Три пса (джен)

Ноябрьский ветер гнал по скользким мостовым Пречистенки липкую грязь и обрывки газет.

Илья Степанович, дрожа от холода в своем куцем, потертом до дыр пальто, вышагивал у парадного дома № 24. Руки его в безпалых перчатках судорожно сжимали в кармане последнюю тридцатикопеечную монету.

В голове мутилось. Зависимость — эта въедливая, жгучая жажда «очищенной» — грызла его изнутри не хуже голодного пса. Но еще сильнее грызла жадность. За закрытыми шторами бельэтажа жил профессор Филипп Филиппович Преображенский. Человек, о фантастическом богатстве которого по Москве ходили самые невероятные слухи. Светила медицины, гребущий червонцы лопатой, покровительствуемый самой верхушкой!

«Один портсигар... Забрать всего один золотой портсигар с его стола, — лихорадочно думал Илья Степанович, покашливая. — Разом перекрою все долги, накрою стол в трактире, запасусь полными штофами на месяц... На всю жизнь хватит!»

Подстерег он момент, когда швейцар отвлекся, и юркнул в теплое, пахнущее карболкой и дорогим табаком парадное. Поднялся на этаж. Дверь оказалась неплотно прикрыта — видать, только что впустили очередного важного посетителя с мутными глазами.

Степанович прошