумчиво проводит ладонью по неровным шрамам на груди. — ...ощущение.

Теперь хмурится уже Гарри.

— Близки? — Чёрные брови удивлённо ползут вверх поверх оправы очков, нос недоверчиво морщится. — Нет. Не думаю.

Но внутри Драко всё бурлит. Какая-то мешанина чувств кружит, сталкивается, не позволяя вытащить из неё что-то одно. Сердце начинает биться чаще. Что-то неудержимо тянет его вперёд.

Он никак не может понять... Хочется ему поцеловать этого человека... Или хорошенько его встряхнуть.

— Ты уверен?

— Более чем.

Драко снова проводит ладонью по груди.

— По крайней мере, обычные школьные партнёры по учёбе?

Гарри качает головой, но за его спиной неожиданно раздаётся голос Тео:

— Ну... смотря насколько широко понимать слово «партнёры».

Слева от Тео Джинни с таким азартом переводит взгляд с одного на другого, будто наблюдает за самым захватывающим матчем по квиддичу в своей жизни. Глаза и улыбка так и сияют предвкушением очередной пакости.

— Можно сказать, вы составляли просто убийственную парочку...

В ту же секунду сразу три палочки выпускают проклятия ему под ноги. Тео безумно хохочет и ловко вскарабкивается ещё выше на фонарный столб, на котором висел.

— Нотт, вообще-то мы договорились выдавать информацию постепенно, — бормочет Блейз себе под нос.

Драко бросает взгляд на друга, затем снова смотрит на Гарри... нет, на Поттера... Хотя обращаться к человеку только по фамилии как-то грубо. Гарри? Нет. Тоже не подходит. В конце концов Драко решает про себя, что всё-таки будет называть его Поттером. Почему-то «Гарри» кажется совершенно чужим, и это никак не вяжется с тем, что он уже знает.

— И о чём это вы сейчас? — Рука всё крепче сжимает его локоть, и Драко опускает взгляд. Гермиона смотрит на друзей одновременно с осуждением и явным желанием защитить его. — Вы знали?

Гермиона продолжает сверлить остальных взглядом, а все остальные неожиданно находят чрезвычайно увлекательными либо мостовую под ногами, либо небо над головой. Поэтому Драко снова поворачивается к Поттеру. Тот выглядит так, будто его вот-вот стошнит.

— Мне следует знать о какой-то попытке убийства?

Поттер вздрагивает.

— Так... ладно. В общем... я действительно... чуть тебя не убил. Случайно, между прочим. — Его зелёные глаза виновато бегают из стороны в сторону. — На шестом курсе.

Как это вообще можно объяснить? Разве что каким-нибудь неудачным экспериментом или несчастным случаем.

Вот только виноватый вид Поттера совершенно не подходит человеку, с которым произошёл просто несчастный случай.

— Случайно? — Драко вдруг замечает, что голос сам собой становится всё более аристократичным, интонации — холоднее, а презрения в них всё больше. — И каким же образом можно случайно едва не убить человека?

Надо отдать Поттеру должное: выглядит он ужасно виноватым. Один глаз зажмуривается, всё лицо болезненно морщится.

— Ну... если попробовать заклинание неизвестного происхождения?..

Попробовать заклинание неизвестного происхождения...

В голове вдруг словно вспыхивает молния.

— А-а. Точно. Кажется, я кое-что вспомнил. — Драко смотрит на него с неожиданной ясностью. — Ты всё-таки редкостный придурок.

Вся компания дружно втягивает воздух. Сам Поттер, впрочем, остаётся совершенно невозмутимым.

Покачав головой, он признаёт:

— Бывает.

По друзьям словно проходит волна облегчения. Плечи расслабляются, лица разглаживаются. Кроме Рона. Он, кажется, твёрдо намерен испортить сегодняшний день всем присутствующим. Остальные смеются.

Но Драко всё никак не может совместить услышанную историю с теми чувствами, которые по-прежнему живут внутри него.

Он недоверчиво поворачивается к Гермионе.

— И как я вообще когда-то мог быть в него влюблён?

— Ты что?! — Голубые глаза Рона становятся совершенно круглыми, но Драко даже не удостаивает его взглядом.

— Если честно, Гарри очень даже ничего, — пожимает плечами Гермиона. — Всё-таки спаситель волшебного мира. Неудивительно, что в него многие были влюблены.

— «Спаситель волшебного мира», — фыркает Драко, едва удерживаясь от того, чтобы не скривиться. — Святой Поттер. Всеобщий герой.

В глазах Гермионы вспыхивают смешинки, хотя лицо почти остаётся серьёзным. Почти.

— Подожди. — Поттер машет рукой в воздухе. — Ты был в меня влюблён?

Губы Драко вытягиваются в тонкую линию, а одна бровь выразительно ползёт вверх. Ну конечно.

— Я чувствую... — Он презрительно кривит губы. — ...остатки этой одержимости. И, честно говоря, ничем, кроме безудержного желания затащить тебя в постель, её не объяснить. К счастью, этим грандиозным планам помешали две вещи: твоя склонность почти убивать людей и хроническая неизлечимая привычка быть полным придурком.

Справа от Поттера Джинни сгибается пополам от смеха. Она упирается руками в колени, а каждый новый взрыв хохота превращается в облачко пара, тут же растворяющееся в холодном воздухе.

— Джиневра, ну скажи, я ведь не ошибаюсь? Или я всё-таки неверно оценил нашего спасителя волшебного мира?

Она поднимает руку, второй продолжая держаться за живот, и между приступами смеха с трудом выдыхает:

— Нет... перестань... дай... отдышаться...

Разведя руками, Драко поворачивается к Тео. Тот молчит, но вид у него не ошеломлённый, а скорее задумчивый, словно он наконец увидел решение загадки, над которой безуспешно бился много лет.

— Я неправ?

— Шестой курс вдруг начинает приобретать смысл, — бормочет Тео.

Когда Драко снова переводит взгляд на Поттера, тот красный как клубничина.

— Что ж... — Поттер прочищает горло, нервно вертя палочку между пальцами. — Наверное... можно сказать, что это чувство было... э-э... взаимным. Просто тогда я сам этого не понимал.

Если глаза Рона станут ещё хоть немного больше, они просто лопнут.

— Чего-чего?!

— Да ладно тебе, Рон, сам подумай — всё ведь сходится, — укоризненно говорит Гермиона.

— Да, но это же Малфой! — возмущается Рон.

Драко спокойно кивает.

— Именно. — Он невозмутимо обводит рукой самого себя. — Это я.

— Парень из меня всё равно получился бы ужасный, — задумчиво произносит Поттер, скорее самому себе, небу или вообще никому. Судя по отсутствующему выражению лица, мыслями он сейчас где-то очень далеко. — Даже если не брать в расчёт... всю историю с Сектумсемпрой.

При одном упоминании заклинания внутри всё холодеет. Перед глазами вспыхивает смутный образ: кафель, льющаяся вода... кровь.

Нет воспоминаний — нет проблем.

— Мне нравится, что почти убийство у тебя проходит по разряду несущественных деталей, — сухо замечает Драко.

Поттер виновато улыбается. И эта улыбка почему-то оказывается довольно обаятельной. Джинни снова заходится смехом. По щекам уже текут слёзы.

Блейз, прислонившийся к стене паба, выглядит так, словно никак не может решить, чему сильнее удивляться, а из-за чего — смеяться. Тео же напоминает ребёнка, который рождественским утром только что распаковал новенькую метлу.

Рон, зажатый между Поттером и собственной сестрой, беспомощно переводит взгляд с одного лица на другое, явно надеясь найти хоть кого-нибудь, кто разделит его потрясение. Безуспешно.

Драко совершенно не понимает, чему так удивляется Уизли. Разумеется, Поттер был в него влюблён. Он же Драко Малфой. Умный. Веселый. Да и хорош собой. И вообще — завидная партия.

Впрочем, наверное, всё к лучшему. Из них с Поттером вышла бы просто чудовищная парочка. Драко бы быстро заставил его пожалеть, что тот не попал на Слизерин, а потом гонял бы его по всему замку.

Сколько гобеленов они успели бы осквернить. Сколько книг — испортить.

Пальцы Гермионы крепче сжимают его руку, и Драко без сожаления выбрасывает из головы эту альтернативную реальность. В этой ему определённо повезло больше.

— Ох, Мерлин... — Джинни наконец выпрямляется и вытирает слезинку в уголке глаза. — Даже представить не могу, как всё это могло пройти ещё лучше.

Тихо усмехнувшись, Поттер качает головой.

— Так ты, Малфой, оказывается, забавный? Вот чего мне всё это время не хватало?

Драко важно кивает.

— Моего сухого юмора и безупречного вкуса. Потеря исключительно на твоей стороне, Поттер.

Поттер всё ещё улыбается. Он снимает очки и принимается протирать их краем рубашки.

Драко неодобрительно цокает языком, достаёт второй носовой платок — ведь любой разумный человек носит с собой запасной — и протягивает его Поттеру.

— О...

Тот принимает платок и наконец начинает нормально протирать очки, вместо того чтобы просто размазывать по ним пыль и жир.

— Спасибо, Малфой.

— Оставь себе. А то опять начнёшь тереть их рубашкой, — фыркает Драко, бросая выразительный взгляд на остальных слизеринцев. — Вас вообще ничему не учили?

На лице Пэнси появляется выражение смирения с неизбежным. В глазах Тео на миг вспыхивает что-то странное, но, заметив взгляд Драко, он тут же надевает привычную маску главного провокатора Хогвартса.

Тем временем Блейз уже оказывается рядом с Роном.

— Слышал, твоих «Пушек Педдл» на выходных опять разгромили.

Рон со стоном запрокидывает голову.

— Даже не напоминай. После того матча... — Он обречённо машет рукой в сторону Драко и Гермионы. — ...и вот этого безобразия мне не хватит огневиски во всём мире, чтобы утопить своё горе.

Гарри снова надевает очки.

— Мне казалось, вы собирались позвать Луну?

— Позвали. — Джинни пожимает плечами. — Она сказала, что, возможно, придёт. Если мозгошмыги позволят.

К величайшему удивлению Драко, Гарри бросает на него взгляд, полный какой-то тёплой, почти дружеской снисходительности. И Драко решает, что, пожалуй, да — каким бы мудаком Поттер ни был, он не самый худший из всех.

На Уизли подобная поблажка, разумеется, не распространяется.

Гермиона у него под рукой слегка ёжится от холода, и Драко притягивает её ближе.

— Пойдёмте внутрь. Моя девушка замёрзла, а это совершенно никуда не годится.

На этом вопрос считается решённым. Драко уверенно ведёт Гермиону в «Кабанью голову», предоставляя остальным самостоятельно разбираться с возмущённым бормотанием Рона.

«Кабанья голова» производит довольно унылое впечатление, но Драко уже вполне недвусмысленно объяснили, что второй, куда более приличный паб сегодня даже не обсуждается. А у него, если честно, сейчас нет ни малейшего желания разбираться ещё и с этим.

Поэтому он выбирает самый чистый на вид столик, отодвигает для Гермионы стул, помогает ей снять пальто и, незаметно наложив согревающие чары, мягко кладёт ладонь ей между лопаток. Он чувствует, как тепло окутывает её, а напряжённая спина постепенно расслабляется.

Впрочем, вскоре за их столом и без того становится тесно и уютно. И Драко с каким-то тихим удовольствием наблюдает, как две компании друзей понемногу превращаются в одну.

Блейз увлечённо обсуждает с Роном квиддич, Пэнси с Джинни по-прежнему шепчутся о чём-то своём, время от времени многозначительно переглядываясь поверх стола, а Тео, кажется, втянул Поттера в разговор о школе авроров.

(При этом Тео каким-то непостижимым образом умудряется одновременно искренне интересоваться рассказом Поттера и столь же искренне осуждать его за то, что тот растрачивает свои выдающиеся способности на такую паршивую профессию. Настоящий мастер-класс по пассивной агрессии. Предки Ноттов наверняка им гордятся.)

Казалось бы, такая странная компания должна была то и дело цепляться друг к другу, спорить или вовсе взорваться. Но ничего подобного не происходит. Драко весь вечер с огромным удовольствием поддевает Поттера, заставляя Гермиону смеяться, пока она без особого успеха пытается обуздать его балансирующее на грани хамства поведение.

Часы летят незаметно. Стул Гермионы мало-помалу придвигается всё ближе — Драко исподтишка понемногу подтягивает его чарами, а его улыбка постепенно меняется: сначала невинная, потом довольная, а затем откровенно плутоватая. Такими темпами он ещё и воплотит в жизнь свою мечту кормить Гермиону с рук. Эта мысль то приходит ему в голову, то снова уплывает, пока разговор за столом продолжается.

— Нет-нет, — перебивает Пэнси. — Тогда ты встречалась с Дином Томасом. — Она указывает бокалом вина на Джинни. — А потом был короткий роман с самим Избранным.

Гарри краснеет и утыкается взглядом в стакан.

— Вообще-то шла война, — бормочет он так, будто это всё объясняет.

Джинни громко фыркает от смеха.

— Не смущай его. Он до сих пор переживает, что бросил меня прямо перед тем, как уйти.

Не понимая доброй половины шуток, которыми перебрасываются друзья, Драко лениво играет локоном, лежащим на плече Гермионы: наматывает его на палец, отпускает и тут же начинает сначала. Тем временем её ладонь сама собой оказывается у него на бедре — тёплая, лёгкая, — а пальцы задумчиво перебирают ткань его брюк, пока она слушает остальных.

Сам Драко вовсе не считает нужным следить за разговором. Куда приятнее бесстыдно любоваться Гермионой. Он уже не знает, сколько минут не отводит от неё взгляда, наблюдая, как на её лице одна эмоция сменяет другую: она смеётся, закатывает глаза, отчитывает друзей, вставляет собственные истории...

Он счастлив. Возмутительно счастлив. Пожалуй, даже преступно счастлив. Может, ему стоит попросить Поттера его арестовать.

— Итак, Драко. — Голос Джинни не обещает ничего хорошего. Она вырывает его из задумчивости с самым лукавым выражением лица. — Скажи честно, Гермиона — лучшая девушка, с которой ты когда-либо встречался? Даже лучше Гарри?

Поскольку Драко обожает видеть, как смеётся его девушка, он без колебаний заглатывает наживку. Собственническим жестом положив ладонь Гермионе на бедро, он отвечает:

— Я могу не помнить никого другого, но память мне не нужна, чтобы знать, что она — та самая.

Довольная и собственным вопросом, и его ответом, Джинни поднимает кружку сливочного пива.

— За это стоит выпить.

Со всех сторон раздаётся дружное:

— Поддерживаю!

Драко с удовольствием замечает, как розовеют щёки Гермионы.

— Миона... — начинает Рон явно не в восторге от происходящего.

Драко так закатывает глаза, что, кажется, способен разглядеть, как проносятся импульсы в его мозгу.

— Ну конечно. Произнести лишний слог в её имени — задача совершенно непосильная.

Гермиона смеётся и легонько шлёпает его по руке.

— Что? Ты же сама терпеть не можешь это прозвище.

Возразить ей нечего, и Рон лишь раздражённо бурчит что-то себе в стакан.

— Знаешь, Малфой, — начинает Поттер, задумчиво крутя в руке стакан с огневиски, — таким ты мне нравишься.

Польщённый Драко театрально прижимает ладонь к сердцу.

— Благодарю, Поттер.

Уизли окончательно обмякает на стуле.

— Кто-нибудь... заавадьте меня.

В качестве защитной реакции Рон напивается просто до неприличия.

К тому моменту, когда компания начинает расходиться, разобрать его речь уже почти невозможно. И Драко сразу замечает выражение лица Поттера, едва тот понимает, что именно ему предстоит сопровождать Рона домой. По его лицу совершенно отчётливо видно, как сильно эта перспектива его не радует.

Краем глаза Драко замечает, что такое же разочарование мелькает на лице Тео, но тот тут же прячет это выражение.

(Поттер, конечно, тот ещё придурок, но Тео — его друг, а Драко всё-таки не каменный.)

Именно поэтому он вызывается проводить пьяного Уизли домой. При этом он многозначительно смотрит на Нотта. Тео мгновенно понимает намёк, подхватывает Гарри под руку и переплетает их локти.

— А что, если всем остальным отправиться в «Три метлы» и как следует закончить вечер?

Вот и всё. Доброе дело на этот год можно считать выполненным.

Все, кроме Драко, Рона и Гермионы, выходят из «Кабаньей головы». В дверь тут же врывается поток холодного воздуха.

Гермиона не заламывает руки, но тревога всё равно читается в каждой чёрточке её лица: в сведённых бровях, в крепко сжатых губах. Рона уже ощутимо качает из стороны в сторону, словно он всё ещё стоит на палубе корабля посреди шторма.

Когда тот начинает опасно заваливаться набок, Драко вздыхает, закидывает его тяжёлую руку себе на плечи и покрепче придерживает.

— Всё хорошо, милая. — Он чуть приподнимает плечо, устраивая Рона поудобнее. — Он будет вести себя прилично. Правда ведь, Уизли?

В ответ Рон издаёт какой-то невнятный, но весьма тревожно булькающий звук, отчего Гермиона выглядит ещё более обеспокоенной.

— Ты уверен?

Спрашивает она Драко, но отвечает неожиданно Рон. Ему наконец удаётся сложить слова в осмысленную фразу:

— Драко... найдёт выход... как хорёк...

После чего он демонстративно икает.

Драко кивает.

— Уверен, милая.

Гермиона с трудом сдерживает улыбку.

— Хорошо. — Подойдя ближе, она говорит Рону: — Веди себя хорошо с Малфоем, ладно?

Рон снова что-то невнятно булькает и бессильно мотает головой, что, вероятно, должно означать согласие. На лице Гермионы на миг появляется сочувствие, но уже в следующую секунду она снова смотрит на Драко — открыто, тепло... так, словно он действительно её.

— Спасибо. Что согласился посидеть с ними. — Она вдруг оказывается совсем рядом. Запах лаванды и лимона заполняет его лёгкие и становится всё сильнее, пока она наклоняется ближе. Стоит ему лишь чуть повернуть голову — и он наконец сможет поцеловать эти губы. — Для меня это очень много значит.

Только тяжесть Рона, практически повисшего у него на плече, удерживает Драко от того, чтобы наконец её поцеловать. И то — едва-едва.

— Ради тебя я сделаю всё что угодно.

Что-то в глазах Гермионы смягчается, становится совсем тягучим.

— Я знаю.

А потом...

Она приподнимается на носочки, кладёт ладонь ему на грудь и легко касается губами его щеки. Да к чёрту этого Уизли — пусть хоть в канаве спит, Драко совершенно всё равно. След её губ приятно горит на коже, и дай она ему всего две секунды — он бы непременно показал ей, как заставить сердце сбиваться с ритма.

Улыбка, которую Гермиона так старательно прятала, наконец появляется во всей красе. Вот оно что. Значит, она всё-таки слышала его мысли. Она всё ещё улыбается — тепло, с явным удовольствием от собственной выходки, — когда говорит:

— Спокойной ночи, Драко.

И начинает пятиться к двери, не убирая ладонь, пока расстояние между ними не становится слишком большим.

— Ты жестокая ведьма, — объявляет Драко.

Гермиона смеётся.

— Да.

— И тебе очень повезло, что я настолько безнадёжно в тебя влюблён и готов прощать подобные выходки.

— Очень повезло.

И, сверкнув улыбкой и лукаво вскинув брови, она тоже исчезает за дверью.

Вздохнув, Драко снова поправляет Рона у себя на плече.

— Ну что ж. — Медленно, почти волоком, он начинает вести долговязого рыжего к камину. — Пора доставить тебя домой.

К его удивлению, Рон оказывается вовсе не таким агрессивным, как он ожидал. Наоборот. Похоже, когда он не в себе, то почти забывает, что вообще должен злиться на Драко.

— Знаешь, приятель... — Голова Рона безвольно лежит у него на плече, мутные голубые глаза тщетно пытаются сфокусироваться на лице Драко. — Я... никогда ей не подходил. Я был весь такой... — Он широко распахивает глаза и начинает беспорядочно размахивать свободной рукой.

(Что именно должен означать этот жест, Драко совершенно не понимает, поэтому ограничивается неопределённым «угу».)

Рон продолжает заплетающимся языком:

— А ты... ты другой... — Он плавно ведёт той же рукой вверх и вниз, будто качается на волнах. — Понимаешь?

Драко не понимает.

— Мне кажется... ты сможешь сделать её счастливой, — наконец выговаривает Рон, как раз в тот момент, когда почти всем весом снова наваливается на Драко.

Перед ними зелёным пламенем вспыхивает камин.

Драко улыбается.

— Я постараюсь.

В Большом зале сегодня стоит почти оглушительный шум. Все наперебой разговаривают, смеются, перекрикивают друг друга, пытаясь быть услышанными сквозь звон посуды и грохот кубков, которыми особо воодушевлённые ученики стучат по столам. Такая бурная суета может означать только одно: совсем скоро начинаются рождественские каникулы.

Драко замечает, как один особенно жизнерадостный пуффендуец случайно обливает себя тыквенным соком, пожимает плечами и тут же возвращается к рассказу, даже не подумав воспользоваться Скурджифаем. В этом Драко его понимает: мысль о том, что впереди не будет занятий, слишком приятна, чтобы переживать из-за таких мелочей.

Правда, когда завтра замок опустеет, Драко, в отличие от большинства, ждать будет почти нечего. Все его друзья разъедутся по домам.

(Они, конечно, предлагали остаться. Панси — с привычным упрямством. Блейз — с невозмутимой решимостью. Тео — совершенно искренне и даже с энтузиазмом, хотя его взгляд то и дело возвращался к письму, написанному небрежным, корявым почерком, которое он во время сборов так и не сумел как следует спрятать среди своих вещей. По вполне очевидным причинам Драко отказался.)

— Хорёк.

Голос Джинни вырывает его из задумчивости.

— Да?

— Ты остаёшься в Хогвартсе на каникулы?

Драко кивает, безошибочно находя под столом руку Гермионы.

— Целитель Треш считает, что дома слишком много вещей, которые могут спровоцировать воспоминания. Так что я остаюсь здесь. Но мама обещала написать мне письмо.

Вообще-то на последнем сеансе это стало приятным сюрпризом.

Он думает о маме. О ней, чьи воспоминания сияют золотисто-розовыми и тёмно-красными оттенками. О хранительнице роз. Будет приятно снова увидеть её почерк. Может быть, даже почувствовать в бумаге едва уловимый запах дома.

Он говорит об этом Гермионе и замечает, как в её глазах одна за другой вспыхивают эмоции, хотя лицо она изо всех сил старается удерживать невозмутимым. Благослови Мерлин её доброе сердце. Такая замечательная девушка. Должно быть, нелегко — чувствовать так много и так открыто.

Сам Драко подозревает, что его собственное сердце по-настоящему мягче становится только рядом с ней, так что до конца понять её он не может. Но вполне способен представить, какой это груз — любить стольких людей сразу и так искренне.

— Значит, ты останешься совсем один? — спрашивает Джинни. Драко неожиданно слышит в её голосе тревогу и даже замечает лёгкую морщинку между бровей. И почему-то это ему приятно.

Он пожимает плечами.

— Похоже, что так.

На несколько секунд за столом повисает тишина. А потом...

— Нет, не один. Забыл? — Карие глаза быстро пробегают по его лицу. — Я тоже остаюсь.

Он чувствует, как уголок губ сам собой ползёт вверх.

— Правда?

— Да. — Во взгляде Гермионы появляется мягкость, но при этом она, даже не оборачиваясь, указывает пальцем в сторону Джинни. — Только молчи, Джинни.

Драко оглядывается. Джинни уже подняла обе руки в знак полной невиновности.

— Я вообще ни слова не сказала.

Он снова переводит взгляд на Гермиону. Теперь он уже широко улыбается.

— Значит, остаёшься ради меня?

— Нет. Я...

— Не смогла оставить любовь всей своей жизни в Рождество?

Гермиона сердито смотрит на него.

— Всё хорошо, дорогая. — Он наклоняется и прячет улыбку в её густых волосах. — Великой Гермионе Грейнджер всегда приходится меня спасать.

Мысли о том, что Гермиона остаётся ради него, не отпускают Драко до самого следующего дня, когда они приходят проводить Джинни к поезду. Землю покрывает тонкий слой грязноватого снега, который с каждой новой парой ног становится всё темнее. Вокзал полон учеников: все кричат, толкаются, ищут друг друга и перебрасываются подарками.

По мнению Драко, все стоят слишком близко друг к другу, и это ему совершенно не нравится. Он недовольно хмурится, одновременно поправляя шарф на шее Гермионы, пока та прощается с Джинни.

(Почему они ведут себя так, будто расстаются на тысячу лет, Драко совершенно не понимает. Но если его девушке хочется проводить Джинни до поезда, значит, именно этим они и занимаются.)

— Не переживай. Мы с Гарри тебя прикроем. — В глазах Джинни снова вспыхивает тот самый озорной огонёк, хотя улыбается она совершенно искренне. — Он прислал сову и просил передать, цитирую: «Надеюсь, Малфой до конца времён останется безмозглым жалким придурком, который создан специально для Гермионы».

Гермиона рассеянно кивает. Между бровями снова появляется знакомая складка. Она даже не улыбнулась, хотя шутка была на его счёт. Это Драко совсем не нравится. Надо срочно это исправить.

Купить ей что-нибудь сладкое. Или сливочное пиво. Или книгу. Нет. Всё сразу. Что угодно, лишь бы эта тревога исчезла.

— Хорёк.

Оторвавшись от мысленного списка покупок, Драко поворачивается к младшей Уизли, которая без особого успеха пытается смотреть на него сурово.

(Похоже, подобные методы устрашения на него попросту не действуют.)

Он опускает правую руку в карман, а левую кладёт Гермионе на спину, без слов накладывая согревающие чары, как тогда в «Кабаньей голове». Так ведь лучше?

— Да, Джиневра?

Почувствовав, как Гермиона расслабляется под его ладонью, он удовлетворённо кивает, опускает руку ниже, находит её ладонь и прячет её вместе со своей в кармане собственного пальто.

Джинни наблюдает за всем этим представлением и изо всех сил пытается не выглядеть довольной, старательно возвращая лицу строгое выражение.

— Ты уж береги её, ладно? А то придётся вернуться и по одному состричь тебе все волосы.

Для угрозы очень даже неплохо. Представив себя с клочками волос на голове, Драко невольно морщится.

— Будто до этого вообще дойдёт. — В кармане он медленно проводит большим пальцем по её ладони. — Заботиться о Гермионе — главное дело моей жизни.

Щёки и кончик носа Гермионы заливает румянец. Она отчаянно делает вид, будто совсем не замечает, что их пальцы переплелись в кармане его пальто.

Джинни тяжело вздыхает, складывает руки на груди, долго изучает его и наконец говорит:

— Всё-таки я решила, что ты ей подходишь. — Она переводит взгляд на Гермиону. — Он мне нравится. Хотя бы потому, что по-настоящему понимает, какая ты замечательная.

Румянец Гермионы становится ещё ярче.

— Джи-и-инни...

— Нет. — Джинни решительно вскидывает подбородок. — Даже не подумаю извиняться. — Затем она указывает пальцем на Драко. — Балуй её, Малфой. Если после Нового года я вернусь, а она не будет утопать в куче подарков, я очень расстроюсь.

— Нет! — Гермиона широко распахивает глаза и резко поворачивается к нему. — Нет, мне не нужна куча...

— Дорогая, твой подарок у меня готов уже целую вечность. Ты ведь должна была уже меня знать. — Он тепло сжимает её руку, с удовольствием наблюдая, как она безуспешно пытается что-то возразить. Губы открываются и закрываются, словно у выброшенной на берег рыбки, — невероятно милое зрелище, — а потом складываются в обиженную гримаску. Драко снова поворачивается к Джинни и улыбается. — Считай, что всё уже сделано. — Он протягивает ей руку. — Уизли.

Одобрение мелькает в её глазах. Джинни крепко пожимает его руку.

— Малфой.

Позади неё пронзительно свистит поезд, из трубы валит густой пар. Они успевают обменяться двумя рукопожатиями, прежде чем толпа буквально разносит их в разные стороны.

— Уизли, пошевеливайся. Я не собираюсь ехать в одном купе с пятикурсниками, — презрительно бросает Пэнси, и её губы ещё долго остаются брезгливо поджатыми от отвращения.

Джинни ухмыляется.

— А где твои два подопечных?

— Можно подумать, мы нуждаемся в опеке, — невозмутимо замечает Блейз, неспешно подходя вместе с Тео.

— В социальной благотворительности, — уточняет Джинни. — Кстати, мой брат о тебе спрашивал.

Блейз машинально снимает с рукава какую-то ворсинку.

— Знаю. Мы переписываемся.

— Вы... что?.. — Пэнси осекается, на секунду прикрывает глаза, явно собираясь с силами, а затем решительно заявляет: — Обсудим это в поезде. Я не переживу, если ещё один мой друг начнёт встречаться с гриффиндорцем. Это уже будет полный комплект.

Повисает короткая пауза.

— …Встречается? — удивлённо переспрашивает Тео.

Рядом с ним Гермиона прячет смешок в рукаве Драко. Усмехнувшись, он наклоняется и целует её в лоб; выбившиеся кудри щекочут ему нос и щёки.

— Какая гадость, — фыркает Пэнси. Потом вспоминает: — И не забудь про подарок, Драко.

Он хмурится.

— Даже не думал. Более того, я обязательно извлеку воспоминание о том, как она его получит, чтобы вы все смогли это увидеть, когда вернётесь.

Гермиона хлопает его по руке. Её ладонь глухо шлёпает по рукаву пальто.

— Ты не посмеешь!

— О, Гермиона. — Драко наклоняется к ней, и уголок его губ лукаво ползёт вверх. — По-моему, мы оба прекрасно знаем, что ещё как посмею.

— Всё, нам пора. Ещё немного — и меня стошнит. — Пэнси хватает Джинни за руку и решительно разворачивается. — За мной, мальчики.

Блейз, явно слегка озадаченный, безропотно идёт следом. Тео же задерживается.

— Грейнджер, уж проследи, чтобы дорогой Драко хорошо встретил Новый год, ладно? — Его голос становится таким же ехидным, как у Джинни, словно они оба родом из одного и того же королевства пакостей. — Всё-таки в этом году он пропустит большой новогодний приём у своей матери.

— Тео, — предостерегающе произносит Гермиона.

И тут перед глазами Драко на мгновение вспыхивает что-то смутное: зелёные гобелены... большой оркестр... тёмное дерево Малфой-мэнора...

Он встряхивает головой. Тёмно-зелёное воспоминание, пульсируя, возвращается туда, где ему и место, — на дерево окклюменции.

— Единственное, по чему я буду скучать, так это по тому, как на этих приёмах мы с тобой и Блейзом удирали выпить на кухне. Но это можно устроить и здесь. Или вообще где угодно. — Драко притягивает Гермиону ближе и небрежно машет рукой в сторону поезда. — Всё, Нотт, проваливай. Марш в вагон.

Тео начинает пятиться, широко улыбаясь — искренне, с таким довольным видом, словно ему только что сделали лучший комплимент на свете.

— Это тоже была моя любимая часть праздника, Драко.

Поправив ремень сумки на плече, Тео машет им рукой и вскоре растворяется в шумной, галдящей толпе.

— Ты будешь скучать?

Где-то внутри у Драко болезненно отзывается только что всплывшее воспоминание: одинокое Рождество и скучные новогодние вечера, которые становились гораздо светлее благодаря Тео и Блейзу. Они втроём прятались в самых дальних углах поместья и искали себе приключения. Драко наклоняется и целует Гермиону в волосы, позволяя знакомому аромату лаванды и сладкого лимона успокоить его, пригладить растревоженную память. Потом тихо вздыхает.

— Скучать по чему? — Он сам понимает, что это глупо, но всё равно легко касается носом её лба. Её кожа тёплая и мягкая, кудри щекочут ресницы. — По вечеринке у мамы?

— По дому. По маме. — Гермиона пожимает плечами. — Хоть по чему-нибудь.

Та самая морщинка снова появляется между бровей. Он чувствует её даже губами, даже подбородком. Чуть присев, он касается этого места лёгким поцелуем, словно пытается её стереть.

— Кажется, мы уже выяснили, что мне просто не по чему скучать. — На мгновение он прижимается щекой к её лбу, потом шумно выдыхает и снова выпрямляется. — К тому же, если отец сейчас в Азкабане, там, наверное, и без того не самая весёлая атмосфера.

Поезд снова пронзительно свистит. Драко окидывает взглядом окна, проверяя, не высунулись ли из какого-нибудь их друзья. Убедившись, что нет, он тянет Гермиону за собой обратно к замку. Под ногами тихо чавкает подтаявший снег.

— И тебя совсем не тревожит, что мама останется одна?

— Нет. С чего бы? Она просто уедет во Францию. — Он моргает. — А... точно. Несколько лет назад она начала проводить зимы во Франции. Она тогда рассердилась на отца из-за...

Драко тянется к воспоминанию — тёмному, красновато-коричневому, — но оно снова ускользает.

— Из-за чего-то. — Он пожимает плечами. — Так что нет, за маму я не переживаю. Для неё это Рождество ничем не будет отличаться от всех предыдущих.

Некоторое время они идут молча. Время от времени Гермиона чуть крепче сжимает его пальцы, и эти короткие, почти незаметные прикосновения почему-то кажутся особенно тёплыми.

— А ты?

— М-м? — Она носком ботинка отбрасывает в сторону небольшой камешек. — В каком смысле?

— Разве ты не переживаешь за своих родителей? Наверное, они будут скучать по тебе.

Её смех звучит почти... Горько.

— Нет. — Она тяжело вздыхает. — Не думаю, что будут. — Поднимает на него взгляд и тихо добавляет: — Они... далеко.

Ах.

— Понятно.

— Я всё время за них переживаю, но... — Она слегка пожимает одним плечом, потом бессильно опускает его. — Они не будут скучать по мне.

— Мне жаль.

Кудри скользят по его плечу — Гермиона качает головой.

— Всё... Ну, то есть это, конечно, совсем не нормально, но... — Она задумчиво смотрит в серое зимнее небо. — Я всё равно не стала бы менять то, что привело нас туда, где мы сейчас.

Драко останавливается.

— Звучит очень грустно.

Гермиона кивает.

— Так и есть.

Где-то вдали поезд в последний раз издаёт пронзительный гудок, а ещё через несколько секунд воздух наполняется размеренным перестуком колёс — состав медленно покидает станцию.

Драко глубоко вдыхает.

— Сейчас я тебя обниму.

И Гермиона... Уголки её губ приподнимаются в самой печальной улыбке, какую ему только доводилось видеть.

— Я бы очень этого хотела.

Она так идеально помещается в его объятиях, что Драко невольно задаётся вопросом: почему их до сих пор не связали самыми крепкими в мире Прилипающими чарами? Мягкие волосы, пахнущие лавандой и сладким лимоном, щекочут его подбородок. Он легко обнимает её обеими руками, крепко, но бережно прижимая к себе.

Он чувствует, как её грудь вздрагивает при каждом вдохе. Медленно проводит ладонью вдоль позвоночника, ласково гладит шелковистые волосы, рассыпавшиеся по её спине.

— Мне так жаль, Гермиона.

— Мне тоже жаль, Драко. — Её голос глухо звучит сквозь ткань его пальто, а руки ещё крепче обнимают его за талию. Он опускает подбородок ей на макушку и глубоко дышит — вдох, выдох, вдох, выдох, — пока их дыхание не становится единым, словно они начинают дышать в одном ритме.

Они стоят так так долго, что снег снова начинает падать. Слабое зимнее солнце скрывается за тучами, которые одна за другой затягивают небо.

Поцеловав её в макушку, он чуть отстраняется, чтобы заглянуть в лицо.

— Пойдём обратно в замок? Устроим набег на подземелья и раздобудем себе горячего какао.

В её глазах всё ещё прячется грусть, но улыбка становится уже не такой печальной, а больше тёплой.

— Звучит чудесно.

— Правда?

Она кивает.

— Кажется, у меня в комнате осталось вкусное печенье. Можно будет выпить какао с ним.

— Великолепно. — Драко в последний раз крепко её обнимает, затем нехотя выпускает из объятий, снова прячет её ладонь в карман своего пальто и они продолжают путь.

Некоторое время их сопровождают только тихий шелест падающего снега да скрип шагов по подтаявшему насту.

— Хотя есть во всём этом и один плюс. — Он дожидается, пока она с любопытством посмотрит на него, и озорно улыбается. — Раз мы оба остаёмся в Хогвартсе, получается, весь замок теперь в нашем распоряжении.

* * *

Как выясняется, Рождество в Хогвартсе — это нечто грандиозное.

Хагрид, лесничий, притащил в Большой зал около двух десятков огромных елей — каждая не ниже, а то и выше его самого. Они выстроились вдоль стен, а зачарованный потолок щедро осыпал их волшебным снегом. Снежинки медленно кружатся в воздухе и исчезают с лёгким мерцанием прежде, чем успевают осесть на чьих-нибудь плечах или причёске.

В замке осталось совсем немного учеников. И, судя по всему, большинство из них вовсе не рады видеть здесь Драко.

Но рядом Гермиона, а в кармане лежит подарок, который ему не терпится ей вручить, так что чужое недовольство его совершенно не волнует. Тем более что стоит кому-нибудь бросить на него косой взгляд во время рождественского ужина, как Гермиона отвечает таким предупреждающим взглядом, что, кажется, им можно было бы заморозить даже василиска.

Так что рождественский ужин оказывается на удивление замечательным. Даже директор Макгонагалл тянет с ним рождественскую хлопушку. Сначала она удивлённо приподнимает брови, а потом не может сдержать улыбки, когда Драко приходит в полный восторг от смешной шапки-хорька, выпавшей из хлопушки, и тут же водружает её себе на голову.

Гермиона закрывает лицо руками и изо всех сил пытается заглушить тихий вопль.

Больше всего на свете ему хочется проводить её до башни Гриффиндора, задержаться у портрета, небрежно прислонившись плечом к стене, смотреть, как её щёки постепенно розовеют, а взгляд всё чаще ускользает от его глаз, пока она наконец не сдастся и сама не притянет его к себе для поцелуя.

Ах да. Поцелуй.

Подперев подбородок рукой, Драко с улыбкой наблюдает, как профессор Флитвик горячо спорит с профессором Вектор о пределах арифмантических моделей прогнозирования. Щёки профессора Вектор раскраснелись, взгляд слегка затуманился — удивительно приятное зрелище для ведьмы, которая обычно всегда безупречно собрана. Драко бросает косой взгляд на свою безупречно собранную ведьму и улыбается.

Вся эта история с «никаких поцелуев» затянулась уже настолько, что он начинает опасаться, что он может не оправдать совершенно чудовищные ожидания.

Сам он, конечно, совершенно не помнит, как целовался раньше. Но почему-то абсолютно уверен, что как минимум делал это вполне неплохо. Хотя, если честно... Скорее всего, просто великолепно.

Нет, нужно обязательно найти возможность наконец поцеловать Гермиону. И как можно скорее. Например, сегодня вечером. После подарка.

Разглядывая её лицо — блеск глаз, когда она молча, но с жаром соглашается со своим любимым преподавателем, — Драко окончательно принимает решение. Да. Сегодня. Он слишком долго любовался этим лицом и слишком долго мечтал об этих губах, не имея ни одного воспоминания, к которому можно было бы возвращаться. Пора обзавестись хотя бы исходным материалом для своих фантазий.

Будто почувствовав его взгляд, Гермиона оборачивается. Их глаза встречаются. Она чуть улыбается и с лёгким укором качает головой.

(По крайней мере, он уже добился того, что она перестала удивляться, когда он смотрит на неё с нескрываемым обожанием. И это, безусловно, успех.)

Довольный собой, Драко ласково проводит большим пальцем по её ноге и едва заметно кивает в сторону спорящих профессоров.

— Значит, именно этим ты хочешь заниматься? — Он улыбается, любуясь тем, как в её глазах отражаются блики свечей. — Когда получишь свои девять «Превосходно», станешь специалистом по арифмантике?

Гермиона фыркает.

— Сомневаюсь, что у меня будет девять...

— А разве, — с улыбкой перебивает Драко, — не ты сумела наложить Протеевы чары на пятом курсе?

Её лицо вспыхивает — от радости и от удивления.

— Ты... ты помнишь?

— Помню монеты. — Он слегка сжимает её ногу. — И то, что ты умеешь вызывать Патронус. Тоже с пятого курса. — Он приподнимает бровь. — Думаю, ТРИТОНы покажутся тебе сущим пустяком.

Она прикусывает нижнюю губу. Розовые пятнышки на щеках выдают, насколько ей приятны его слова и как неловко ей одновременно.

— Всё равно будет трудно...

— Нам, бедолагам вроде меня, будет трудно, — легко соглашается он. — А вот ты без проблем справишься.

Несколько секунд она прячет смущённую улыбку за кубком с тыквенным соком, потом снова качает головой и поднимает на него взгляд.

— Я собираюсь поступать на Целителя.

— Правда? — Улыбка Драко становится ещё шире. — Тогда мы сможем учиться вместе.

Почему-то её улыбка тут же меркнет. В ней появляется грусть. Морщинки в уголках глаз исчезают.

— Да. — Она несколько секунд внимательно смотрит ему в глаза, будто пытается что-то в них найти, потом опускает взгляд на стол. — Наверное, сможем.

Что именно он сказал не так, Драко понять не может. Он осторожно берёт её за руку.

— Я что-то не то сказал?

— Нет. — Она качает головой, но морщинка между бровей становится только глубже. — Нет, я... — Она замолкает, снова смотрит ему в лицо и неожиданно касается ладонью его щеки.

Большой палец медленно скользит по коже, и Драко чувствует, как его буквально заливает краска. Кажется, этот румянец можно разглядеть даже с высоты квиддичного поля.

Что ж. Око за око, и всё такое. Теперь его очередь краснеть и терять дар речи.

Гермиона глубоко вдыхает, едва заметно улыбается — будто самой себе — и тихо продолжает:

— Это связано с воспоминаниями. Когда-нибудь мы обязательно об этом поговорим. — Её улыбка снова дрожит. — Наверное.

Драко слегка поворачивает голову, касаясь губами её ладони.

— Как скажешь. — Он ещё на мгновение прижимает её руку к губам, медленно проводя по длинной линии жизни, пока не доходит до конца — между указательным и средним пальцами. — Доела пудинг?

Пудинг, щедро политый джемом из инжира и, надо признать, превосходный, так и остаётся нетронутым. Гермиона кивает.

— Да.

Драко вспоминает о подарке, уменьшенном с помощью чар и спрятанном в кармане. Он поднимается на ноги и, обернувшись к столу, протягивает Гермионе руку.

— Спасибо всем за чудесный рождественский ужин.

Как и подобает хорошо воспитанному молодому человеку, он отвешивает безупречный поклон, задерживается в нём на добрые три секунды, затем выпрямляется и щёлкает каблуками. Долг выполнен. Дождавшись, пока Гермиона соберёт свои вещи и выберется из-за стола, он без лишних церемоний берёт её за руку.

— Спасибо, что присоединились к нам, мистер Малфой. Мисс Грейнджер. — На лице профессора Макгонагалл появляется выражение, которое почти можно было бы назвать... тёплым. Честно говоря, Драко это немного выбивает из колеи. Поэтому он лишь ещё раз коротко склоняет голову, предлагает Гермионе руку, и они вместе выходят из Большого зала.

Замок встречает их тишиной и прохладой. Они медленно идут без особой цели. За окнами тихо падает снег, укрывая территорию замка свежим белым покрывалом и приглушая шум Запретного леса. Всё вокруг напоминает ожившую картину: между облаками мерцают звёзды, а праздничные гирлянды вторят их холодному сиянию.

Вдохновлённый этой красотой, Драко уверенно направляется к лестнице.

Он знает идеальное место, где вручить Гермионе подарок.

Она сразу замечает перемену направления.

— Мы куда-то идём?

Драко улыбается, бросая на неё быстрый взгляд, пока они начинают подниматься по лестнице.

— Доверишься мне?

Грусть в её глазах немного отступает.

— Конечно.

— Отлично.

Когда они наконец добираются до Астрономической башни, оба уже немного запыхались. Снег к этому времени начинает уже по-настоящему сыпать, и Драко понимает, что лучшего рождественского антуража для этого момента нельзя было и придумать.

Он осторожно высвобождает свою руку.

— Подожди секундочку.

Затем достаёт из кармана подарок, снимает с него уменьшающие чары и начинает раскладывать всё так, как задумал. Когда результат наконец его полностью устраивает, он удовлетворённо улыбается.

Гермиона молча стоит у него за спиной. Почти неподвижно. Кажется, она волнуется. Драко буквально чувствует исходящее от неё напряжение.

Впрочем, неважно. В такую ночь Астрономическая башня — самое подходящее место, чтобы создать ещё одно прекрасное воспоминание.

— Итак. — Он широким жестом обводит всё вокруг. — Наш обмен рождественскими подарками.

На полу расстелен большой пушистый серый плед, который он без зазрения совести позаимствовал у себя из спальни. Вокруг разложены несколько бархатных диванных подушек. В рождественской корзине, присланной утром матерью, обнаружилась бутылка, судя по всему, превосходного вина, коробка шоколадных конфет и немалый выбор сыров.

(Письмо матери оказалось... вежливым. Сдержанным — и Драко каким-то внутренним чутьём понял, что так велел писать целитель Треш. Но он точно знал: больше всего на свете его мать сейчас хотела бы увидеть его. Обнять. Избаловать.

Впрочем, это не помешало ей прислать довольно внушительную гору подарков, среди которых оказалась и его метла. От одного её вида внутри вспыхнула совершенно неожиданная радость. Он действительно с нетерпением ждал возможности снова подняться в небо.)

Сыр он решил оставить в комнате, а вот шоколад, вино и коробку сахарных перьев взял с собой. На последней красовался огромный красивый бант нежно-розового цвета. Настоящий подарок для Гермионы был упакован куда скромнее: простая коричневая бумага и лента глубокого бордового оттенка.

— Ох... — Она прижимает ладонь к сердцу. — Драко...

Каждый раз, когда она произносит его имя, у него всё переворачивается внутри. Особенно сейчас, когда она говорит с такой искренней теплотой. Он протягивает ей руку, терпеливо ожидая, когда она вложит в неё свою.

— Иди ко мне.

Именно в тот момент, когда они устраиваются на пледе, это и происходит.

Над их головами вспыхивают золотые, затем зелёные искры. Из воздуха появляются остроконечные листья, потом раскрываются маленькие белые ягоды, и вот уже над ними покачивается...

Ветка омелы.

Драко расплывается в счастливой улыбке. Ему хочется едва ли не подпрыгнуть от восторга. Будто сам замок решил подарить ему лучшее рождественское чудо.

Гермиона...Она явно не расстроена, но и его восторга совершенно не разделяет. Между её бровями появляется маленькая морщинка, а губа, которую Драко намерен поцеловать совершенно точно, на все сто процентов, снова оказывается зажатой между зубами.

Он вопросительно приподнимает бровь.

— Думаю... нам стоит подождать. — Похоже, обращается она в первую очередь к омеле, словно именно та настойчиво требует соблюсти традицию.

(Если омела не станет настаивать, то он сам с удовольствием станет настаивать.)

Наконец Гермиона снова переводит взгляд на него. На лице почти виноватое выражение.

— Это говорит девушка, которая меньше двух недель назад сама потребовала, чтобы я её поцеловал прямо в библиотеке?

(И почему он до сих пор этого не сделал? Чем он вообще занимался всё это время? Кроме знакомства с бывшим парнем и бесконечных прогулок по замку с очередным добровольцем, вызвавшимся его сопровождать? Невероятная глупость.)

Щёки Гермионы розовеют.

— Я знаю... Просто... — Она замолкает и задумчиво вздыхает. — Разве ты не хочешь, чтобы наш первый поцелуй был... особенным? — Она снова бросает взгляд на омелу. — Ты ведь любишь красивые жесты. Такие... особенные моменты.

— Ты имеешь в виду наш первый поцелуй после того, как я потерял память?

Она неопределённо мычит в ответ, снова внимательно его разглядывая. Драко замечает, как её взгляд на мгновение задерживается на его губах, и нарочно изгибает их в той самой улыбке, которая, как он прекрасно знает, ему очень идёт.

Надо признать...

Отчаяние, которое на секунду мелькает у неё в глазах, доставляет ему непозволительно много удовольствия.

— Драко...

— Прошу занести в протокол, — начинает он своим самым высокомерным, аристократическим тоном — тем самым, которым разговаривал сразу после пробуждения в больничном крыле, — что омелу сюда принёс вовсе не я. И что мягко падающий рождественский снег во время чудесного пикника — событие, мягко говоря, не самое обыденное. Некоторые даже назвали бы его... особенным.

Она уже улыбается, сдерживая смех, и качает головой.

Воодушевлённый успехом, Драко усиливает эффект: делает голос ещё более манерным, интонации ещё более аристократическими.

— И ещё прошу занести в тот же протокол, что лично мне не требуется никакого особого повода, кроме возможности провести время с тобой. Независимо от наличия волшебного снега... омелы... и вообще какой-либо праздничной атмосферы.

На этот раз Гермиона всё-таки смеётся, хотя тут же поспешно отворачивается, будто надеется скрыть это от него.

И всё же как это на неё похоже — переживать о его любви к грандиозным жестам и тщательно продуманной романтике. Потому что она совершенно не понимает главного. Она вообще себя видела? Слышала, как говорит? Да хоть о чём угодно. Она завораживает. Она восхитительна. Она прекрасна. И она...

Его.

Что ж. Ладно. С этим он вполне может смириться. Пока этого достаточно.

— Но если ты настаиваешь, чтобы мы дождались ещё более особенного момента... — Он широким жестом указывает на заснеженную панораму за открытым балконом башни. — ...что ж, пусть будет так.

Затем с торжественным видом снимает с подарка уменьшающие чары и протягивает его Гермионе.

— Посмотрим, достаточно ли это особенный подарок.

Назвать выражение её лица настороженным было бы вполне справедливо. Драко с трудом сдерживает улыбку — он уже заранее наслаждается тем, что сейчас произойдёт, — и лишь снова указывает на свёрток.

— Ну же.

Гермиона берёт подарок и подозрительно щурится.

— Если там украшение... хоть какое-нибудь...

Он смеётся.

— Разве похоже, что там украшение?

Она слегка встряхивает свёрток.

В ответ только тихо шуршит бумага.

— Хватит тянуть.

Бросив на него ещё один подозрительный взгляд, Гермиона наконец развязывает ленту. Бордовая лента мягко соскальзывает ей на колени.

— Ох! «История Хогвартса»! — Её глаза вспыхивают. Она ласково проводит ладонью по обложке и тут же открывает страницу с выходными данными. — Первое издание! У меня уже есть такое! — Она с воодушевлением смотрит на него. — Я нашла его в букинистическом магазине в Греции летом перед третьим курсом. «Перо и абордажная сабля». Оно лежало в коробке со старым фэнтези в самом дальнем углу и стоило меньше фунта. — Она крепче прижимает книгу к груди. — Я потом до конца поездки всерьёз боялась, что за мной придут авроры.

Благослови Мерлин его драгоценную девушку. Как будто он стал бы дарить ей что-нибудь настолько обыкновенное.

Аккуратно сняв ленту с её колен, Драко наклоняется, пропускает её под густыми волосами Гермионы и завязывает свободный бант, чтобы кудри красивой волной легли ей на плечо.

— Да, действительно первое издание. — Он поправляет концы ленты, чтобы они свисали ровно, затем с довольным видом откидывается назад, предвкушая её следующую реакцию. — Но ещё это одна из двух существующих в мире копий с пометками самой Батильды Бэгшот.

О да. Вот ради таких мгновений и стоит жить.

Глаза Гермионы становятся огромными, словно две полных луны, а челюсть буквально отвисает.

— Ты... Что?..

Драко кивает.

— Одна из двух. — Он ласково похлопывает книгу по обложке. — Счастливого Рождества, любимая.

Пока Гермиона пытается оправиться от собственного эмоционального Петрификуса, Драко без всякого стеснения берёт шоколадную конфету, делает глоток вина и с искренним удовольствием наблюдает, как она лихорадочно перелистывает страницы, смотрит на них почти с благоговением и отчаянно пытается взять себя в руки.

Честное слово... Это куда интереснее любого квиддичного матча. Особенно тот момент, когда Гермиона, собрав всё своё мужество, всё-таки пытается вернуть ему книгу. Драко едва не смеётся от счастья.

— Я не могу её принять...

Он укоризненно цокает языком.

— Боюсь, мне придётся настоять. — Он снова подталкивает книгу к ней. Когда Гермиона не берёт её, он слегка двигает её вперёд магией.

Кажется, её большие карие глаза подозрительно блестят.

— Драко... Это слишком. Я...

Такого возражения он ожидал. К счастью, прошлый Драко предусмотрел и это. Он кивает на книгу.

— Прочитай посвящение.

С тех пор как он нашёл эту книгу в своём сундуке, он перечитывал эти строки столько раз, что теперь знает их наизусть. Пока Гермиона читает, он мысленно повторяет каждое слово вместе с ней.

Гермиона,

Я хотел подарить тебе весь мир. Но, может быть, для начала подойдет редкая книга.

Что бы ни случилось дальше, пожалуйста, знай: она навсегда останется твоей. Так же, как и моё сердце.

— Д.Л.М.

Просто. Красиво. И, судя по тому, как дрогнула её нижняя губа, — невероятно действенно.

Драко протягивает руку и касается пальцем даты: 20 декабря 1996 года. За два года до сегодняшнего дня. Неплохим всё-таки парнем был этот Драко из прошлого.

(Правда, о второй книге, найденной в своём сундуке, он ей пока не расскажет. Первое издание «Матильды», с маленьким рисунком Гермионы на форзаце — его собственной попыткой подражать иллюстрациям из книги, — ещё более приторным посвящением и ещё более ранней датой — 1994 год. Эту он прибережёт в качестве свадебного подарка.)

— Какой-то Я из прошлого очень хотел, чтобы эта книга досталась тебе. — Он ждёт, пока она наконец поднимет на него совершенно ошеломлённый взгляд, и продолжает: — И в этом, милая, мы с ним полностью согласны.

Чего именно он ожидал в ответ, Драко и сам не знает. Но уж точно не этого. К его огромному удивлению, Гермиона... начинает злиться. Тихо рыкнув от бессильного раздражения, она складывает руки на груди, неловко прижимая книгу.

— Драко Люциус Малфой! — возмущённо восклицает она. Голос становится высоким — тем самым, который, как он уже успел понять, появляется всякий раз, когда она пытается скрыть собственное смущение за праведным гневом. — Что мне, скажи на милость, с тобой делать?!

— Уже жалеешь, что решила отложить поцелуи до лучших времён?

Она возмущённо фыркает, достаёт аккуратно завёрнутый свёрток и бросает ему.

— Вот. Держи свой подарок. Как будто после такого признания из прошлого с тобой вообще можно соревноваться!

Пока он разворачивает бумагу, Гермиона продолжает что-то недовольно бормотать себе под нос, качая головой и всем своим видом демонстрируя крайнюю степень возмущения.

— Ох, милая... — Драко ласково проводит пальцами по мягкой шерсти. — За эти годы ты стала потрясающе вязать.

Гермиона сердито смотрит на него.

— Даже не пытайся делать вид, что этот подарок хотя бы близко сравним с... вот этим. — Она двумя пальцами приподнимает книгу, словно та заразная. — Иначе я рассержусь ещё сильнее.

Шарф — красивого серо-голубого цвета с вкраплениями чёрного — Драко тут же набрасывает себе на шею и лукаво ей подмигивает.

— Ничего страшного. Можешь и дальше делать вид, что ужасно злишься, если тебе так легче. — Он наклоняется и мягко целует её туда, где между бровями снова появилась упрямая морщинка. — Я не против.

— Ты жестокий волшебник.

Его улыбка становится только шире.

— Это правда.

— И тебе очень повезло, что я всё это терплю.

— Потому что ты без памяти в меня влюблена, да?

В награду он получает чувствительный шлепок по плечу и бесценное удовольствие наблюдать, как Гермиона поспешно прячет вспыхнувшие щёки за книгой.

* * *

На следующее утро Драко не теряет ни минуты и пользуется тем, что поле сейчас в его полном распоряжении и никто не станет мешать. Он едва просыпается, вытаскивает из сундука квиддичную форму, быстро переодевается и, закинув метлу на плечо, буквально взлетает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Сама форма никаких воспоминаний не пробуждает, но когда-то он определённо играл за команду Слизерина.

Или же был самым избалованным пижоном на свете.

Впрочем, одно другому совершенно не мешает.

Из Большого зала уже манит аромат завтрака, но, поднявшись наверх, Драко вместо этого сворачивает к главному входу. Он решает, что заглянет на кухню позже — после полёта.

По крайней мере именно таков был план.

Просто... Он отвлекается.

У дверей Большого зала стоит Гермиона. Её роскошные волосы собраны в косу, перевязанную той самой бордовой лентой. Она явно кого-то ждёт и нетерпеливо покачивается с носка на пятку.

Подойдя поближе, Драко окликает её:

— Кого-то ждёшь?

Она резко оборачивается с таким видом, будто уже готова кого-нибудь отчитать.

И тут же замирает.

У Драко появляется достаточно времени, чтобы неспешно подойти к ней, наслаждаясь волной счастья и самодовольства.

— Ты... — Гермиона широко распахивает глаза и, не договорив, откровенно принимается его разглядывать. Особенно Драко радует тот момент, когда её взгляд опускается к кожаной шнуровке на его брюках, а сама она судорожно сглатывает.

— Гермиона. — Её глаза мгновенно возвращаются к его лицу. Он ухмыляется и выразительно приподнимает брови. — Привет.

На этот раз её шею, щёки и даже линию челюсти заливает вовсе не румянец, а покрывают настоящие алые пятна.

— Доброе утро. — Она неопределённо машет рукой в его сторону. — А ты почему... — Голос снова обрывается, потому что взгляд опять предательски ускользает с его лица.

Ах. Теперь всё ясно. Квиддичная форма ей определённо нравится. Очень приятное открытие.

После знакомства с Уизли — высоким и довольно крепким парнем — Драко уже начал подозревать, что сам он, пожалуй, слишком худощавый. Слишком стройный. Совсем не чета тем широкоплечим экземплярам вроде Лонгботтома или Томаса, которые постоянно оказываются рядом с Гермионой.

Но сейчас, глядя на расширившиеся зрачки, на то, как она нервно прикусывает губу, он понимает: её более чем устраивает именно такой Драко. От этого открытия внутри раздувается столько самодовольства, что им, кажется, можно было бы поднять в воздух весь Хогвартс.

— Мама прислала мне метлу, и я решил немного полетать. Оказывается, — он чуть наклоняется к ней, словно доверяя большой секрет, — я даже боле-мене компетентен в полётах.

Отсылка к самой первой шутке Гермионы в больничном крыле проходит мимо неё совершенно незамеченной: она слишком занята тем, что рассматривает кожаные наручи на его предплечьях. Всё ещё ужасно довольный собой, Драко демонстративно напрягает руку, в которой держит метлу.

— Угу... — Гермиона несколько раз моргает, явно пытаясь собрать мысли воедино. Потом раздражённо хмурится — похоже, её сердит уже сама необходимость это делать. — Полетать... наверное, здорово. Особенно сейчас, когда идёт снег.

Драко кивает.

— Да. Пойдёшь со мной?

— Нет. — Гермиона энергично качает головой; из косы тут же выбиваются кудри. — Я терпеть не могу летать.

Воодушевлённый, Драко делает ещё шаг вперёд — пока носки их ботинок не соприкасаются и ей не приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо. Он протягивает руку и задумчиво поправляет край её кардигана.

— Летать не обязательно. Возьми книгу и посидишь на трибуне. — Он наклоняется ещё ближе. — А я буду время от времени пролетать мимо и говорить тебе что-нибудь такое, от чего ты станешь краснеть.

Её недовольный взгляд получается настолько неубедительным, что Драко улыбается ещё шире.

— Ты ужасно себя ведёшь, — обвиняет она.

Драко совершенно серьёзно кивает.

— Безусловно. Думаю, именно поэтому тебе так нравится проводить со мной время.

Позже, когда он, сияя от удовольствия, стремительно пикирует к слизеринским трибунам и кричит:

— Всё ещё никаких поцелуев?

Он отчётливо видит, как Гермиона на секунду задумывается, прежде чем ответить:

— Потом ещё спасибо скажешь!

Что ж. Пока ему вполне достаточно и этой короткой паузы.

Драко касается губами её щеки и тут же снова взмывает в небо, чувствуя такую невероятную лёгкость и такое счастье, что почти уверен: сейчас он смог бы поймать снитч даже с закрытыми глазами.

Оранжерея Малфой-мэнора — огромная стеклянная теплица размером примерно с гостиную Слизерина. Безупречно чистый пол выложен зелёно-белой плиткой, стены увиты ползучими лианами, молодыми побегами плюща и суккулентами.

Драко узнаёт куст роз сразу за дверью. Бело-красные лепестки словно расписаны мраморными прожилками. Именно здесь он когда-то прятался, присев на корточки, чтобы подслушивать разговоры матери. Здесь же сидел и плакал, скрываясь от отца.

Он думает обо всём этом и одновременно — ни о чём. Так и стоит перед дверью в оранжерею, не решаясь войти, пока Гермиона терпеливо ждёт рядом.

То, что он вообще оказался сегодня в доме детства, — результат долгого и непростого января.

Восстановление памяти идёт всё медленнее. Целитель Треш уверяет, что для тяжёлых магических травм мозга это совершенно нормально: улучшения происходят «рывками».

(Лично Драко считает, что это звучит как попытка успокоить маленького ребёнка, устроившего истерику. И с прискорбием добавляет этот факт к внушительному списку доказательств того, что в Прежние Времена он время от времени всё-таки любил покапризничать.)

Но именно в этот период у выпускников началась самая напряжённая пора подготовки к ТРИТОНам, и целитель Треш решил, что Драко уже можно рассказать немного больше. О прошлом. О нём самом. Возможно, новые воспоминания удастся пробудить с помощью «правильного эмоционального катализатора», а привычный ритм школьной жизни станет надёжной опорой, на фоне которой будет легче исследовать границы провалов в памяти.

Поэтому друзья понемногу рассказывают ему разные мелочи. Ничего серьёзного — просто замечания вроде: «А, это в тот год Драко вызвал Поттера на дуэль» или «Мы тогда ездили на чемпионат мира по квиддичу. Помнишь?»

Полноценные воспоминания от этого не возвращаются. Но иногда остаются ощущения. Или смутные впечатления. И Драко добросовестно добавляет их на своё древо окклюменции. Некоторые ветви уже успели густо покрыться новыми огоньками.

Ещё одно новшество: ему наконец разрешили увидеться с матерью.

При условии, что Гермиона Грейнджер будет рядом.

(По вполне очевидным причинам Драко против этого условия нисколько не возражал. Гермиона же сначала заметно колебалась. Тогда целитель Треш привёл целый список совершенно логичных причин, почему её присутствие поможет Драко сохранять внутреннее равновесие. Этого оказалось достаточно.)

Но теперь, стоя на пороге и собираясь впервые после пробуждения вновь увидеть мать — хотя бы восстановить её образ в своей зрительной памяти, — он почему-то никак не может заставить себя поднять руку и открыть дверь.

Чья-то ладонь ложится ему между лопаток, медленно выводя успокаивающие круги — совсем как когда-то делал он сам.

— Что с тобой, Драко?

Он сглатывает, не сводя взгляда с дверной ручки.

— Кажется... — Он моргает. — Я нервничаю.

Гермиона тихо мычит, не переставая гладить его по спине.

— Ты очень любишь свою маму, — мягко говорит она. — И она тоже очень любит тебя. Больше жизни. Больше смерти.

Драко наконец поворачивается к ней.

— Больше жизни... и смерти?

Лицо Гермионы остаётся серьёзным.

— Мне кажется... больше всего на свете.

Страх холодными когтями проходится вдоль позвоночника, впивается в сердце. Драко тяжело вздыхает.

— Подержишь меня за руку?

Гермиона тут же переплетает свои пальцы с его.

— Конечно.

Он виновато морщится.

— И... откроешь дверь?

Она поспешно поджимает губы, изо всех сил стараясь не улыбнуться. Но Драко это ничуть не смущает. Пусть смеётся. Если она помогает ему справляться с самым трудным, он всегда готов подарить ей ещё один повод улыбнуться.

Гермиона берётся за белую кованую ручку, собираясь открыть дверь. И тут Драко добавляет:

— И... поцелуешь меня?

На этот раз она всё-таки смеётся. Поднимается на цыпочки и легко касается губами его щеки.

Её губы мягкие, словно шёлк. Драко счастливо выдыхает. И кивает.

— Всё. Теперь я готов.

Оранжерея построена в форме креста — совсем как одна из тех магловских церквей, о которых, как ему кажется, рассказывали на магловедении. Хотя, возможно, он просто когда-то вычитал это в одной из своих бесконечных книг. В центре, там, где пересекаются проходы, журчит фонтан. Сквозь высокий стеклянный купол льётся зимнее солнце, и вода вспыхивает золотыми бликами.

В апсиде оранжереи возвышается огромная витражная стена. Розовые и лиловые амариллисы, зелёные листья — цветное стекло разбрасывает по полу яркие пятна света. За витражом находится помещение с особенно капризными тропическими растениями — любимым детищем его матери, требующим почти ювелирного ухода.

Из притвора можно выйти прямо в розарий. В тёплые весенние и летние дни двустворчатые двери здесь всегда распахнуты настежь. В небольшом уголке стоят садовые скамейки, и Драко смутно помнит, как пил здесь чай и украдкой отпивал лимонад из заботливо протянутого матерью стакана.

Именно на одной из этих скамеек он и видит Нарциссу Малфой, где она их уже выжидает со спокойным выражением на лице.

Она красива. Именно такой Драко и представлял её себе, судя по собственным правильным чертам лица. Волосы светлые — чуть темнее его собственных, но всё равно почти золотые. Те же тонкие губы и аккуратный вздёрнутый нос — черты, которые, как он прекрасно понимает, поколениями намеренно выводились в его роду. (Отвратительная мысль. И вместе с тем — истинная.)

Её взгляд медленно скользит по нему, внимательно изучая. И внезапно Драко начинает бояться, что не оправдает ожиданий. Что не окажется достаточно хорош для Нарциссы Малфой. Хотя понятия не имеет, какими вообще могут быть её ожидания — бесполезная память, испещрённая провалами, не оставила ему ни единой подсказки.

Он помнит лишь мягкую ладонь. Тихий голос. И, кажется... врождённую склонность баловать сына до невозможности. Пожалуй, именно от неё это у него и взялось.

Наконец закончив его рассматривать, Нарцисса поднимается со скамьи. Величественная, в тёмно-зелёных мантиях, она едва заметно улыбается.

— Добро пожаловать в оранжерею. Я так рада, что ты дома, Драко.

Драко прекрасно знает, что сейчас полагается сделать. Официальный поклон: ладонь к сердцу, наклон от пояса, открытая шея ровно на три секунды. Затем безупречно чёткое:

— Мама.

После этого нужно выпрямиться, взять её руку обеими руками и почтительно коснуться губами костяшек пальцев.

Он делал это тысячи раз. Это чистая мышечная память.

Он буквально чувствует, как мозг отдаёт телу привычные команды: двигайся, поклонись, заговори. Но вместо этого срывающимся голосом произносит:

— Мам... — И тут же начинает рыдать.

Кажется, время в оранжерее замедляется, будто кто-то вмешался в его ход. Драко успевает увидеть, как на лице матери вспыхивает изумление, которое почти сразу сменяется болью. Она раскрывает руки для объятия.

— Ох, Драко...

И взрослый волшебник утыкается лицом в плечо матери и плачет.

Всё происходит словно не с ним. Если это вообще имеет смысл. Драко будто наблюдает за собой со стороны, с какой-то почти академической отстранённостью отмечая собственное отчаяние.

Когда мать обнимает его, первым приходит облегчение. Её тонкие пальцы осторожно зарываются в его волосы, мягко перебирая пряди. Потом накатывают чувства настолько огромные, что им трудно подобрать название. Страх. Боль. Одиночество такой глубины, что о нём невозможно говорить. Стыд и горе — словно близнецы, навеки слившиеся воедино и не выпускающие его сердце из своих объятий. А следом приходит самое горькое раскаяние. И ощущение собственной несостоятельности.

Он не знает, сколько времени плачет. Но Нарцисса Малфой всегда была истинной слизеринкой. Невозмутимой. Выкованной из чистейшей стали. Он вспоминает это сейчас. Вспоминает, какая она.

Люди слишком часто недооценивали его мать — себе же во вред. А ведь Нарцисса сочетала в себе многое: она была сильной волшебницей, блестящим стратегом и преданным союзником. Её верность всегда имела острые края. Она дорого доставалась. И становилась ещё более дорогим даром.

Именно от неё Драко унаследовал свой ум. И именно от неё — своё мягкое сердце. Только теперь он понимает: всё это время сердце было заковано в броню настолько надёжно, что последние два месяца, прожитые с чувствами на виду у всех, без привычной защиты, стали для него одновременно невероятным освобождением... и совершенно немыслимой опасностью.

Перед глазами пролетает осколок воспоминания. Такой острый, что им можно порезаться. Молодой Драко лежит в тёмной комнате, скорчившись на полу, обхватив колени руками. Голова опущена. Слёзы не прекращаются.

Потому что... Он починил Исчезательный шкаф. Точно. Он починил шкаф. И это было очень плохо.

Страх — прежний и нынешний — снова оживает внутри. Как хищник, он медленно кружит, выискивая новые слабые места. Клыки. Когти. Он ищет способ снова выпотрошить его изнутри. Оставить одного. Заставить утонуть под тяжестью собственного отчаяния.

Это воспоминание светится болезненным желтовато-зелёным цветом — цветом трусости и отчаяния. Драко осторожно отправляет его на ту ветвь своего древа окклюменции, где ещё зияют пустоты. Свет больно обжигает его, пока он отворачивается от этих мыслей.

За всё это время мать не произносит ни слова.

Она просто оставляет его в покое и позволяет плакать, как позволяла всё и всегда. Поэтому Драко плачет. Плачет о себе. О том прежнем мальчишке — испуганном, одиноком, до смерти уставшем, исхудавшем до кожи и костей и жившем в безымянном ужасе. Он впервые разрешает себе окончательно рассыпаться под тяжестью собственных чувств. Пусть это некрасиво. Пусть это неприлично. Он знает: ни мать, ни Гермиона не станут думать о нём хуже, когда всё это наконец выйдет наружу — всё, что с самого дня происшествия было заперто внутри его тела.

(Жаль только, что Гермиона увидит его после этого. Драко слишком хорошо знает последствия долгих рыданий: лицо покроется красными пятнами, глаза опухнут и будут стеклянными ещё несколько дней. Любой сразу поймёт, как ему было больно.)

Одна только мысль о том, что его чувства теперь так легко прочитать по лицу, заставляет Драко задуматься: может быть... стоит всё-таки беспокоиться из-за того, что его девушка видит его таким беззащитным?

Но... Нет. Он просто чувствует, что Гермиона стоит за его спиной. Чувствует её поддержку. Улавливает знакомый аромат лаванды и лимона. И думает о доме.

В конце концов, Гермиона во многом похожа на его мать. Такая же блестящая. Такая же несгибаемая. Её преданность тоже всегда с острыми краями, а ум и огромная магическая сила становятся оружием, которым она защищает тех, кого любит.

О боги... Неужели он всё это время встречался с собственной матерью?

От этой мысли у него вырывается слабый, сквозь слёзы, смешок, и он наконец отстраняется от плеча Нарциссы, неловко улыбаясь.

— Привет, мам.

Теперь он настолько выше неё, что буквально возвышается над матерью. Он вспоминает время, когда мог спрятать лицо в складках её юбки, едва доставая ей до пояса. Нарцисса смотрит на него с бесконечной нежностью и осторожно вытирает слёзы с его щёк.

— Здравствуй, моё сердце.

Она достаёт из кармана платья красивый носовой платок и протягивает ему. Ткань оказывается приятно прохладной и мгновенно успокаивает разгорячённую кожу. Старый семейный приём Блэков — как он вдруг вспоминает. Когда-то его придумали для детей, склонных к кишечным коликам. Работает превосходно. Стоит прижать зачарованную прохладную ткань к лицу, как последние следы истерики постепенно отступают.

— Прости, Гермиона. — Он поворачивается к ней с виноватой улыбкой. — Кажется... мне просто необходимо было выплакаться.

Её карие глаза полны мягкой, почти болезненной нежности. Она качает головой.

— Тебе не за что извиняться, Драко.

— Нет, кое за что всё-таки стоит. — Он прочищает горло, в последний раз промокает щёки и нос платком. — Насколько я понимаю, я ещё не исполнил свой долг и не представил тебя своей матери.

Он делает шаг в сторону и протягивает Гермионе руку. Она без колебаний вкладывает свою ладонь в его.

— Гермиона, это моя мама, Нарцисса Малфой. Мама, это моя девушка, Гермиона Грейнджер.

Наверное, больше никто этого не заметил бы. Но Драко замечает. Едва уловимое удивление, мелькнувшее на лице матери, прежде чем его скрывает привычная волна окклюменции, медленно накрывающая эмоции, словно туман холодным весенним утром.

Любопытно.

Нарцисса протягивает руку. Лицо её безупречно вежливо и сдержанно.

— Мисс Грейнджер.

Наверное, никто другой не заметил бы и реакции Гермионы. Но Драко замечает и её. Та же безупречная учтивость. Безукоризненная. И одновременно настолько холодная, будто её специально заточили до остроты бритвы.

— Миссис Малфой.

Они обмениваются, пожалуй, самым беспощадно-вежливым рукопожатием за всю историю человечества. Любой преподаватель светского этикета прослезился бы от умиления.

Очень любопытно.

Они рассаживаются на скамейках, и Нарцисса колдует над чаем.

Ого. Она достала тот самый парадный сервиз. Тот, про который когда-то говорила Драко, что его выставляют только для особ королевской крови. Или, например, для его двоюродных тётушек из Франции. Похоже, мать решила произвести впечатление.

Это... Определённо не самое приятное чаепитие в его жизни. Хотя памяти у него всего на пару месяцев, Драко готов поспорить, что более неловких чаепитий у него тоже было немного. При этом обе ведьмы искренне стараются поддерживать разговор. По всей видимости, ради него.

Гермиона безупречно вежлива. Задаёт хорошие вопросы. А потом ещё и делает удачные уточнения. Она так легко поддерживает разговор с Нарциссой, что Драко почти перестаёт участвовать в беседе и просто наблюдает, чувствуя, как на губах сама собой появляется глуповатая улыбка.

Честно говоря, смотреть, как его девушка покоряет его мать одной лишь силой своего ума, нравится ему даже больше, чем летать.

— ...если же смотреть с точки зрения арифмантики, то всё сводится скорее к математике, — увлечённо объясняет Гермиона, совсем забыв про чай и оживлённо жестикулируя. — Там гораздо меньше расплывчатости, чем в гадании на чаинках.

На лице матери появляется лёгкий намёк на улыбку. Хотя, пожалуй, заметить его способен только сам Драко. Нарцисса всегда великолепно скрывала свои настоящие чувства. И этому искусству она начала учить своего единственного сына очень рано.

— Значит, и к чтению по звёздам вы относитесь столь же скептически?

Это уже нечестно. Драко почти уверен, что Гермиона ничего не знает о семейной склонности Блэков к созвездиям и о том, какое значение они придают звёздам. Да и вообще... Если говорить откровенно, даже сами Блэки не настолько уж безоговорочно в это верят.

— Мам... — предупреждающе произносит он.

Нарцисса успевает стереть с лица улыбку, но перед этим едва заметно подмигивает сыну. Гермиона прищуривается, бросая на него подозрительный взгляд, и начинает отвечать:

— Думаю, у чтения звёзд есть замечательные традиции. Особенно в других культурах. Например, у кентавров. Насколько я слышала, Флоренц был превосходным преподавателем прорицаний.

Драко едва не хмурится. Он не может понять, кого сейчас проверяют — его мать или его самого. Но фраза произнесена с настолько очевидным подтекстом, настолько тщательно выверена, чтобы задеть собеседницу, что он сразу понимает: это вовсе не искреннее замечание.

Нарцисса, судя по всему, тоже это слышит. Поэтому лишь спокойно отвечает:

— Драко рассказывал, что у него литомантия заметно продвинулась вперёд, пока на пятом курсе занятия временно вёл Флоренц.

Гермиона куда хуже умеет скрывать свои чувства. Она тут же бросает на Драко подозрительный взгляд.

— Правда?

Это заставляет его улыбнуться.

— Откуда мне знать?

Он ещё несколько секунд удерживает её взгляд, наблюдая, как Гермиона отчаянно борется с желанием рассмеяться, а затем она всё же берёт себя в руки и вновь поворачивается к Нарциссе.

— Если отвечать на ваш вопрос, то наблюдение за звёздами, и особенно астрология, не входят в число моих обычных магических практик. Но если однажды они окажутся надёжнее арифмантики, я с удовольствием включу их в свой арсенал.

Нарцисса слегка склоняет голову.

— Вполне разумный подход.

— Это обо мне, — сквозь зубы произносит Гермиона. Почему она говорит это именно таким тоном, Драко совершенно не понимает.

Да, мать держится чуть прохладнее обычного и явно прощупывает Гермиону, подбрасывая ей вопросы. Но в этом ведь и заключается её обязанность — убедиться, что девушка действительно подходит её сыну. Разумеется, взрослому волшебнику вроде Драко подобная родительская проверка уже совершенно ни к чему. Но всё равно приятно ощущать эту слегка удушающую материнскую любовь — особенно после двух месяцев, в течение которых ему запрещали даже видеться с ней.

И, что самое главное, лучшей ведьмы для него, чем сидящая рядом Гермиона, просто не существует.

Чего он совершенно не понимает — и отчаянно хотел бы понять, — так это реакции самой Гермионы. Она напряжена. И, кажется... Сердится.

Если ему придётся выбирать между тем, чтобы успокоить Гермиону, и тем, чтобы сохранить нейтралитет по отношению к матери, Драко даже не задумывается, на чьей он стороне.

— Мам, Грейнджер привыкла опираться на факты. К тому же она в арифмантике оставляет Тео далеко позади. Уже одного этого вполне достаточно, чтобы выбрать именно её подход.

Он произносит это с тёплой улыбкой. На первый взгляд — совершенно безобидная реплика. Просто факт. Причём не самый важный. Но одновременно это ещё и демонстрация того, что он стоит на стороне Гермионы. Что при необходимости готов принять удар — словесный или любой другой — вместо неё.

Сигнал для матери. Чётко проведённая граница. Ответ на её испытание.

В мире невербальной коммуникации, в которой он вырос, то, что он только что сделал, фактически означает «Я выбираю её». Полностью и безоговорочно.

Он видит, как Нарцисса понимает это. Она едва заметно склоняет голову — принимая его ответ.

Именно поэтому Драко совершенно не готов к тому, как эти слова действуют на Гермиону. Будто удар.

Она смотрит на него широко распахнутыми глазами. Губы приоткрываются на резком вдохе.

Драко моргает.

— ...Гермиона?

Он тянется к её руке. Но она резко отдёргивается всем телом, словно от ожога, и отрицательно качает головой.

Чашка Нарциссы резко звякает о блюдце. Это единственный признак того, что она тоже поняла: что-то пошло совсем не так. Обычно Нарцисса Малфой со своим идеальным воспитанием не позволила бы своей чашке издать вообще ни звука.

— Мисс Грейнджер, с вами всё в порядке?

Слабое зимнее солнце вдруг начинает казаться нестерпимо жарким. Воздух становится тяжёлым. Драко внимательно смотрит на Гермиону. Пытаясь понять... где именно он ошибся.

Её лицо меняется каждую секунду. Отчаяние. Гнев. Вызов. В конце концов побеждает последнее. Она резко ставит чашку на стол. Та громко стукает о блюдце.

— Я как раз подумала, как любезно с вашей стороны устроить чаепитие именно здесь. — Гермиона многозначительно обводит взглядом стеклянные стены оранжереи. — А не в доме. Например, в гостиной. Именно там я ожидала бы, что Малфои принимают гостей.

Даже не зная всей предыстории, Драко понимает: удар достиг цели. Нарцисса вздрагивает. Гермиона продолжает безжалостным тоном — тем самым, который у него давно уже ассоциируется с надвигающимися неприятностями.

— Наверное, вам тяжело видеть своего сына рядом со мной.

На этот раз удар проходит мимо. В уголках губ Нарциссы появляется лёгкая улыбка. Похоже... Она даже забавляется.

— Вовсе нет. Мой сын достоин самого лучшего. — Она указывает на Гермиону. — А вы, вне всяких сомнений, и есть самое лучшее.

Стул с отвратительным скрежетом отъезжает назад. Гермиона вскакивает на ноги и смотрит на Нарциссу сверху вниз с откровенным презрением.

— Очень по-малфоевски.

Это уже не просто замечание. Это обвинение. Она произносит фамилию так, словно это ругательство.

Но Нарцисса принимает его как величайший комплимент.

— Именно так. Мы и есть Малфои.

Гермиона открывает рот, собираясь ответить. Замирает. Потом резко разворачивается и быстрым шагом выходит через дальний конец оранжереи, высоко подняв голову.

Стул Драко с грохотом отъезжает следом. Он уже бросается за своей девушкой. Всё происходящее напоминает ему шахматную партию, которую он смотрит с задержкой секунд в десять. Игроки давно сделали свои ходы. Кто-то уже объявил мат. А те фигуры, которые видит он, никак не складываются в этот результат.

Нужно всё исправить. Нужно помочь Гермионе. Нужно... хоть что-нибудь сделать.

— Драко.

Он замирает на полушаге. Мать дожидается, пока он обернётся. Чашка снова у неё в руках. И держит она её с той безупречной элегантностью, которая всегда была ей свойственна.

— Мне кажется, мисс Грейнджер как раз из тех людей, которым сначала нужно немного побыть наедине с собой. Давай уважать это.

Хотя больше всего на свете ему хочется броситься вслед за Гермионой, Драко всё же делает два шага назад, возвращается к своему месту и послушно садится. Нарцисса выразительно смотрит на его чашку, и он машинально берёт её, делает глоток, совершенно не чувствуя вкуса.

Секунды тянутся мучительно медленно. Он весь на взводе. Тревога снова становится тем самым беспокойным зверем внутри, который мечется из стороны в сторону, готовясь к прыжку.

Мать, похоже, его беспокойства совсем не разделяет. Она спокойно пьёт чай маленькими изящными глотками, оставаясь такой же невозмутимой, как всегда.

Не проходит, наверное, и двух минут, как Драко снова вскакивает.

— Прости, мама, но я не... — Он беспомощно разводит руками. Закончить мысль так и не получается. Развернувшись, он направляется к выходу.

— Драко.

На этот раз он уже не сядет. Но всё же оборачивается. Лицо Нарциссы остаётся спокойным.

— В наших хранилищах есть кольцо, которое, как мне кажется, прекрасно подойдёт мисс Грейнджер. Изумруд и платина. Когда придёт время, я хотела бы, чтобы оно досталось ей.

Он едва не фыркает.

— Судя по тому, как прошло ваше знакомство, сильно сомневаюсь, что она вообще захочет хоть что-нибудь из хранилищ Малфоев.

— Это не фамильная драгоценность Малфоев. Его подарила мне моя мать, когда я достигла совершеннолетия. — Она бесшумно ставит чашку на блюдце. — Я всегда мечтала однажды передать его своей невестке.

Это именно тот тип высказываний, которыми так славится его мать. Простое утверждение. И целый пласт смысла, скрытый под ним.

Это новый вид магии, я тебя ему научу.

Ты — надежда нашей семьи.

Никто и никогда не сможет отнять тебя у меня.

Драко, возможно, и научился защищать свои чувства от всего мира, но именно Нарцисса Малфой научила его тому, какие сильные эмоции могут скрываться за маской безразличия.

И потому он слышит не только то, что мать произнесла вслух. Он слышит и всё остальное. Что Гермиона достойна. Что она принята. Что Нарцисса сочла бы за честь однажды назвать её частью их маленькой семьи. Того, что от неё осталось.

Хотя... Разве всё это вообще нужно произносить словами?

— Спасибо, мама. — Он уже почти выходит из оранжереи, когда вдруг резко разворачивается, возвращается назад и крепко обнимает Нарциссу. От неожиданности она на мгновение каменеет. — Я люблю тебя.

Наверное, она магией избавилась от чая, потому что уже через секунду обе её руки снова обнимают сына. Крепко. Даже очень крепко.

— Никого и никогда я не смогу полюбить так сильно, как тебя. — Она ещё раз сжимает его в объятиях, а потом мягко отстраняет. — Иди к ней.

К собственному удивлению, Драко снова чувствует, как к глазам подступают слёзы. Он-то был уверен, что уже выплакал из себя всю влагу.

Но он лишь сглатывает, улыбается и со всех ног выбегает из оранжереи, повинуясь единственному желанию — догнать человека, который унёс с собой его сердце.

Искать приходится недолго. Гермиона ходит взад-вперёд перед кустами роз, нервно заламывая руки. Её волосы, кажется, занимают всё пространство вокруг.

Он подходит медленно и спокойно, давая ей достаточно времени, чтобы заметить его.

— Гермиона. — И сразу поднимает обе руки, словно сдаваясь.

Но вся его осторожность оказывается напрасной. Она вздрагивает так резко, будто он только что ударил её Оглушающим. Глаза широко распахиваются. В них — испуг.

Её прекрасные губы беззвучно шевелятся. Она словно задыхается и никак не может произнести ни слова. Драко продолжает медленно идти к ней.

— Всё хорошо, милая. Поговори со мной.

Ему почти физически больно видеть, как на её глазах выступают слёзы. Гермиона не просто расстроена. Она напугана. Её страх отзывается тупой болью у него в груди.

— Ты так давно не называл меня Грейнджер... — наконец выговаривает она, снова качая головой. — Так давно...

Между её бровями залегает морщина. Внутренние уголки подняты вверх — отчаяние проступает в каждой черте её лица. И больше всего на свете Драко сейчас хочется просто обнять её. Успокоить. Забрать себе всё, что причиняет ей такую боль.

Она перестаёт теребить руки. Теперь обе ладони прижаты к груди и к горлу, будто она пытается силой затолкать эту боль обратно.

— Я... уже забыла, как это звучит.

Драко ничего не понимает. Её боль — какой бы настоящей она ни была — кажется совершенно несоразмерной причине.

И снова, уже далеко не в первый и, как он с грустью понимает, не в последний раз, Драко отчаянно жалеет, что не может добраться до тех тёмных ветвей своего древа памяти. Ему до боли не хватает контекста. Не хватает понимания.

— Гермиона, прости, что я...

— Ты?! — Она резко поднимает на него глаза и снова качает головой. — Нет... это я... Я... — Она сглатывает. Кулак, прижатый к сердцу, сжимается ещё сильнее, словно пытаясь удержать внутри всё, что рвётся наружу. — Мне нельзя было сюда приходить. — В её голосе звучат паника и недоверие. Почти шёпотом она повторяет: — Мне нельзя было сюда приходить.

И в следующее мгновение её уже нет.

С громким хлопком Гермиона аппарирует, оставляя Драко одного среди тихо шелестящих розовых лепестков.

* * *

Неотложность гонит его вперёд. Жестокая хозяйка, уступающая лишь страху и дурному предчувствию. Драко мчится так быстро, как только может, разрывая пространство, и оказывается... где-то. Наверное, в Хогсмиде.

Он знает только одно: ноги несут его вперёд, лёгкие горят огнём, а сам он превращается в чёрно-серую молнию, несущуюся к территории Хогвартса так, словно по пятам за ним гонится Зуву.

Пока он бежит, ему отчаянно не хватает контекста. Чёртового контекста. Ему необходимы факты; он живёт ими. И вот уже столько времени вынужден обходиться без них, что умудрился вляпаться в какую-то чудовищную катастрофу невообразимых масштабов.

Но нужная ветвь на его древе окклюменции остаётся тёмной и пустой. Поэтому Драко просто бежит. Изо всех сил. Всем своим существом.

Ему вслед свистят, выкрикивают оскорбления, а пару раз даже пускают заклинания, пока он взлетает по лестницам и резко сворачивает за очередной угол.

Ни одно не попадает. Потому что на этот раз он не убегает. Он бежит навстречу.

Навстречу своему будущему. Навстречу счастью. Навстречу ей.

И что бы ни потребовалось, чтобы удержать всё это собственными руками, он сделает.

Крыло Гриффиндора оказывается для него местом незнакомым, но вовсе не враждебным. Невилл Лонгботтом приветственно машет ему рукой:

— Привет, Малфой.

И, Мерлин, когда этот парень успел стать таким привлекательным? И какого чёрта Драко был увлечён Гарри, если прямо рядом всё это время был Лонгботтом? Вот уж действительно... Мерлин всемогущий.

Более того, пока он бежит, с ним здороваются и другие гриффиндорцы. Один застенчивый второкурсник даже говорит:

— Она в башне. — И показывает рукой направление.

— Спасибо! — кричит Драко, даже не сбавляя скорости. Его шаги гулко отдаются по каменным плитам.

Добравшись наконец до портрета Полной дамы, он обнаруживает, что коридор пуст. Тяжело дыша и пытаясь восстановить дыхание, он всё же решает сначала действовать вежливо.

— Я хотел бы увидеться с Гермионой Грейнджер. Пожалуйста.

Он сдерживает желание согнуться пополам, стараясь заставить лёгкие снова работать как следует.

Полная дама лишь вопросительно приподнимает бровь. Её это совершенно не трогает.

И тут Драко с удивлением понимает, что терпение у него, оказывается, далеко не безграничное.

Это неожиданное открытие. До сих пор ему казалось, что он человек удивительно терпеливый. Из тех, кто способен ждать столько, сколько потребуется, лишь бы добиться нужного результата.

Поэтому вспыхнувший внутри гнев становится для него почти потрясением. Он зарождается где-то под рёбрами, стремительно разливается по венам, словно заменяя кровь и кости чистым огнём. Драко стискивает зубы, отчаянно цепляясь за остатки самообладания.

— Откройте дверь. Пожалуйста, — последнее слово он почти выплёвывает.

Полная Дама неодобрительно цокает языком.

— Пароль?

Тем, что происходит дальше, Драко вовсе не гордится.

Он с силой ударяет кулаком по раме портрета. Полная Дама возмущённо вскрикивает, когда картина содрогается от нового удара.

— Да откройте уже эту чёртову дверь, иначе я клянусь...

— Её там нет.

Драко резко оборачивается.

Его взгляд впивается в Джинни.

— Где она?

Джинни лишь пожимает плечами, ничуть не впечатлённая его вспышкой.

— Не там.

И в ту же секунду ярость сменяется отчаянием. Оно пронизывает его насквозь, как пальцы, вплетающиеся в волосы. Драко сжимает их так сильно, что начинает саднить кожа головы.

— Джиневра, пожалуйста. — Он продолжает тянуть себя за волосы. Наверное, сейчас он выглядит безумцем. (Да он и чувствует себя безумцем.) — Мне кажется, что она вот-вот исчезнет из моей жизни, а я даже не понимаю почему. — О том, насколько ему плохо, лучше всего говорит то, что он даже не пытается пригладить растрёпанные волосы, а так и стоит, умоляя. — Что бы я ни натворил, я всё исправлю. Пожалуйста... не позволяй ей отгородиться от меня.

Джинни внимательно смотрит на него, словно пытаясь заглянуть ему в душу. Будто перебирает его мысли одну за другой, проверяя, что им движет. Но движет им сейчас только одно — желание позаботиться о Гермионе. Исправить то, что он разрушил. И потому он ничего не скрывает. Позволяет ей увидеть своё сердце таким, какое оно есть.

Когда Джинни наконец находит то, что искала, она медленно втягивает воздух.

— Ты назвал её «Грейнджер».

Драко беспомощно разводит руками.

— Но это же её фамилия.

Джинни вздыхает так тяжело, будто призвала на помощь всё терпение, которым когда-либо обладали статуи и портреты Хогвартса.

— Так ты называл её... раньше.

— До чего, чёрт возьми, Уизли? — резко спрашивает он. — Насколько я понимаю, фамилия у неё всегда была именно такой.

Она прислоняется к стене, складывая руки на груди.

— До всего. До того, как вы начали встречаться. До того, как стали друзьями. До...

А.

Драко бессильно опирается на стену.

— Когда я был жалким придурком.

— Да. И ещё раньше тоже.

Ему совсем не нравится этот разговор. Не нравится, как Джинни смотрит на него. Не нравится ощущение, что где-то совсем рядом скрывается нечто ужасное, до чего он никак не может дотянуться.

— Чем дальше, тем яснее я понимаю, — тихо говорит он, откидывая голову на холодный камень стены, — что у нас с Гермионой была... очень непростая история.

— Это ещё мягко сказано.

Страх, который он так старательно отталкивал от себя, снова оживает в груди, перебирая когтями рёбра в поисках слабого места. Драко крепко зажмуривается.

— Смогу ли я когда-нибудь…

Исправить всё. Стать достойным. Снова научиться доверять самому себе.

Он качает головой.

— Она когда-нибудь сможет простить меня за то, чего я даже не помню?

Он слишком боится посмотреть Джинни в глаза.

— Она уже простила.

Теперь он смотрит только на Джинни, будто на него наложили Манящие чары.

Она выглядит... печальной? Сочувствующей?

Он и сам уже не понимает.

— В самом начале учебного года. В первую неделю ты устроил настоящее турне с извинениями. — Джинни глубоко вздыхает. — Извинился перед Гермионой. — Она ненадолго замолкает, чуть прищурившись. — Передо мной. Перед Невиллом. Перед Луной.

Воздуха снова начинает не хватать. Он становится густым, горячим, обжигает лёгкие — совсем как тогда, когда он аппарировал, а потом без остановки бежал сюда из Уилтшира.

— Извинения-то хоть были нормальные?

— Вполне. — Джинни кивает. — Со мной — короткие, но искренние. Перед Невиллом ты говорил дольше. — Она ненадолго задумывается. — Кажется, перед Луной ты даже расплакался.

Вспомнив добрые глаза Луны, которая провожала его на зельеварение, Драко машинально прижимает ладонь к груди, туда, где болит сильнее всего. Пальцы скользят по неровным рубцам под джемпером.

— Охотно верю.

На губах Джинни появляется едва заметная улыбка.

— Гермиона так и не рассказала, что именно ты ей сказал... Но... — Она склоняет голову набок. — Она сказала, что ты говорил искренне. Что по-настоящему раскаивался. И что она приняла твои извинения.

В памяти вспыхивает едва уловимый образ. А может быть, это всего лишь мечта. Добрые глаза Гермионы. Её руки, сжимающие его ладони. Сначала нерешительно, потом уверенно.

Всё в порядке, Малфой. Мы все делали то, что должны были делать.

Именно её доброта тогда впервые позволила ему уснуть. Позволила наконец обрести хоть какое-то спокойствие после... После...

Образ растворяется, оставляя после себя лишь серебристо-голубой отблеск. Драко не пытается его удержать. Заметив сочувственную улыбку Джинни, он болезненно морщится.

— Что же я тогда натворил?..

На этот раз она улыбается по-настоящему. Искренне. И тихо фыркает от смеха.

— Ничего. Учился. Стоически терпел всё, что на тебя свалилось, как и подобает маленькому мученику.

Драко хмурится, но Джинни лишь отмахивается.

— Ты изгой. Это ты и сам знаешь.

Что ж. Да. Наверное, знает. Если учесть, что его повсюду сопровождают, да и вся эта история с tabula rasaчистый лист возникла не на пустом месте.

Но всё равно. Говорить об этом настолько прямо — немного грубовато. Хотя... Это же Джинни. Ей можно. По-прежнему хмурясь, он тяжело вздыхает и жестом предлагает ей продолжать.

— Но иногда ты ещё был... — Джинни недолго размышляет, отводя взгляд. — Забавным. По-своему. С таким сухим чувством юмора. И добрым. — На её губах появляется лукавая улыбка. — Помнишь тот фокус с книгой в библиотеке, который ты недавно провернул? Так вот, это был далеко не первый раз.

Драко ничего не может с собой поделать. Он краснеет.

— В общем, ваши отношения развивались медленно. — Лукавая улыбка исчезает. — А потом вдруг перестали развиваться медленно. И вы начали встречаться.

Перед мысленным взором снова возникают пустые ветви его дерева памяти. Ему отчаянно хочется узнать всё, что Джинни скрывает за этим многозначительным «в общем».

— Так вот... — Джинни снова вздыхает, засовывает руки в карманы и прислоняется плечом к стене. — Думаю, когда ты снова назвал её «Грейнджер», это её напугало... потому что она боится, что, когда к тебе вернётся память, ты уйдёшь.

Нахмурившись, Драко едва слышно бормочет себе под нос:

— Какая чушь.

— Что? — тут же переспрашивает Джинни.

Он мгновенно поднимает голову.

— Я сказал, что это полная чушь.

— Правда? — Внешне она почти невозмутима, но Драко замечает и вызов в её взгляде, и лёгкую провокацию в голосе. — И что именно здесь кажется тебе такой уж чушью?

Наверное, дело в том, что за сегодняшний день он уже слишком многое пережил: выплакал всё, что копилось внутри, чуть не задохнулся от страха, пока бежал сюда. Поэтому сейчас он уже не пытается сдерживаться, не ищет правильных, выверенных слов.

Кто вообще смог так ранить Гермиону, что она всерьёз поверила, будто он способен её оставить? Кто заставил её настолько бояться любви?

Его руки сами собой сжимаются в кулаки. Гнев вспыхивает мгновенно, обжигая всё внутри. Ему хочется найти каждого, кто когда-либо причинил ей боль, и хорошенько встряхнуть, пока вся их бессердечная дурь не вылетит наружу.

— Не существует такой силы — магической, магловской, божественной или какой угодно ещё, — которая смогла бы оторвать меня от Гермионы Грейнджер. Потому что я, чёрт возьми, люблю её. Даже сам Мерлин ничего не смог бы с этим сделать. — Он резко взмахивает рукой. — Пусть я не помню подробностей, но я слишком давно её люблю, чтобы этого не знать. Я чувствую это здесь. — Он с силой прижимает ладонь к груди. — Это такая же часть меня, как талант к зельеварению или моя совершенно нелепая самоуверенность. Так что нет. Я её не оставлю. Для этого меня сначала придётся убить.

Его слова глухо отражаются от каменных стен. И тогда на лице Джинни появляется торжество. Жестокое. Почти со злорадством. Она слегка поворачивает голову в сторону коридора.

— Слышала?

В ответ раздаётся лишь едва различимый всхлип. Вот же...

Красиво сыграно, Уизли. Тебе бы на Слизерин, а не в Гриффиндор. Драко едва не смеётся, лишь тихо фыркает себе под нос, потом вопросительно выгибает бровь и тоже смотрит в сторону коридора.

— Хочешь, повторю ещё раз, Гермиона?

— Нет. — Голос у неё тихий. Почти робкий. В поле зрения появляется рука, которая делает неопределённый жест, будто отмахиваясь. — Я уже достаточно услышала.

С полуулыбкой Драко снова переводит взгляд на Джинни. Та смотрит на него так, словно без слов говорит: Твой ход. После чего молча подходит к портрету и скрывается в гостиной Гриффиндора. Сам Драко медленно идёт вдоль стены и осторожно выглядывает из-за угла.

Гермиона сидит прямо на полу, подтянув колени к груди. Подбородок покоится на сложенных руках.

Он тихонько стучит костяшками пальцев по каменной стене.

— Всё в порядке?

Она снова всхлипывает.

Подойдя ещё ближе, Драко присаживается перед ней на корточки, делает глубокий вдох и внимательно смотрит, как Гермиона ещё сильнее прячет лицо в руках.

— Привет, любимая.

Она будто ещё больше съёживается.

— Привет.

— Ну... как у тебя дела? — Он ненадолго задумывается, подбирая слова. — Потому что со стороны кажется, будто ты... обороняешься.

— Эм...

Большего ответа он так и не дожидается. Поэтому медленно, очень осторожно протягивает руку и касается её плеча.

— Поговори со мной.

Гермиона болезненно сводит брови.

— Я боюсь, что, когда к тебе вернётся память, ты очень пожалеешь обо всём этом.

— Это невозможно, — тут же возражает Драко, бережно беря её ладонь в свои. — Ты — настоящее чудо.

Она тихо вздыхает.

— Есть вещи, которые ты сейчас говоришь... но обычно никогда бы не сказал...

— Значит, самое время это исправить. Потому что если раньше я не осыпал тебя подобными признаниями, значит, я всё делал совершенно неправильно.

— Драко... — Она выглядит совершенно потерянной, но всё крепче сжимает его руку. — Я пытаюсь объяснить: обычно мы с тобой... так не разговариваем...

— Зато разговариваем теперь. — Он придвигается ближе, мягко сжимая её ладонь. — Теперь мы разговариваем именно так.

Она по-прежнему выглядит растерянной. Тогда Драко прижимает её ладонь к своей груди и неловко подвигается ещё ближе, пока их колени не соприкасаются.

— Я не пожалею ни об одном сказанном слове. Потому что всё это правда. — Левой рукой он осторожно касается её щеки, ласково проводя большим пальцем по мягкой коже. — Ты меня околдовала.

Именно такого эффекта он и добивался. Гермиона тихонько фыркает от смеха.

— Околдовала?

— Совершенно. Я безнадёжен. Немедленно сообщу в Аврорат.

— Как думаешь, в магическом мире вообще существует закон запрещающий... околдовывать?

— Против любовных зелий же есть. Наверняка кто-нибудь сочтёт, что и это заслуживает наказания.

Она вопросительно выгибает бровь. Драко опускает руку с её щеки и берёт в ладони вторую.

— Почему бы тебе не предоставить мне самому разбираться с тем, что я тебя люблю? А самой пока подумать, что ты наденешь на наше свидание?

До чего же очаровательно она удивляется. До чего искренне растеряна. Нет, её совершенно необходимо чаще баловать. Нужно приучить её вообще не ожидать от него ничего меньшего.

— Мы идём на свидание?

Драко невольно задумывается, как скоро будет уместно начать осыпать её подарками. Книги — само собой. Потом украшения. Хорошее вино. Дарственные на недвижимость... Всё как положено во время ухаживаний.

— Идём. — Он осторожно расправляет её пальцы и касается губами её ладони. — Как только тебе будет удобно.

— В эти выходные? В Хогсмиде?

— М-м. — Он снова целует её ладонь и улыбается, чувствуя, как она безуспешно пытается скрыть лёгкую дрожь. — Для начала — там.

Она фыркает.

— И ты собираешься лично отменить правило, запрещающее ученикам покидать Хогсмид?

— Во-первых, да. Во-вторых, мы уже восьмикурсники. И в-третьих... я Драко Малфой.

— Ах да. Это, конечно, всё меняет.

— Значит, договорились?

Она выдёргивает руку и легонько шлёпает его по плечу.

— Несносный ты человек.

— Но ведь я твой несносный человек. Так что вкус у тебя, признаться, довольно сомнительный.

— Пожалуй, — отвечает она, глядя на него с такой тёплой, ласковой нежностью, что у него перехватывает дыхание, — с этим трудно поспорить.

И в этот момент Драко окончательно перестаёт считать вопрос о том, действительно ли Гермиона его девушка, открытым. Дело закрыто. Решение вынесено — и полностью в его пользу.

Драко раздражённо прищуривается, наблюдая, как Тео распинается о чём-то, что случилось на их проклятой арифмантике, а Гермиона смеётся.

Зимнее солнце высоко висит над Хогсмидом. День на редкость ясный, хотя небо местами затянуто унылой серой пеленой. Драко уже не может спокойно торчать посреди этой крошечной деревушки, смотреть, как мимо снуют ученики, спеша в бывший «Зонко», где теперь открылись «Всевозможные волшебные вредилки Уизли», и ждать, когда наконец можно будет уйти на свидание.

Но его всё-таки учили хорошим манерам. Перебивать невежливо.

А Тео, похоже, вознамерился испытывать его терпение до последнего. Он явно наслаждается тем, что затягивает разговор с Гермионой, и каждая его улыбка, каждая реплика буквально пропитаны весельем. Гермиона же — такая искренняя и доверчивая — увлечённо поддерживает беседу.

Драко даже начинает представлять, как накладывает на Тео Заглушающее заклинание. Интересно, получится ли невербально?

Пожалуй, стоит попробовать.

— Ой, Тео, — одновременно раздражённо и весело вздыхает Панси. — Отпусти их уже. Ты просто издеваешься.

Улыбка Тео становится откровенно злодейской.

— Понятия не имею, о чём ты.

Ну всё. Драко хмурится.

— Может, тогда повспоминаем какие-нибудь забавные моменты? — лениво предлагает он. — Уверен, память меня не подведёт. Например… с четвёртого курса? — В голове проносятся короткое воспоминание — фиолетовое, искрящееся. Драко тут же цепляется за него. — Кажется, там было что-то про то, как кто-то прятался за стенкой в ванной старост?

Глаза Тео становятся огромными.

— Ты не посмеешь.

Драко усмехается.

— Ещё как, чёрт возьми, посмею.

В этот момент ладонь ложится ему на грудь. А затем солнечная улыбка Гермионы освещает, попадая прямо ему в сердце. Она делает шаг вперёд, оказываясь между ними.

— Давайте оставим в покое многолетнюю, ужасно неловкую влюблённость Тео в Гарри Поттера. Если только ты, — она смотрит на Драко, — не собираешься рассказать мне, почему никогда не посочувствовал ему как человеку, оказавшемуся в точно такой же ситуации.

За её спиной Тео едва не давится воздухом:

— Многолетнюю?.. Посочувствовал?..

Улыбка Гермионы становится чуть более лукавой. Она беззвучно произносит: «Веди себя прилично».

Драко хочется её съесть. Не сводя с неё глаз, он собственнически кладёт ладонь ей на спину и притягивает ближе.

— Нотт. Паркинсон. Мы уходим. — Он замечает, как Гермиона сглатывает, как её взгляд совершенно бесстыдно опускается к его губам, и он слегка улыбается. — Не ждите нас. —

И затем, держа палочку в руке, он легко проводит пальцами по её подбородку, а большим медленно касается нижней губы.

— И до конца этого дня я всё-таки тебя поцелую.

Не дав ей ответить, он аппарирует их прочь.

* * *

Воздух наполнен ароматом лаванды и солнечным теплом, когда они появляются где-то во французской глубинке.

Гермиона несколько раз моргает, словно никак не может прийти в себя. Драко с огромным удовольствием улыбается ей и открыто, с нескрываемым теплом наблюдает, как она всерьёз размышляет, действительно ли готова по-прежнему утверждать, что «он из тех, кому важно, чтобы у всего был свой грандиозный жест».

Оказывается, сохранять твёрдость убеждений непросто, когда налетевший ветер так удачно взъерошивает волосы твоего парня. Гермиона даже делает едва заметный шаг к нему, а потом раздражённо одёргивает себя.

Драко расплывается в улыбке.

— Добро пожаловать в родовое поместье Блэков, мисс Грейнджер.

Затем он с подчёркнутой учтивостью отступает на шаг и предлагает ей локоть. Гермиона принимает его без колебаний. Вокруг, насколько хватает взгляда, простирается целое море фиолетовых цветов. Гермиона растерянно хмурится, разглядывая бутоны.

— Разве лаванда не летом цветёт?

— Летом, — смеётся Драко, качая головой. — Но один мой не слишком далёкий предок решил, что она должна цвести круглый год, и зачаровал здесь землю. Над всем поместьем висит что-то вроде… — он неопределённо указывает палочкой вверх, — гигантской теплицы. Поэтому здесь так тепло, хотя сейчас совсем не сезон.

По выражению лица Гермионы видно, что она никак не может решить, восхищаться этим или осуждать.

— Магия, — только и говорит она.

Драко кивает.

— Магия.

Наконец он замечает то, что искал, и останавливается, мягко удерживая Гермиону за руку.

— Кстати о магии. — Он многозначительно играет бровями. — Готова?

— К чему?

Его буквально распирает от предвкушения. Всю неделю он ломал голову, каким должно быть идеальное свидание. Самое лучшее. Такое, которое они оба увидели бы в Зеркале Еиналеж.

Лондон он отверг сразу — слишком банально, слишком скучно. Недолго раздумывал об Ирландии. Потом — об Италии, благо связи Забини позволяли без труда устроить такую поездку. Но конец января — отвратительное время для прогулок там.

После этого он даже на несколько минут всерьёз задумался о том, чтобы вовсе сбежать в другое полушарие. Правда, почти сразу признал, что это уже перебор. А ведь сдержанность никогда не была ему свойственна. И тут память неожиданно решила ему подыграть. В четверг он вспомнил о поместье Блэков — о бескрайних лавандовых полях, о величественных каменных стенах.

Теперь, стоя на пороге своего самого впечатляющего сюрприза, он понимает, что сделал правильный выбор.

Кивнув в сторону невидимого магического барьера, он плавно взмахивает палочкой.

— Nous aspirons à la connaissanceМы стремимся к знаниям.

Земля под ногами вздрагивает. По ней расходится волна, и прямо перед ними начинает раскрываться ковёр из лаванды. Цветы склоняются друг к другу, переплетаются стеблями, образуя благоухающую фиолетовую дорожку, которая устремляется вперёд — к зданию вдалеке.

Драко поворачивается к Гермионе и осторожно притягивает её ближе.

— Держись крепче.

И затем, с предупреждающим гулом, лаванда приходит в движение, резко унося их вперёд — словно они взмыли на мётлах или ступили на одну из тех волшебных движущихся лестниц.

К своему удивлению, Драко слышит восторженный смех Гермионы и даже чистый, счастливый визг восторга, пока фиолетовая дорожка стремительно несёт их вперёд, а вокруг одна за другой вспыхивают густые волны дурманящего аромата.

Эта магия совершенно нелепая. Лёгкомысленная. Совсем не такая, какой ожидаешь от древнего и почтенного рода Блэков.

Хотя, с другой стороны, именно тот самый предок заколдовал всю землю поместья так, чтобы здесь круглый год царило лето. Наверное, в каждом человеке уживаются самые разные стороны — и серьёзность, и любовь к подобным пустякам.

Впереди всё ближе вырастает дом — огромное каменное здание, густо увитое плющом. Драко смеётся во весь голос, с удовольствием наблюдая, как Гермиона смешно морщит нос, пока они на полной скорости несутся прямо на каменную стену.

— Испугалась, Грейнджер?

В её глазах вспыхивают озорные искры, в уголках появляются знакомые морщинки.

— Ты бы никогда не причинил мне вреда.

Входная дверь сама распахивается им навстречу, и магия плавно вносит их внутрь, прямо в небольшую круглую приёмную. От пола до невысокого потолка стены здесь заняты книжными стеллажами.

Посреди комнаты стоит круглый столик, а на нём свежий букет асфоделей и тюльпанов, он оживляет помещение, которое в пасмурные дни обычно кажется довольно мрачным.

Гермионе, во всяком случае, оно таким не кажется. Она с живым интересом оглядывается по сторонам. Драко замечает тот самый миг, когда она ловит его взгляд и тут же пытается скрыть своё восхищение — привычная осторожность, попытка не показывать слишком сильно свой энтузиазм. Напрасно. Он с радостью докажет ей, что рядом с ним в этом больше нет необходимости.

Её взгляд снова скользит по книжным полкам.

— Библиотека? — Она ещё раз медленно поворачивается вокруг своей оси и недоверчиво приподнимает бровь. — Так вот какое у тебя грандиозное свидание? Книги?

Ох, его чудесная, драгоценная девочка. Она даже не представляет, что он задумал.

В конце концов, это их первое свидание. Логично начать с того, что они оба любят больше всего на свете, а уже потом возить её по всему миру, показывать сказочные, редкие диковинки и дарить дома отдыха.

Развернувшись к ней, Драко наклоняется совсем близко.

— Тебе необходимо, чтобы тебя постоянно что-то увлекало. Ты этим живёшь. И, при всём уважении, никто из твоих друзей не способен за тобой угнаться. — Он позволяет губам изогнуться в той самой лукавой полуулыбке, которая, как он уже успел выяснить, действует на неё безотказно, и кладёт ладонь себе на грудь. — А вот я способен.

Гермиона мгновенно умолкает.

— Ты любишь, когда тебе бросают вызов. Любишь узнавать новое. Исследовать. Поэтому да — книги. Потому что тебе это понравится. Мы проведём здесь целый день, будем читать, я стану кормить тебя виноградом, пока ты будешь мечтательно коситься на мои книги… — Он улыбается ещё шире, наблюдая, как расширяются её глаза. — А если будешь очень-очень хорошо себя вести… я даже отведу тебя в зал редких книг.

На одно мучительно долгое мгновение она вообще никак не реагирует. Только смотрит ему в лицо, внимательно изучая каждую черту, будто пытается понять, искренне ли он говорит. А он абсолютно серьёзен. Они будут читать. Будут отдыхать. А потом он, если повезёт, зацелует её до потери сознания. Возможно, прижав к одному из книжных шкафов. А дальше они просто будут жить долго и счастливо.

Потом Гермиона резко втягивает воздух, и её брови сходятся.

Это ему уже совсем не нравится. Он ожидал совсем другого. Радости. Восторга. В конце концов, он всё тщательно спланировал.

Гермиона молчит, задумчиво прикусывая нижнюю губу, и Драко наконец не выдерживает:

— Ну же, Гермиона. Выкладывай. Что тебя тревожит?

Она открывает рот. Закрывает. Хмурится ещё сильнее.

— Я ужасно хочу тебя поцеловать.

Слова срываются почти шёпотом, будто это какая-то страшная тайна. Её глаза сияют. Щёки пылают. Губы чуть приоткрыты — соблазнительные, дразнящие.

О. Замечательно. Значит, всё идёт по плану.

Уголок губ Драко довольно ползёт вверх.

— Возможно… я тебе это позволю.

Следующий её вдох звучит так, будто у неё выбили воздух из лёгких. Драко снова выпрямляется и протягивает ей руку.

— Пойдём.

Когда её ладонь без колебаний ложится в его, он широко улыбается.

— Нам в главный зал. Это всего лишь предварительная библиотека.

— Предварительная?..

Он мягко тянет её за собой к одной из белых стен. Проводит большим пальцем по позолоченной деревянной рейке — и с тихим хлопком часть панели бесследно исчезает.

За ней открывается деревянная лестница, залитая солнечным светом, которая уводит вверх.

— Боже мой…

Улыбка Драко становится такой широкой, что видны все его идеально ровные зубы.

— Вот именно.

И, не сдержав счастливого смеха, он увлекает её вперёд, переходя на бег. Восторг удивительно ей к лицу. Её звонкий смех заполняет всё вокруг, согревая всю его душу.

В следующий миг Гермиона бесцеремонно отпихивает его, вырывается вперёд и теперь уже сама тащит его за собой.

— Быстрее, Драко! — смеясь, бросает она через плечо. Счастливая. Сияющая.

И он, спотыкаясь, мчится вслед за ней, чувствуя, как аромат лаванды и сладкого лимона тянется невидимым шлейфом, Драко понимает, что именно сейчас в его памяти рождается ещё одно воспоминание, которое он уже никогда не захочет потерять.

Они буквально вваливаются в главную библиотеку, опьянённые этим беззаботным весельем. Драко всё ещё широко улыбается, когда Гермиона выпускает его руку. От изумления её прерывистый смех обрывается. Она медленно поворачивается вокруг, снова и снова, пытаясь охватить взглядом всё сразу.

Библиотека Блэков — место, о котором можно только мечтать.

Три этажа. Бесконечные книжные полки, переливающиеся всеми цветами радуги. Высокие соборные окна, щедро впускают внутрь солнечный свет. А в самом центре огромного зала, почти во весь дом, стоят длинные столы из красного дерева, вокруг которых расставлены удобные кресла для чтения и работы. Паркет, уложенный вручную, сияет тёмным полированным деревом и выложен элегантной «ёлочкой». Под столами и креслами лежат роскошные ковры — то ли из марокканской шерсти, то ли сотканные из меха демимаски, — они приглушают шаги и добавляют комнате уютной, благородной глубины, уравновешивая обилие света. Драко знает, что зимой в настенных канделябрах вдоль стеллажей сами собой вспыхивают огоньки, и нет ничего приятнее, чем устроиться в одном из огромных мягких кресел у огня с чашкой чего-нибудь горячего и хорошей книгой.

Он невольно представляет, как он мог бы оказаться здесь вместе с Гермионой, если свидание затянется до вечера. Их руки лениво переплетены, вокруг лишь потрескивают поленья в камине да тихо шелестят страницы книг.

Но не менее завораживающе наблюдать и за тем, как сама Гермиона влюбляется в это место. Драко с нежностью улыбается, глядя, как она прижимает руки к груди и медленно поворачивается вокруг своей оси, стараясь ничего не упустить.

— Всё в порядке, милая?

Она резко оборачивается к нему, и её рот с тихим щелчком закрывается.

— Да.

— Уже мысленно присваиваешь мои книги? — последние слова он произносит с нарочитой ехидцей, явно припоминая её недавний скепсис.

Карие глаза тут же опасно сужаются.

(Ему ужасно нравится, когда она делает вид, будто совершенно не очарована его выходками.)

— Вообще-то я как раз размышляю, не совершить ли ради них парочку преступлений.

Он снова протягивает ей руку.

— Никаких преступлений, любовь моя. Когда-нибудь всё это всё равно будет твоим.

(Её возмущённый, совершенно искренний возглас — настоящий подарок. Смущать Гермиону ему по-прежнему безумно нравится.)

— Пойдём. — Он манит её, и она, всё ещё словно не веря происходящему, делает шаг вперёд и снова вкладывает ладонь в его руку — именно так, как и должно быть. — Это ещё не всё.

— …Не всё?

И действительно — нет.

У одного из западных окон, рядом с секцией книг по теории магии, их ждал величайший труд Драко.

На полу разложено несколько пушистых серых пледов. Между их складками уютно устроились зелёные подушки и мягкие пуфы. Рядом в ведёрке со льдом охлаждалась бутылка превосходного вина, а возле неё стоял запотевший кувшин домашнего лимонада. Чуть в стороне расположилась корзина для пикника, накрытая очаровательной клетчатой салфеткой. Вокруг неё — свежий хлеб, французское сливочное масло и нарезанные фрукты: яблоки, клубника, виноград и идеально очищенные дольки апельсина — без единой белой прожилки.

В высокой хрустальной вазе стояла единственная веточка вербены. Её яркие цвета фуксии соцветия особенно выразительно выделялись на фоне серо-зелёной гаммы всего этого уютного уголка.

Драко широким жестом обводит всё вокруг.

— Наша база на сегодня.

Гермиона молча рассматривает устроенный им уголок, затем её пальцы крепче сжимают его ладонь. Она тянет его к себе, заставляя повернуться.

— Почему?

В её голосе звучит такое искреннее изумление, словно она никак не может сложить все кусочки этой картины воедино.

То, что Гермиона до сих пор не может поверить в его совершенно безоговорочное обожание, Драко намерен исправить. Даже если для этого придётся посвятить ей всю жизнь вплоть до последнего вздоха — что ж, так тому и быть.

Он делает шаг вперёд, пока их носки снова не соприкасаются, наклоняется так близко, что их дыхание смешивается, и свободной рукой бережно касается её щёки.

— Потому что ты заслуживаешь отдохнуть. Заслуживаешь радости. Заботы. И потому что нет ничего, что сделало бы меня счастливее, чем самому дать тебе всё это. — Большим пальцем он снова проводит по её губам и с удовольствием чувствует, как мягкие губы поддаются его прикосновению и тут же вновь принимают прежнюю форму. — Глупышка.

Ее дыхание пахнет слаще всего на свете, лучше чем самое бодрящее вино, и, когда оно касается его кожи, Драко задумчиво улыбается себе под нос. А затем всё же заставляет себя отстраниться, прежде чем она успеет разрушить его планы.

— Итак. — Он отпускает её подбородок и достаёт палочку. — Покажу тебе, как здесь работает система вызова книг.

Жар в её глазах мгновенно сменяется любопытством. Какая же она чудесная.

Следующие несколько часов они проводят среди книжных полок. Гермиона вызывает книгу за книгой, а Драко послушно носит их за ней, пока они бродят по библиотеке. Солнце медленно движется по небу, тени становятся длиннее, а рядом с устроенным для неё уютным гнёздышком возле секции теории магии постепенно вырастают целые башни из книг. К ним присоединяются исписанные листы пергамента: Гермиона с головой уходит в чтение, жадно делая заметки.

Драко совершенно не удивляется, что почти все выбранные ею книги посвящены тому самому разделу, рядом с которым они устроились, — магии памяти. Похоже, это действительно их общая страсть. Они спорят о теориях, обсуждают прочитанное, разбирают доводы авторов — и Драко понимает, что ещё никогда в жизни не проводил день настолько увлекательно. И он почти уверен: это было бы правдой даже в том случае, если бы память полностью к нему вернулась.

Всё, что он затевал. Все его планы. Все маленькие хитрости. Они были нужны только ради этого момента. Позднее солнце золотит волосы Гермионы, заставляя веснушки сиять тёплым светом.

Она устроилась между его ног на пледах, держит в руках книгу и читает вслух, а Драко с тихой улыбкой смотрит на неё сверху вниз. Время от времени он нарочно отвлекает её: то протягивает кусочек фрукта, то легко касается губами её плеча, что часто вызывает у неё резкий вдох или легкую запинку. И, Мерлин, ему это нравится так сильно, что кажется, будто он готов съесть её целиком.

Одной рукой он обнимает её за талию, уткнувшись носом в волосы, и с наслаждением вдыхает знакомый аромат лаванды и сладкого лимона. Гермиона рассеянно перебирает пальцами по его ладони на её животе. Такое простое, такое естественное проявление нежности. От него хочется просто раствориться.

Она переворачивает страницу.

— Как думаешь, Голпалотт не украл свои идеи у Селозии Круикс? Такое ощущение, будто его три закона всего лишь развивают её выводы.

— Хм. — Драко устраивает подбородок у неё на плече и смотрит в книгу. — А мне всегда казалось, что он скорее позаимствовал всё у Ферлета. Всё-таки они вместе работали в одной лаборатории.

Она поражённо ахает и поворачивается к нему так резко, что их щёки соприкасаются.

— Нет!

Он мог бы поцеловать её. Совсем легко. Достаточно лишь чуть повернуть голову и чуть крепче притянуть её к себе за талию. И тогда он бы обладал ею и никогда бы не отпустил.

Сердце начинает колотиться быстрее. Драко глубоко вдыхает и медленно выпускает воздух, стараясь вместе с ним отпустить это почти болезненное желание обладать ею целиком — чтобы вместо него осталось лишь огромное, всепоглощающее чувство любви.

Он кивает на книгу.

— Вызови журналы Ферлета. Сама увидишь.

Между ними повисает долгая, тягучая, сладкая, как мёд, пауза. Гермиона медленно моргает. С её приоткрытых губ срывается едва слышный выдох. И, Мерлин… Это восхитительно.

Драко лениво протягивает руку и выкрикивает:

— Журналы Ферлета.

Три тома слетают с полок неподалёку и аккуратной стопкой опускаются ему на ладонь.

Он перекладывает их Гермионе на колени, а сам откидывается назад, потянувшись к блюду с фруктами.

— Всё твоё, любовь моя.

Книги так и остаются лежать у неё на коленях. Драко же, довольный собой, отправляет в рот виноградину и лукаво улыбается.

Гермиона наблюдает за ним с явной насторожённостью. Прищурившись, она о чём-то напряжённо размышляет.

— М-м. — Он берёт ещё одну виноградину и подносит к её губам, предусмотрительно не касаясь их пальцами: слишком уж велик соблазн. — Попробуй. Виноград восхитительный.

Она всё ещё смотрит на него подозрительно, но всё же послушно прикусывает ягоду. Улыбка Драко становится ещё шире. Гермиона медленно жуёт, продолжая думать.

— Ты всегда был таким… заботливым?

Драко пожимает плечами.

— Не знаю. — Он подцепляет ломтик манго и задумчиво рассматривает его. — Кажется, я всю жизнь был влюблён только в одного человека. Хотя память ничем не может это подтвердить.

Манго оказывается сочным и сладким. Идеальной спелости.

— Но ощущается именно так.

Он замечает, как она изо всех сил пытается спрятать улыбку, снова прикусывая губу и качая головой.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты невозможный?

— Думаю, ты. — Он задумчиво облизывает большой палец. — Постоянно. И, наверное, ещё Пэнси. По-моему, мои выходки ей уже порядком надоели.

На этот раз Гермиона всё-таки смеётся. Улыбка окончательно побеждает её попытки сохранять сдержанный вид. Драко мгновенно пользуется шансом.

Не раздумывая ни секунды, он притягивает её ближе, утыкается лицом в её волосы и с наслаждением вдыхает знакомый аромат. Её прерывистый выдох оказывается ничуть не менее сладким, чем сок манго, который он только что слизывал с пальца. Он придвигается ещё ближе, снова подносит к её губам виноградину, наклоняется, касаясь губами самого кончика её уха, и говорит:

— Я люблю тебя, Гермиона Джин Грейнджер. И иногда мне кажется, что любил всегда. С самого рождения. — Он улыбается, чувствуя, как она закрывает глаза. — Будто всю жизнь просто ждал, когда ты наконец появишься.

— Драко…

— Тш-ш. — На этот раз он подносит к её губам клубнику и едва сдерживает стон, когда она приоткрывает рот, а её губы касаются его пальцев. — Я боготворю тебя, дорогая. Позволь мне хоть немного побыть поэтом.

Она окончательно растворяется в его объятиях, доверчиво откидываясь спиной на его грудь. В награду Драко оставляет лёгкий поцелуй чуть ниже её уха и с тихим восхищением наблюдает, как от нахлынувших чувств всё чаще вздымается её грудь.

— Моё сердце откликается на силу твоего характера. На остроту твоего ума. — Он с удовольствием сильнее прижимает ладонь к её мягкому-мягкому животу. — На сияние твоего таланта. На несгибаемость твоих принципов.

(Тихий, почти жалобный стон срывается у неё с губ, и Драко испытывает такое глубокое удовлетворение, что невольно думает: если бы сегодняшний день ещё хоть немного больше походил на его самые смелые мечты, он бы всерьёз заподозрил в себе дар прорицателя.)

— Рядом с тобой я становлюсь лучше. — Он притягивает её ещё ближе — настолько, насколько это возможно, пока она не оказывается у него на коленях. — Ты заставляешь меня становиться сильнее. Смелее. Добрее.

Каждое признание сопровождается новым кусочком фрукта — яблоко, апельсин, снова клубника, — и Драко не может перестать думать о том, какими сладкими окажутся её губы. Какими нежными.

Одна из её рук ложится ему на бедро и крепко сжимает ткань брюк.

— Я проведу всю оставшуюся жизнь, стараясь подарить тебе ту жизнь, которой ты заслуживаешь. Буду баловать тебя, заботиться о тебе, осыпать всем, чего только можно пожелать. Потому что ты — самая невероятная ведьма на свете. И я не успокоюсь, пока в этом не убедятся все. Включая тебя саму.

— Драко…

Он прижимается лицом к её шее.

Не может удержаться и едва касается губами её кожи, пробуя её на вкус у самого пульса.

— Моя гениальная. Моя прекрасная. Моя неукротимая ведьма. — Его объятия становятся крепче. — Моя.

Миска с фруктами с грохотом падает на пол. В следующее мгновение Гермиона уже оказывается к нему лицом. Глаза пылают. Волосы потрескивают от магии. За её спиной сияет солнце, превращая её образ в нечто неземное — прекрасное, величественное.

— Я больше не могу.

Она рывком притягивает его за лацканы мантии… и впивается в его губы.

Он ждал этого. Весь день.

Весь день он осторожно подталкивал её к этому моменту. Дразнил. Очаровывал. Исполнял каждое её желание. Говорил всё, что давно хотел сказать. Но сам не делал первого шага. Потому что сомневалась именно Гермиона. Именно ей казалось, что время ещё не пришло.

После Рождества он понял: она должна решиться сама. Без давления. Точно зная лишь одно — он хочет этого так сильно, что едва способен думать о чём-либо ещё. Чего бы она ни захотела. Что бы ей ни понадобилось. Он сделает всё, чтобы она это получила. Если понадобится — сожжёт ради неё весь мир.

Её пальцы зарываются в его волосы. Притягивают ближе. Губы, которые движутся навстречу его губам, пахнут сахаром. Летом. Тем самым летом, которое вдруг случилось посреди зимы.

И для него сейчас нет ничего важнее этого. Его жалкое маленькое сердце колотится в груди так сильно, что кажется, вот-вот вырвется наружу. Драко тихо выдыхает, запуская одну руку ей в волосы, а второй крепче притягивая к себе.

Она идеально помещается в его объятиях. Будто именно для этого он и был создан. Чтобы держать её. Чтобы целовать её. И он с величайшей радостью будет делать и то и другое до самого последнего дня.

В голове вспыхивает ослепительный свет.

Что-то раскалывается, разлетается на тысячи осколков, разлетается до самых дальних уголков его существа и тут же собирается вновь. Совсем другим. Совершенно новым. Будто внутри него только что произошёл огромный эволюционный скачок. Фундаментальная перемена. Перерождение.

Он с поразительной ясностью понимает: это новое знание — каково целовать Гермиону Грейнджер, как идеально она помещается в его ладонях, — изменило его на каком-то химическом уровне. Всё его тело словно заново настраивается на вкус её губ, на звук её сбившегося дыхания.

И вслед за этой мыслью приходит ещё одна. Это действительно новое знание.

Это действительно их первый грёбаный поцелуй. Вообще.

Это осознание заставляет его тихо застонать и снова потянуться к ней. Он осторожно вклинивает бедро между её дрожащими ногами, и тихий всхлип, который она издаёт, оказывается таким сладким, что ему немедленно хочется запечатать этот миг в стеклянном флаконе. Самое драгоценное воспоминание.

С неожиданной досадой Драко понимает, что всё-таки должен поблагодарить Тео за то, что тот не позволил ему бездарно растратить их первый поцелуй в библиотеке Хогвартса.

Впрочем, ничего страшного. Те книжные полки ещё отлично подойдут для второго поцелуя. Или третьего. Или четвёртого.

Стоит ему представить, как он целует её за их любимым столом в библиотеке, как он легко прикусывает её нижнюю губу. Воображение переносит их к озеру, где Гермиона сидит у него на коленях, — и его пальцы слегка тянут прядь её волос, с наслаждением ловя ещё один тихий всхлип.

Мысли уже не поспевают одна за другой. Новые фантазии возникают быстрее, чем он успевает за них удержаться. Он жадно собирает их, словно настоящий дракон свои сокровища. По фантазии для каждого места, о котором хранит память, желание обладать ею всеми возможными способами.

Нервы вспыхивают быстрее любого заклинания. Он думает. Задыхается. Тянется к ней. Наслаждается…

И вдруг голову пронзает резкая боль.

Драко отстраняется. Глаза Гермионы всё ещё горят. Волосы окончательно растрепались.

Моргнув, он делает два шага назад, ему нужен воздух, нужно пространство для всего, что разрастается внутри него.

— Драко?

На него давит тяжесть, она сжимает его сердце, выбивает воздух из легких.

Выражение её лица медленно меняется. Словно всё внутри постепенно замерзает. Тепло, желание, счастье исчезают одно за другим. Пока не остаётся только смирение.

— Ты вспомнил.

Это звучит почти как обвинение. Как приговор.

Для этого воспоминания его память выбирает очень мягкий сиренево-фиолетовый цвет. Он мысленно ловит его, бережно помещает на нужную ветвь своего дерева памяти.

Драко смотрит на лицо Гермионы. На её припухшие, покрасневшие губы. И думает о том, что это он — его язык, его зубы — сделали их такими.

Вот оно. Новое знание. Их первый поцелуй.

И одновременно — понимает он с убийственной ясностью, когда наконец получает недостающий контекст, — скорее всего, последний.

Он молча кивает. Лицо становится совершенно непроницаемым — годы практики берут своё.

— Я вспомнил.

Окклюменция Драко держится ровно до того момента, как Гермиона, не сказав ни слова, аппарирует прочь.

Его разум превращается в вихрь красок, прошитый вспышками боли и воспоминаний. Он, пошатываясь, добирается до ближайшего камина, почти вслепую хватает горсть летучего пороха и выкрикивает адрес кабинета целителя Треш.

В зелёном пламени возникает доброе, спокойное лицо, и всё, на что его хватает, — это выдохнуть:

— Помогите.

Как всегда невозмутимый, целитель Треш кивает.

— Проходите, мистер Малфой.

Едва изображение исчезает, Драко падает в камин, выкрикивает адрес и уносится по сети обратно в магический Лондон, оставляя позади место своей очередной неудачи.

Какой же он чёртовски жалкий.

Зелёное пламя проносится вокруг, и Драко с удивлением понимает, что по обеим щекам текут слёзы, пока его несёт сквозь сеть каминов.

Он поцеловал Гермиону Грейнджер.

Он едва не стонет, поспешно стирая слёзы, пока мимо мелькают камин за камином.

Драко Малфой. Пожиратель смерти. Непревзойдённый мастер всё испортить. И у него ещё хватило наглости поцеловать… Ох, чёрт. Да он же ещё и флиртовал с ней.

О, Мерлин…

О чёрт, он сказал ей, что любит её.

К счастью, каминная сеть избавляет его от окончательного срыва, бесцеремонно выплёвывая прямо в кабинет целителя Треш.

Сам целитель уже ждёт его с неизменно спокойным выражением лица. Драко даже представить не может, как сейчас выглядит сам.

Он кланяется.

— Простите, что потревожил вас в субботу, целитель Треш.

Когда он выпрямляется, то замечает на его лице едва уловимую тень чувства — тревоги, а может быть, разочарования.

— Наверное, мне следовало сначала отправить сову. — Несколько долгих, напряжённых секунд целитель молча изучает его лицо. — Простите, — Драко снова вытирает щёки. — Кажется… я никак не могу перестать плакать.

Черты целителя смягчаются.

— Былое — тяжёлая ноша.

— Да, — сглатывает Драко. — Так и есть.

— Хм. — Глубоко вдохнув, целитель Треш указывает на красное кресло с высокими подлокотниками, стоящее прямо перед камином. — Давайте начнём с этого.

Сердце начинает колотиться ещё сильнее, едва он опускается в кресло, а по нервам разливается адреналин.

Теперь, когда у него есть контекст, он прекрасно понимает, почему так боялся вмешательства целителя Треш в собственный разум.

Легилименция Волдеморта ощущалась так, словно его погружают в ледяную воду: осколки ослепляющей боли, натянутые до предела нервы. Его тело помнит этот страх настолько отчётливо, что бояться он начал задолго до того, как к нему вернулись сами воспоминания.

И всё же, хотя Драко невольно напрягается, сферы Януса и поющие чаши заметно облегчают его рассказ о случившемся. Присутствие целителя Треш в его сознании почти не ощущается, его вопросы звучат мягко, и, пока он неспешно исследует всё, что произошло в его голове за последние полчаса, они помогают Драко самому прийти к выводам, не подталкивая его.

Когда он заканчивает, слёзы всё ещё текут. Они непрерывно катятся по щекам, а сферы Януса тихо вибрируют у его лица каждый раз, когда он тыльной стороной ладони пытался стереть влагу.

— Похоже, вам пришлось непросто, — целитель Треш левитирует сферы из его рук и возвращает их в шкатулку. — И это было очень тяжело пережить.

Драко приподнимает бровь.

— Настолько же тяжело, как узнать, что всемирно известный специалист по восстановлению памяти, которого я нанял, чтобы вернуть воспоминания родителям Гермионы Грейнджер, оказался тем самым специалистом, который теперь восстанавливает память мне?

В уголках губ целителя появляется едва заметная улыбка.

— Должен признать, получить ту сову было… весьма любопытно.

Драко шумно выдыхает и снова вытирает щёки.

— И как там всё выглядит?

Целитель Треш кивает.

— Хорошо. Я не вижу никаких долговременных повреждений, хотя некоторые участки, особенно связанные с ветвями, посвящёнными Гермионе, выглядят очень хрупкими. Я бы посоветовал вам провести несколько дней в месте, где будет как можно меньше триггеров, чтобы эти связи успели полностью восстановиться.

Что ж…

Звучит так, будто целитель официально прописывает ему небольшой отпуск. И, если честно, Драко совсем не против.

— То есть… — он на мгновение замолкает. — Мне не придётся возвращаться в Хогвартс?

— Я бы настоятельно рекомендовал этого не делать.

— Великолепно. — Он ещё раз проводит ладонью по щекам. На этот раз они сухие. — Смело добавляйте сегодняшний сеанс к моему счёту.

— Тем более что, — продолжает целитель Треш, и в его голосе появляется неожиданная твёрдость, — я также настоятельно рекомендую вам в течение следующего месяца вообще не пользоваться окклюменцией, пока разум восстанавливается.

Драко замирает. Не пользоваться… Но ведь окклюменция — это буквально то, что позволяет ему существовать.

Он уже не помнит времени, когда не владел ею на таком уровне, не помнит себя до того, как она стала привычкой, почти рефлексом. Он больше даже не задумывается об этом: окклюменция давно встала в один ряд с дыханием и морганием — стала такой же естественной функцией организма.

— Месяц?

Целитель Треш кивает.

— Когда на вас наложили проклятие, вы закрыли воспоминания, связанные именно с Гермионой, чтобы защитить их, а мозг — чрезвычайно хрупкий орган, мистер Малфой. Если вы хотите сохранить его в долгосрочной перспективе, ему необходимо время, чтобы расслабиться и восстановиться. В ближайший месяц вам жизненно необходимы отдых и практически полное отсутствие магической нагрузки на разум.

К сожалению, тон целителя совершенно не оставляет места для споров, и Драко слишком хорошо вспоминает, как ещё во время их первой встречи одновременно испытывал к целителю Треш уважение… и опасение.

Он хмурится.

— Это будет…

— Очень трудно, я знаю. — Целитель Треш закидывает ногу на ногу, держа наготове перо — нет, теперь он вспоминает, что это уже не перо, а ручка. — Забота о себе очень похожа на выращивание мандрагор. Результата приходится ждать долго, но всё это время нужно верить, что в конце концов оно того стоит.

Драко вовсе не уверен, что в конце концов он сам будет того стоить. Но при этом он совершенно точно не хочет сталкиваться лицом к лицу со всем тем, что натворил за последние два месяца. Поэтому он выполняет предписание целителя.

Возвращается в поместье и дуется в оранжерее, мрачно глядя сквозь стеклянные стены на туман, медленно ползущий по территории поместья. Спит в собственной постели и изо всех сил старается не прибегать к окклюменции всякий раз, когда грудь сдавливает тяжестью, а глаза начинают пульсировать от боли.

Целую неделю он позволяет матери хлопотать вокруг него, приносить его любимые блюда, в которых он лишь лениво ковыряется вилкой, и любимые книги, на страницы которых смотрит, не видя ни единого слова.

По ночам сон не идёт к нему, и Драко часами сидит на подоконнике в своей комнате, наблюдая, как звёзды медленно плывут по небу. Он всё ещё ощущает призрачное прикосновение губ Гермионы к своим, слышит отголосок её тихого всхлипа и снова и снова спрашивает себя, как ему удалось так безнадёжно всё испортить.

Если в поместье ему было тяжело, то после возвращения в Хогвартс становится ещё хуже. Люди… машут ему? Улыбаются? Какой-то несносный второкурсник из Гриффиндора вообще останавливает его в коридоре, чтобы поболтать? Он больше не может раствориться в толпе, стать невидимкой.

И, Мерлин, как же ему сейчас хочется быть невидимкой.

На третий день после возвращения к занятиям он выходит из кабинета чар и сталкивается с Гермионой. Она замечает его, болезненно морщится, а потом резко разворачивается и быстрым шагом уходит прочь от кабинета, где у неё через минуту должен был начаться следующий урок.

Драко чувствует, как это воспоминание кристаллизуется в его сознании, превращаясь в болезненный, бледно-зелёный гнилостный огонёк.

Жизнь без окклюменции — настоящий ад.

* * *

Две недели спустя Драко сидит у окна с видом на Чёрное озеро и наблюдает, как гигантский кальмар лениво наворачивает круги, время от времени дразня гриндилоу.

Он обнимает руками колени, устраивает на них подбородок и вдруг вспоминает, как сказал Гермионе, что смотреть на неё куда приятнее, чем на кальмара. Драко крепко зажмуривается, пытаясь прогнать воспоминание, и тяжело вздыхает.

— Драко, мы идём обедать. Ты с нами?

Он открывает глаза и видит в оконном стекле отражение Пэнси, подсвеченное падающим сверху светом и потому кажущееся призрачно-зелёным.

— Нет. Я останусь здесь.

Пэнси смотрит на него долгим, ничего не выражающим взглядом. Тео разочарованно морщит лоб.

— Опять всё сначала?

Драко лишь разводит пустыми руками, словно говоря: А что ещё мне остаётся? Пэнси вздыхает и переводит взгляд на Тео и Блейза, замерших у двери в подземелья.

— Вы двое идите. Я сама разберусь.

Тео качает головой и уже делает шаг обратно.

— Нет, Пэнси, я могу…

— Ему не нянька нужна, Теодор, а хороший пинок под зад. — Пэнси указывает на себя. — А это как раз моя специализация.

Затем тем же безупречно ухоженным пальцем она указывает на дверь, ясно давая понять, что вопрос закрыт.

По лицу Тео видно, что он готов поспорить — слишком уж он обеспокоен, — но Пэнси не из тех, с кем стоит вступать в перепалку. Блейз же принимает её решение со своим обычным, тщательно отработанным равнодушием.

— Ладно. — Тео многозначительно смотрит на Драко. — Тогда увидимся на зельеварении?

(На зельеварение он не ходил ни разу с тех пор, как вернулся. Одна мысль о том, чтобы снова оказаться в замкнутом помещении, наполненном запахом лаванды и сладкого лимона, вызывала такое желание применить к себе «Аваду», что становилось страшно. Похоже, он всё-таки далеко не самый храбрый воин Мерлина.)

Драко лишь пожимает плечами.

— Боги, прямо шестой курс какой-то, — бормочет Блейз, и Тео тут же с силой тычет его локтем в бок, прежде чем они оба выходят из комнаты.

В отличие от них Пэнси остаётся на месте. Сквозь колышущуюся воду за окном её лицо кажется чуть искажённым, но взгляд остаётся всё таким же выжидающим.

— Драко, перестань грубить и повернись.

С тяжёлым вздохом он подчиняется. Если честно, друзья дали ему куда больше времени, чем он ожидал. Целых две недели ему позволяли молча киснуть, хотя Драко прекрасно понимал: и Пэнси, и Блейз, и Тео уже заметили, что он больше не пользуется окклюменцией.

Наверное, они ждали, что он сам заведёт этот разговор, что, конечно же, было совершенно нелепо. Драко Малфой уже много лет не доверял своих переживаний никому, кроме дипломированного целителя. Но по выражению лица Пэнси он сразу понимает: эпоха его эмоционального затворничества только что закончилась.

— Я знаю, что у вас с Грейнджер… возникли некоторые разногласия.

(Преуменьшение размером с венгерскую хвосторогу.)

Она опускается в кресло напротив и подчеркнуто тщательно расправляет чёрную школьную юбку.

— Что случилось?

Он пожимает плечами.

— Она убежала.

Пэнси хмурится и снова поднимает на него взгляд, который мгновенно становится холодным и острым.

— Что значит «убежала»?

— Именно то, что я сказал. — Драко шумно выдыхает. — Когда ко мне вернулась память, она убежала.

Эта новость явно ей не нравится, хотя Пэнси тут же пытается скрыть это за привычным безразличием.

— Может… — она презрительно морщит нос, словно сама роль доверенного лица ей глубоко неприятна, — …может, Грейнджер просто испугалась. Она ещё одумается.

Драко качает головой.

— Нет. Я… — Перед внутренним взором снова возникает Гермиона: как она болезненно морщится, разворачивается и уходит. В этот момент он почти с отчаянием жалеет, что не может закрыться окклюменцией. — Я столкнулся с ней. Возле кабинета чар. Две недели назад.

— И?

— Как я уже сказал. Она убежала. — Он на мгновение замолкает. — Ну… в тот раз она просто ушла, но ты понимаешь, о чём я.

Взгляд Пэнси способен заморозить драконье пламя.

— Я сейчас же найду её…

Драко снова вздыхает.

— Нет, Пэнси.

— …и подвешу за её кудрявую, пушистую, совершенно катастрофическую гриву…

— Пэнси, вообще-то мне очень нравятся её волосы.

— А потом с огромным удовольствием испорчу каждую книгу в её занудной сумке…

— Она и сама делает в них пометки.

— Тогда порву их…

— Пэнси.

Она сверлит его взглядом, но всё-таки прекращает свою тираду и с недовольным фырканьем складывает руки на груди. Драко слегка склоняет голову.

— Спасибо.

Раздражённо фыркнув, Пэнси тут же принимается за новую тему.

— Это так на тебя похоже, Драко. — А, сейчас будет лекция. Отлично. Драко поудобнее устраивается в кресле. — Ты исчезаешь на целую неделю — ни совы, ни записки, ни патронуса, вообще ни единой весточки, — а потом возвращаешься ещё более замкнутым, чем прежде, и превращаешься в самую невыносимую, самую мрачную версию самого себя!

(Замечательно. Значит, он превзошёл даже себя образца шестого курса. Достижение. Возможно, величайшее в его жизни.)

— И именно сейчас это особенно некстати, потому что теперь ты единственный из нас, кто не встречается с гриффиндо…

Она обрывает себя на полуслове. Глаза не расширяются — Пэнси не из тех, кто выдаёт себя столь очевидно, — но она определённо сказала лишнее, и Драко наслаждается этим открытием. Какое облегчение — случайно наткнуться на сочную сплетню о друзьях именно сейчас, когда окклюменция ему недоступна.

— Ох, Пэнси… — Он чуть опускает голову и невинно распахивает глаза. — Неужели запала на Уизли?

Пэнси молчит. Драко лишь вопросительно приподнимает бровь. Она раздражённо цокает языком и отворачивается.

— Был… один инцидент с поцелуем. В библиотеке.

Драко с трудом сдерживает улыбку и продолжает выразительно смотреть на неё. Пэнси закрывает глаза.

— Ладно. И ещё один — в Выручай-комнате.

Он терпеливо ждёт ещё секунду. Когда Пэнси снова открывает глаза и обречённо вздыхает, она сдаётся:

— Да-да, хорошо. И ещё один — после отбоя в гостиной Гриффиндора. Теперь доволен?

Он удовлетворённо кивает.

— Вполне.

Она делает вид, что ужасно раздражена, но Драко понимает: всеми этими подробностями Пэнси сознательно пытается его отвлечь. Просто по-своему показывает, что она на его стороне. Это своего рода забота — та самая, слизеринская преданность, которая понятнее всего именно ему.

— Только не говори ей, что я сказал это совершенно искренне, но… мне нравится девчонка Уизли. Она умная, беспощадная и в другой жизни вполне могла бы оказаться среди змей.

Панси не улыбается, но блеск в её глазах выдаёт удовольствие.

— Могла бы. И стала бы чертовски хорошей.

Некоторое время они молча наслаждаются этим пониманием, а потом Пэнси резко втягивает воздух.

— Твоей ведьме я даю отсрочку. На одну неделю. — Она поднимает вверх указательный палец, и кроваво-красный ноготь становится весомой точкой в её заявлении. — Но только на одну. Если после этого она снова меня выбесит, я придумаю такое проклятие, что даже тётушка Белла пришла бы в ужас.

Драко слегка склоняет голову.

— Ты великодушна.

— Пока что. — Пэнси снова складывает руки на груди и с раздражением смотрит на него. — Хочешь, чтобы я расспросила тебя обо всём?

По его опыту, горе всегда заполняет собой всё пространство, которое ему предоставляют. А сейчас его сердце похоже на огромную пустую пещеру, глубину которой он ещё и сам не успел измерить. Давать этой боли ещё больше места он не собирается.

Драко качает головой.

— Нет. Всё в порядке.

Губы Пэнси сжимаются в тонкую линию, и он добавляет:

— Мне… ужасно хреново, но… — он неопределённо указывает на себя, — …я справлюсь.

— Ты опять не ешь.

— Просто ем… в очень странное время. Честно.

Она смотрит с явным недоверием.

— Хочешь прямо сейчас сходить со мной пощекотать грушу? — Он показывает в сторону двери из подземелий. — Проберёмся вместе на кухню.

Пэнси поджимает губы. Драко понимающе морщится.

— Ты встречаешься с Джиневрой.

— Я же говорила: ты выбрал ужасно неподходящий момент для всего этого! Если считать меня, Блейза и Тео, то не хватало только вас с Гермионой — и у нас был бы полный комплект слизеринско-гриффиндорских пар!

— Не хочу никому портить удовольствие, но… Блейз мог бы найти себе кого-нибудь получше.

— Как и Поттер.

Наступает тишина, а затем они оба беззвучно смеются.

Постепенно смешинки исчезают, и тогда Драко тихо говорит:

— Правда, со мной всё в порядке. Или будет. — Он кивает на сумку у своих ног. — Просто пойду в библиотеку. Позанимаюсь.

Пэнси закатывает глаза, но он не даёт ей возразить.

— У Гермионы сегодня сдвоенные Древние руны с Тео. Я буду заниматься один.

Она уже открывает рот, но Драко поднимает руку, останавливая её.

— За своим угловым столом, где никто не сможет подкрасться ко мне незаметно.

Губы Панси снова плотно сжимаются, между бровями появляется морщинка, но она всё же кивает.

— Хорошо. — Она безжалостно изучает его взглядом. Драко почти не сомневается, что его мать очень скоро получит сову с подробным отчётом. — Ты уверен? Можем пообедать за слизеринским столом.

Как будто он добровольно пойдёт туда, где есть хоть малейший шанс столкнуться с Гермионой Грейнджер. У человеческого сердца тоже есть предел. Драко кивает.

— Уверен.

Когда Панси уходит и он наконец остаётся один, из груди вырывается долгий вздох облегчения.

* * *

Солнечный свет медленно ползёт к книжным полкам библиотеки, а весенний воздух свеж и прохладен. Вот только Драко сейчас совершенно не до весны, не до солнца и уж тем более не до жизни.

Он в основном смотрит на гору накопившихся домашних заданий — особенно по Зельеварению, которое Липтус разрешил ему сдавать самостоятельно, — и всё чаще задаётся вопросом, зачем вообще старается.

В конце концов, когда Хогвартс останется позади, никто всё равно не возьмёт его на работу.

Скорее всего, придётся уехать во Францию, как это сделала его мать. Правда, жить в поместье Блэков он уже не сможет. Там всё будет пахнуть Гермионой. Напоминать о ней.

Со вздохом он делает глоток горького чая, который, к сожалению, совсем не похож на мороженое со вкусом зелёного чая, и снова принимается разгребать домашние задания.

Он сидит в одной и той же позе так долго, что, кажется, вот-вот превратится в каменную статую: лоб подпирает правая ладонь, а левая без остановки выводит строчки на пергаменте. Преподаватели, должно быть, окончательно сошли с ума, если думают, что восьмикурсники способны одновременно выполнять такие объёмы домашних заданий и готовиться к ТРИТОНам. После возвращения в Хогвартс им вообще следовало бы просто дать ученикам спокойно готовиться к экзаменам. Совершенно возмутительно ещё и нагружать их учебной программой.

(Ладно, называть происходившее в Хогвартсе на седьмом курсе «учебной программой» — пожалуй, некоторое преувеличение. Но всё же.)

— Здесь свободно?

Драко медленно поднимает голову, не веря собственным глазам. Рядом со столом стоит Гермиона Грейнджер.

И, к его величайшему несчастью, она всё так же прекрасна. Непокорные волосы, мягкий взгляд. Между бровями — знакомая морщинка, а сами брови чуть приподняты и будто тянутся друг к другу. Несколько секунд она нервно перебирает пальцами, потом указывает на стул напротив.

— Здесь никто не сидит?

Драко нарочито неторопливо окидывает её взглядом, затем переводит глаза на пустой стул, обводит взглядом совершенно пустой стол и только после этого снова смотрит на неё, вопросительно приподняв одну бровь.

Гермиона тихо выдыхает.

— То есть… — Она начинает заламывать руки, замечает это и тут же прячет их за спину. — Ты не против, если я сяду?

Что он вообще должен на это ответить? Серьёзно? Честно?

Драко молча качает головой и, всё ещё слегка ошеломлённый — ладно, откровенно ошарашенно, — наблюдает, как Гермиона отодвигает стул и ставит на стол свою сумку.

Та с глухим стуком ударяется о дерево, и Драко хмурится. Разве он недостаточно её отчитывал за эту сумку и за то, что она не накладывает на неё Облегчающие чары? Неужели ей действительно нравится таскать её повсюду без помощи магии?

Раздражает ещё и то, насколько безразличны к этому её друзья. Жаль, что теперь он уже не вправе что-либо с этим сделать.

Когда Гермиона начинает доставать из сумки вещи, кажется, что им не будет конца. На эту потрёпанную развалину совершенно точно наложены чары Незримого расширения: иначе всё это просто не могло бы туда поместиться.

Он с тоской вспоминает новую сумку, которая так и лежит в его сундуке не подаренной: кожаную, сшитую вручную, с золотыми инициалами HJG на клапане с чарами Незримого расширения, которые он сам наложил.

Может, попросить Джиневру тайком оставить её у Гермионы в комнате?

А старую сумку уничтожить. Она совершенно не подходит такой ведьме как Гермиона. Она заслуживает только самого лучшего.

Сняв верхнюю мантию, Гермиона наконец садится напротив.

Солнце играет в её кудрях, подчёркивает линию скул, очертания губ… Драко тут же хватает одну из запасных ручек, трансфигурирует её в зеркало и начинает внимательно разглядывать своё отражение.

— Что ты делаешь?

Он приподнимает зеркало повыше, пытаясь рассмотреть затылок.

— Ищу место, где ударился головой. — Второй рукой он ощупывает голову в поисках несуществующей шишки. — Но, похоже, никаких повреждений.

С противоположной стороны стола Гермиона издаёт какой-то неопределённый звук — что-то среднее между вздохом и насмешливым фырканьем.

— Зато волосы сегодня выглядят отлично. — Со вздохом он ещё секунду любуется своим отражением, затем превращает зеркало обратно в ручку и кладёт её на стол. — Очень соблазнительно, между прочим.

Драко прекрасно знает, что сегодня его волосы лежат просто убийственно хорошо — мягкие, небрежно растрёпанные. С тех пор как он «проснулся», почти полностью забросил свой обычный ритуал ухода за волосами.

Отчасти потому, что так одним делом меньше, но главным образом потому, что он знает: Гермионе нравится именно такая причёска — когда пряди небрежно падают ему на глаза. (Не то чтобы он специально искал с ней встречи. Но если уж она случайно заметит его издалека, он обязан выглядеть как можно привлекательнее.)

Вот только сейчас она вовсе не выглядит очарованной. Сейчас она выглядит так, будто готова закатить глаза.

— Малфой.

Он подаётся вперёд и указывает пальцем на стол.

— Что ты здесь делаешь, Грейнджер?

Она вдруг становится до смешного чопорной: разглаживает джемпер, без всякой необходимости поправляет пергамент и перо.

(Пользоваться пером, когда существуют ручки, которые так любит целитель Треш? Гермиона никогда не перестанет его удивлять.)

— Мне нужно было позаниматься.

— Да… — неуверенно отвечает Драко. — Но ведь твой обычный стол прямо там.

Он указывает ручкой на стол позади неё — её стол. Гермиона оглядывается через плечо, задумчиво щурится.

— Да, но…

Она снова поворачивается к нему. Несколько секунд задумчиво покусывает нижнюю губу.

(Он вспоминает, как сам недавно покусывал эти губы, и приходится сделать медленный вдох, чтобы справиться с болью, сжавшей горло.)

Потом в её лице постепенно появляется решимость. Сначала вспыхивает взгляд — словно разгорается пламя. Потом твёрдо сжимаются губы. Напрягается подбородок. Но стоит ей поднять на него глаза, как решительность сменяется озорной, почти застенчивой улыбкой.

— Просто отсюда мне удобнее на тебя смотреть. Когда мы сидим за одним столом.

Он едва не давится собственным языком.

— Ты… что?

Уголки её губ приподнимаются ещё сильнее, в глазах пляшут искорки. Джиневра Уизли — жестокая ведьма, раз поощряет подобное поведение.

(А ведь во времена своей амнезии он почти считал, что заключил с маленькой Уизли своего рода союз.)

— Я сказала, что отсюда мне гораздо лучше видно тебя… и твои до невозможности соблазнительные волосы, Драко. — Она деловито раскрывает книгу, на щеках проступает лёгкий румянец. — Постарайся поспевать за мыслью.

Стоит ему вспомнить тот разговор — вспомнить, как он признался ей, почему всегда сидит именно здесь, — и хочется просто исчезнуть.

— Я понимаю, что ты выросла среди маглов, — начинает он тонким голосом, — но вообще-то издеваться над чужими чувствами считается крайне дурным тоном.

Глаза Гермионы вспыхивают.

— Издеваться?

— А с чего бы тебе вообще говорить об этом столе? — Ему приходится сознательно понижать голос, отчаянно жалея, что сейчас он не может прибегнуть к окклюменции. — Потому что легче мне от этого точно не стало. — И тут раздражение всё-таки берёт верх: губы кривятся в усмешке. — И вообще, что ты здесь делаешь? У тебя сейчас сдвоенные Древние руны. Я пришёл сюда только потому, что знал, что ты в это время должна быть в подземельях.

— Потому что тебя невозможно найти, Малфой! Я не видела тебя уже полторы недели!

— Две, — машинально поправляет он. — И это было совершенно намеренно.

Кто-то из соседнего ряда шикнул на них, и оба тут же замолкли, делая вид, будто целиком поглощены учёбой.

Спустя несколько минут Гермиона тихо шепчет:

— Между прочим… я вовсе не издевалась. Ни над тобой, ни над этим столом. — К концу фразы её голос становится мягче, теплее. — Просто… твоё признание насчёт этого места показалось мне… очень трогательным.

— Мерлин, избавь меня от этого.

Она хмурится.

— Что? Да как это вообще могло тебя расстроить?

Смущённый и окончательно выбитый из колеи, Драко вскидывает руки.

— Я собирался рассказать тебе про этот стол не раньше чем… на пятнадцатую годовщину нашей свадьбы! А не до того, как мы вообще нормально поговорим друг с другом!

— Вообще-то однажды мы довольно долго обсуждали Словник чародея, — язвительно замечает Гермиона.

Драко фыркает.

— Ну конечно. Обсуждение рун. Авторы магловских и волшебных любовных романов, записывайте идеальный рецепт. — Он раздражённо бросает ручку на стол.

Между ними повисает долгая, напряжённая тишина. А потом Гермиона вдруг смеётся. Драко прищуривается. У уголков её глаз появляются эти проклятые морщинки, губы растягиваются в улыбке, открывая краешек белых зубов.

— На пятнадцатую? — переспрашивает она.

Драко мрачнеет ещё сильнее.

— Во всяком случае, никак не раньше десятой.

Гермиона запрокидывает голову и заливается смехом. Ярким. Чистым. Искристым. И, чтоб ему провалиться, даже теперь, когда память полностью вернулась, это всё равно его самый любимый звук на свете. Мелодичный. Лёгкий. Счастливый. От него сердце одновременно тонет и взмывает вверх.

— Ну давай, — бурчит он, описывая левой рукой круг в воздухе и складывая руки на груди. — Смейся над моими страданиями.

Она так и делает. Причём долго.

Его сухое замечание вызывает у неё новый приступ смеха. Постепенно он стихает до тихого хихиканья, и Гермиона вытирает выступившие на глазах слёзы.

— Ох, Малфой… ты правда очень смешной.

Он бросает на неё невозмутимый взгляд.

— Спасибо, Грейнджер, что так весело потешаешься над моей безнадёжной безответной любовью. Мужчинам это, знаешь ли, очень поднимает самооценку.

Гермиона поджимает губы, пытаясь сдержать смех, но её глаза всё равно лучатся весельем, и на щеках прячется ямочка. Драко любит всё это так сильно, что за грудиной снова разливается тупая, ноющая боль.

Закатив глаза, он подбирает брошенную ручку и возвращается к конспекту. Подвигает поближе учебник по Чарам и снова принимает прежнюю позу: лоб покоится на ладони, рука быстро выводит заметки, а солнечный свет ложится ему на шею и спину.

Некоторое время они работают в уютной тишине. Размеренный скрип пера Гермионы действует почти успокаивающе — слишком знакомый, слишком родной звук. Когда она резко вдыхает, Драко сразу понимает: сейчас последует что-то неприятное. Он поднимает глаза и молча ждёт.

— Я должна перед тобой извиниться.

Драко отшатывается.

— Уверен, что нет.

Она откладывает перо и всё равно продолжает. Между бровями появляется знакомая морщинка.

— Прости, что тогда убежала. — Гермиона на мгновение крепко зажмуривается, будто собираясь с силами. — Мне стало… страшно. — Она снова открывает глаза, и только тогда Драко замечает, что всё это время задерживал дыхание. — Я просто… растерялась.

Несколько секунд он молча изучает её лицо. Все черты, которые он успел выучить наизусть. Которые смог бы нарисовать даже с закрытыми глазами. Россыпь веснушек на переносице и щеках. Тот самый непослушный локон, который неизменно падает ей на лицо.

Нельзя сказать, что он не пытался перестать её любить. Пытался. Особенно в самом начале. Когда отец был особенно жесток. Когда по школе поползли слухи о возвращении Тёмного Лорда. Когда его самого удерживали или поставили на предплечье Метку.

Почти каждый год наступал момент, когда он говорил себе: «Ну всё. Хватит. Пора заканчивать с этой глупостью.»

А потом каждый год он возвращался в Хогвартс, видел её. Слышал её голос. Улавливал этот запах лаванды и лимона. И его жалкое маленькое сердце снова начинало биться только для неё.

— Знаешь… забавно. — Он складывает ладони одна на другую. — Обычно это я убегаю, а ты остаёшься храброй.

На её прекрасных губах появляется лёгкая улыбка.

— Поверь, ирония от меня тоже не ускользнула.

Они осторожно улыбаются друг другу, и от этой горько-сладкой улыбки Драко кажется, будто его сердце снова рассыпается на кусочки.

Сколько раз он мечтал, чтобы она просто заговорила с ним?

Чтобы посмотрела на него?

— Я говорила тебе? — (Удивительно, что она вообще спрашивает, словно за последние недели они разговаривали о чём-то ещё, кроме этого.) — Мои родители вспомнили моё имя.

Ручка выпадает у Драко из пальцев.

— Вспомнили?

Она кивает. Её улыбка немного неровная, неуверенная, но всё такая же тёплая.

— Угу.

— Как? То есть… если ты не против рассказать.

— Ну… — Щёки Гермионы слегка розовеют. — После… ну… когда ты… — Она моргает и опускает взгляд на стол.

Наблюдать за тем, как гриффиндорец собирается с духом, — поистине великолепное зрелище. Уже второй раз за этот разговор он становится свидетелем одного и того же: резкий выдох, морщинка между бровей, решительно выдвинутый подбородок.

Когда Гермиона снова поднимает глаза, перед ним опять она сама.

— После того как к тебе вернулась память, я подумала, что сильный физический стимул в сочетании со знакомой обстановкой, возможно, поможет мозгу задействовать мышечную память и вернуть утраченную информацию.

— Это же блестящая идея. — Драко задумчиво отводит взгляд, подносит руку к губам и проводит пальцами по ним. Конечно. Всё именно так, как говорил целитель Треш: сильный эмоциональный катализатор заново соединяет в памяти прошлое и настоящее. — Полагаю, ты отвела их обратно в дом, где прошло твоё детство?

Он снова смотрит на неё и замечает, что она не сразу отрывает взгляд от его пальцев.

— Что? А… да. — На её лице снова появляется эта тихая, мягкая улыбка. — И обняла каждого из них.

Драко тихо усмехается.

— Да… такое вполне могло сработать. — Он опускает руку на стол и уже серьёзно добавляет: — Я очень рад.

Потом снова берёт ручку и возвращается к конспекту. Почти целую минуту Гермиона молчит, позволяя ему писать, а потом всё же нарушает тишину.

— И ещё… я хотела сказать тебе спасибо.

Он болезненно морщится. Крепко зажмуривается.

— Пожалуйста, не надо.

— Нет. Мне действительно нужно это сказать.

— Гермиона… — Он вздыхает и наконец находит в себе силы открыть глаза и снова посмотреть на неё. — Я хотя бы отчасти виноват в том, что тебе пришлось стереть родителям память. Если не напрямую, то косвенно. Я нанял целителя Треша, связался со специалистами по памяти по всему миру… Всё это было лишь попыткой исправить то, что я сам когда-то разрушил.

Судя по выражению её лица, такой довод её совершенно не впечатляет.

— А не потому, что ты меня любишь?

Ему больно от того, с какой лёгкостью она об этом говорит. От того, насколько огромное место она занимает в его сердце — и насколько крошечное место, похоже, он занимает в её.

Он так долго жил с этим, так давно смирился со своей участью, что теперь, однажды почувствовав её дружбу, её доверие, её нежность, оказался сломан окончательно. Что-то внутри него разбилось так основательно, что уже никогда не станет прежним. Иногда Драко кажется, что он просто зачахнет от этой любви — медленно, день за днём.

Раздражение становится удобным прикрытием для боли.

— Да, это тоже сыграло свою роль. И спасибо, кстати, за твою невероятную деликатность. У гриффиндорцев, как всегда, удивительно тонкий подход к чужим чувствам.

Именно в этот момент она касается его. Мягко. Её пальцы ложатся на его руку, осторожно высвобождая ручку из напряжённо сжатых пальцев.

— Иногда мы умеем быть деликатными, — тихо говорит она. Её взгляд остаётся тёплым и терпеливым. — Когда это действительно нужно.

Не смея даже вдохнуть, он просто наблюдает за ней. За лёгким изгибом её бровей. За тем, как она проводит пальцами по его ладони, осторожно переворачивает её и начинает задумчиво рассматривать.

Драко нервно сглатывает.

— Возможно, я люблю тебя не так давно, как ты меня, Драко Малфой, — говорит она наконец, — но могу тебя уверить: то, что с тобой происходит, — вовсе не безответная любовь. Это всего лишь острый приступ глупости.

Он резко отдёргивается, но она успевает крепче сжать его руку.

— Глупости?!

Она улыбается — ярче весеннего солнца, которое так бесцеремонно заливает их маленький угловой столик.

— Да.

— Ты три недели со мной не разговаривала, Грейнджер.

Это подло — снова назвать её по фамилии. Немного подло. (Ладно, очень подло.) Но её это нисколько не смущает.

— Знаю. Я же сказала: я просто струсила.

— И вдруг снова обрела смелость?

— Да.

— Почему?

— Потому что я скучаю по тебе.

Драко ошеломлённо замирает, но Гермиона продолжает:

— Мне не хватает твоих язвительных комментариев обо всём на свете. Не хватает того, как твои друзья постоянно над тобой подтрунивают. Не хватает твоего остроумия, того, как легко ты успеваешь за ходом моих мыслей. — Решимость сияет на её лице, ярким огнём горит в глазах. — Мне не хватает твоей руки в моей. Не хватает того, как ты садился рядом со мной за столом и говорил вслух всё, что приходило тебе в голову, совершенно не думая о последствиях.

Он хмурится.

— Это был не я. Если ты надеешься, что однажды случится чудо и ко мне вернётся тот Драко с амнезией, то боюсь, для этого тебе придётся снова стереть мне память.

— Вот именно! — горячо возражает она. — Всё это лишь показало, что здесь… — она указывает прямо на него, — …всё это время был замечательный человек. Нужно было только дать ему шанс проявить себя. Это был не какой-то другой Драко. Это был ты. Просто без окклюменции и без ненависти к самому себе.

Драко качает головой и отводит взгляд. Слишком больно видеть надежду в её глазах. Видеть, как она ждёт, что он вдруг волшебным образом станет совершенно другим человеком.

— Я люблю тебя, Драко Малфой.

Постойте… Пожалуй, ради такой надежды всё-таки можно поднять глаза.

Он снова смотрит на неё. На её родное лицо. На уязвимость, которую она даже не пытается скрыть. Гермиона сглатывает. На её прекрасных, таких знакомых губах появляется дрожащая улыбка.

— Моё сердце откликается на остроту твоего ума, на щедрость твоей души. — Она делает короткую паузу, медленно проводя взглядом по его лицу, словно пытаясь запомнить каждую черту. — На силу твоей решимости. На глубину твоей преданности.

Драко почти перестаёт дышать. Сердце колотится так сильно, что отдаётся в груди и в горле. Он лишь едва заметно качает головой. Губы шевелятся, но ни звука не выходит. Она повторяет его собственные слова. Словно сохранила их в Омуте памяти, а потом снова и снова пересматривала. Словно хотела запомнить каждое мгновение.

— Я люблю твою мрачность. Твою нелепость. Люблю, что ты маменькин сынок, избалованный до невозможности…

Он не выдерживает и тихо, недоверчиво смеётся. Гермиона улыбается ещё шире и продолжает:

— …ревнивый, тщеславный, блестящий, внимательный, умеющий всё продумывать заранее… Я люблю тебя целиком. Всего. — Она не отводит взгляда. — И я не успокоюсь, пока все вокруг, включая тебя самого, не поймут, какой ты на самом деле удивительный и бескорыстный человек.

— С каких пор?.. — едва слышно шепчет он, всё ещё не веря и качая головой.

Гермиона поджимает губы, пытаясь скрыть улыбку, и её щёки вместе с кончиком носа снова слегка розовеют.

— Вообще-то я всегда считала тебя красивым. Хотя на пятом курсе всё стало… гораздо хуже. — Она опускает взгляд на стол. — На шестом я, пожалуй, уже была немного… нет, не одержима, конечно, но Гарри подтвердит: после истории с Сектумсемпрой я едва его не убила.

Драко с трудом верит собственным ушам. Наверное, именно поэтому вместо чего-нибудь умного или действительно важного он выдаёт первое, что приходит в голову.

— Двойное почти-убийство. Весёлые были времена.

Она смеётся и наконец снова поднимает на него глаза.

(Всё ещё самый любимый звук на свете. Без сомнений.)

— Но после твоего маленького турне с извинениями в начале прошлого учебного года… — Она пожимает плечами. — После этого я была уже безнадёжно потеряна.

В это почти невозможно поверить. Что эта ведьма — обладательница Ордена Мерлина первой степени, всемирно известная, восхищающая весь магический мир, — могла полюбить именно его. Трусливого бывшего Пожирателя смерти.

Словно услышав его мысли, она снова улыбается — тепло, с любовью и надеждой.

— Мне совершенно не важно, кем ты был. Для меня важно, какой ты сейчас. Каким ты каждый день являешься.

Он неисправим. Просто не может перестать наказывать самого себя.

— И какой же я, по-твоему?

На её щеках снова появляются ямочки.

— Мой парень.

Следующие пятнадцать секунд Драко способен лишь бессвязно заикаться.

— Твой… Я… Это…

— Просто это правильно, — упрямо отвечает она, явно забавляясь его реакцией. — Кем ещё ты можешь быть?

— Идиотом, Гермиона.

Её стул с противным скрежетом отъезжает назад. Она медленно, уверенно обходит стол, приближаясь к нему, затем отодвигает его стул ещё дальше, пока тот не упирается в книжный шкаф, освобождая место между ним и столом.

— Ну да. — Она слегка склоняет голову набок, будто всерьёз обдумывает его слова. — Иногда ты и правда идиот. — Опершись бедром о стол, она улыбается ещё шире. — Но в основном ты мой замечательный парень. И мне очень хочется снова видеть тебя рядом — чтобы ты шептал мне на ухо всякие дерзости… и иногда кое-что похуже.

Он оказывается на ногах прежде, чем успевает осознать, что делает. Упирается руками в стол по обе стороны от неё, запирая Гермиону в ловушке. Запах лаванды и лимона окутывает его, дурманит мысли, лишает способности рассуждать здраво.

— Ты жестокая ведьма.

Её улыбка становится ещё шире, между мягкими розовыми губами мелькают белые зубы.

— И тебе это нравится.

— Нравится. — Драко не может отвести взгляда от её медовых глаз. — Сейчас я тебя поцелую.

— Думаю, давно пора.

Их губы встречаются, и он чувствует, как его израненное сердце впервые за долгое время с надеждой бьётся о рёбра.

Она всё такая же — к его счастью, необъяснимому счастью — сладкая на вкус. Как лето посреди зимы. Как самые несбыточные его мечты. И Драко мысленно благодарит Мерлина и всех, кто только может его услышать, за то, что библиотечные столы такие тяжёлые: можно прижать Гермиону к одному из них, целовать её жадно, без оглядки, и стол не сдвинется ни на дюйм.

Её ладони бережно обнимают его лицо. Так нежно. Так ласково. А он никак не может перестать её целовать — настолько сильно любит. И это самый головокружительный, самый исцеляющий сердце миг за всю его несчастную жизнь.

Солнце льётся в окна, согревая их. В воздухе уже чувствуется весна. Снег наконец начал отступать. И Драко Малфой целует Гермиону Грейнджер, теперь всё именно так, как всегда и должно было быть.

* * *

Позже тем же вечером, расставляя книги по полкам во время первого из многих наказаний за неподобающее поведение в библиотеке, Драко бесшумно подходит к Гермионе сзади и забирает книгу из её рук.

Она стоит на цыпочках, пытаясь дотянуться до верхней полки.

— Помочь, милая?

Он шепчет ей прямо в волосы, дыханием касается золотистой кожи, усыпанной веснушками, а свободной рукой мягко обнимает за талию, скользит ладонью по животу и притягивает к себе так, что они снова соприкасаются.

Гермиона с озорной улыбкой оглядывается через плечо.

— Я уж думала, ты никогда не предложишь.

Если бы кто-нибудь спросил Драко Малфоя, как выглядит его идеальный день рождения, он вряд ли включил бы в этот список книжный магазин «Флориш и Блоттс».

Полетать — безусловно. Сходить на матч по квиддичу — ещё бы.

Но провести время в ничем не примечательном книжном магазине на Косой аллее? Ему?

Нет.

По крайней мере, так он думал раньше.

И всё же теперь приходится признать: в нынешнем визите во «Флориш и Блоттс» есть своё особое очарование.

До их брони в ресторане ещё остаётся время, а Гермиона не разрешает ему съесть мороженое перед едой (оказывается, статус «именинника» нынче ровным счётом ничего не значит). Поэтому по её предложению они зашли в магазин, выбрали по книге и устроились почитать.

Укрывшись в лабиринте проходов между стеллажами, они сидят в уютном читальном уголке: два мягких тёмно-коричневых кресла стоят друг напротив друга под тёплым светом настенного бра. Вокруг возвышаются стопки книг, а сам уголок наполнен тем самым запахом — бумаги, типографской краски, лаванды и лимона, — в котором Драко с удовольствием свернулся бы клубком на несколько часов, как кот на солнце.

На Гермионе тёмно-зелёное платье с запахом, которое он подарил ей на выпускной, а в косу вплетена бордовая лента — та самая, с рождественского подарка. Драко вдруг ловит себя на мысли, что стоит, немного раньше срока, подарить ей ожерелье, купленное к её дню рождения просто чтобы хоть какая-то часть его присутствовала во всех её образах.

Хотя нет. Туфли. Ей нужны новые туфли. Он мысленно добавляет покупку в список и снова опускает взгляд в книгу, почти не замечая слов, по которым скользит взгляд.

Ей наверняка понравились бы новые оксфорды. Но не какие-нибудь, а действительно хорошие — из драконьей кожи. А не те потрёпанные, которые она носит постоянно. Решено.

Туфли и ожерелье. Пожалуй, в эти выходные, когда празднование его дня рождения завершится вечеринкой в унылом доме Гарри Поттера.

(В том самом доме, который, вообще-то, по всем правам должен был достаться ему. Хотя Драко не снизошёл бы до него, даже будь он последним на земле. Пусть Избранный и Нотт живут там сколько душе угодно.)

Вполне довольный принятым решением, Драко снова возвращается к книге — любопытному труду о вкладе Селозии Круикс в развитие зельеварения.

Может, стоит отправить автору экземпляр своих журналов Ферлета? Помочь ему наконец сместить Голпалотта с пьедестала «отца современных противоядий».

Погрузившись в чтение и размышления, Драко вдруг ощущает на себе взгляд Гермионы — лёгкое, покалывающее тепло, медленно скользящее по его щекам, губам. Он поднимает глаза.

Карие глаза смотрят на него открыто. Без всякого смущения. Абсолютно беззастенчиво.

Ах ты маленькая проказница.

— Грейнджер.

Она моргает.

— М-м?

— Ты пялишься.

Она ухмыляется.

— Знаю.

Ах, знает?

Драко закладывает палец между страницами книги, опускает её на колено и прищуривается.

— Ита-ак...

Брови Гермионы вопросительно поднимаются, а губы складываются в озорную улыбку.

— Ита-ак?..

— Если ты не перестанешь, — он снова раскрывает книгу, старательно изображая полное равнодушие, — мне придётся подойти и что-нибудь с этим сделать.

— О, в таком случае...

Он снова поднимает взгляд и наблюдает, как Гермиона демонстративно закрывает книгу, которую всё это время лишь делала вид, что читает, откладывает её в сторону, устраивается поудобнее и подпирает подбородок ладонью.

Это невыносимо мило. Она нарочно его дразнит. Настоящая кокетка.

Драко небрежно отбрасывает книгу в сторону и с нескрываемым удовольствием замечает, как Гермиона вскидывает подбородок, а в её глазах вспыхивает знакомый дерзкий блеск. Подняться с кресла и нависнуть над ней, уперевшись руками в подлокотники, для него — дело нескольких секунд.

— От тебя одни проблемы, — укоризненно произносит Драко.

Гермиона кивает.

— Именно. И тебе это нравится.

Нравится. Очень. Его маленькую львицу приручить невозможно.

(Хотя говорить ей об этом он, конечно, не собирается. По крайней мере, пока она так бессовестно себя ведёт.)

Тяжело вздохнув, словно ему досталась самая неблагодарная доля на свете, Драко спрашивает:

— И что мне с тобой делать?

— Могу составить список, если ты готов выслушать предложения. — Она улыбается во весь рот. — Вообще-то я надеялась, что ты всё-таки выполнишь свою угрозу. Но если нет... мы оба прекрасно знаем, что указания ты тоже выполняешь замечательно.

У Драко мгновенно вспыхивает шея. Он наклоняется ещё ближе.

— Ты... — (Её губы такие...) — ...совершенно невозможная. Настоящее бедствие. И у тебя нет ни малейшего чувства приличия.

— А разве это моя вина, что ты сидишь там такой аппетитный, с волосами, которые так и просятся, чтобы их растрепали в постели? Ты вообще сегодня себя видел? — Она приподнимает бровь. — Радуйся, что я ещё не огрела тебя чем-нибудь по голове и не утащила с собой.

Жар мгновенно разливается по щекам и ушам. И прежде чем Гермиона успевает сказать хоть слово ещё, Драко впивается в её губы. Жадно. Горячо.

Исключительно ради самосохранения.

Потому что все эти её поддразнивания необходимо немедленно зацеловать, искусать, слизать с губ. Иначе она непременно наговорит ещё чего-нибудь... а тогда ему останется лишь позволить утащить себя неизвестно куда (в её квартиру), где она будет делать с ним всё, что захочет.

А он с величайшим удовольствием позволит.

— Жестокая ведьма, — шепчет он между лёгкими укусами её нижней губы.

В ответ Гермиона выгибается навстречу, ещё сильнее сокращая расстояние между ними, запуская руку в его роскошные волосы и приводит их в беспорядок.

(И это особенно обидно, потому что утром он потратил немало времени, чтобы добиться именно того самого эффекта: «только что выбрался из постели».)

— Ну знаете ли!

Драко и Гермиона мгновенно отскакивают друг от друга. Мимо них, возмущённо фыркнув, проходит ведьма средних лет с седеющими волосами в вихре лиловых мантий. И стоит ей скрыться за стеллажом, как оба одновременно начинают смеяться.

— Можно подумать, — тихо говорит Драко, голос после поцелуя стал ниже и чуть более хриплым, а взгляд никак не может оторваться от её припухших губ, отчего самолюбие довольно мурлычет, — ты поставила себе цель, чтобы нас выгнали из каждого волшебного учреждения Британских островов, где есть книги.

Гермиона смотрит на него с самым невинным выражением лица.

— Что, ведьме уже нельзя иметь хобби?

Драко невольно тихо смеётся, с удовольствием замечая, как её глаза искрятся весельем. Он снова наклоняется и легко касается её губ ещё одним поцелуем — на этот раз коротким и почти целомудренным. Чего никак нельзя сказать о взгляде, которым он при этом на неё смотрит.

— Совсем не переживаешь? — (Ещё один поцелуй. Кажется, теперь он уже никогда не сможет остановиться.) — А если «Пророк» напишет о твоём непристойном поведении на людях? Ославит за то, что ты целовалась?

— И чего именно, по-твоему… — Она тянет его за воротник, пока их губы снова не соприкасаются, слегка прикусывает его губу, потом свою и улыбается. — …я должна стыдиться? Того, что у меня есть отличный красивый парень, который меня обожает? И который сводит меня с ума настолько, что мне приходится его целовать, иначе я просто умру?

М-м. Она и правда восхитительна на вкус.

Драко касается её носа своим. Потому что он безнадёжный. Нелепый. И полностью ею одержим.

— «Отличный», значит?

— Более чем. Я без памяти в него влюблена.

Улыбаясь, Драко отвечает:

— Очень удачно, потому что я без памяти влюблён в тебя.

— Отлично. Значит, с этим разобрались.

Голос Гермионы сразу становится деловым и собранным. Лёгким взмахом палочки она возвращает книги на место.

— А теперь, если ты действительно хотел что-то купить, самое время это сделать.

Она всегда становится такой, когда впереди слишком много дел, а времени слишком мало. Нахмурившись, Драко смотрит на часы.

— До встречи с твоими родителями и моей мамой ещё полтора часа.

— Именно, — отвечает Гермиона, поднимая сумку и бросая на него многозначительный взгляд. — А значит, у нас как раз хватит времени, чтобы зайти ко мне и очень-очень плохо себя вести, прежде чем идти встречать родителей у точки аппарации.

Он, без всяких сомнений, женится на ней. Как можно скорее. Если бы это было возможно, он бы женился ещё вчера.

Широко улыбнувшись, Драко без сожаления оставляет книгу, которую читал, и вместо неё берёт Гермиону за руку.

— Желание леди для меня закон.

Они идут к выходу, почти не глядя под ноги — гораздо больше их интересуют лица друг друга.

— Уверен? — Брови Гермионы почти скрываются под кудрями, а глаза лукаво блестят. — Любое моё желание? А если я захочу книжный магазин, из которого нас не смогут выгнать?

— Я куплю тебе сотню книжных магазинов. Нет, тысячу.

— М-м... — Она размышляет. — Хотя не знаю, понравилось бы мне владеть книжным магазином. В детстве я об этом мечтала, но работать там всю жизнь, наверное, всё-таки не захотела бы.

— Разумеется, Грейнджер, ты бы не стала в них работать. Ничего столь... прозаичного.

— А если бы захотела?

Драко тяжело вздыхает.

— Ну... если тебе непременно понадобится иногда выходить на смену, думаю, я смогу смириться и приходить любоваться тобой там, а не дома, в котором мы однажды будем вместе жить.

— Как мужественно ты несёшь своё бремя.

— Что поделать. Я само воплощение долготерпения.

Гермиона придерживает входную дверь, но Драко тут же перенимает инициативу и широким жестом приглашает выйти первой. Подняв на него взгляд, она вдруг озорно улыбается.

— Или... — её глаза лукаво сверкают, — ты можешь просто снова отвезти меня в ту библиотеку во Франции и заняться со мной сексом там. Зачем усложнять?

За его спиной снова раздаётся возмущённое аханье. Да что ж такое. Драко расплывается в улыбке.

— Я уж думал, ты никогда об этом не попросишь.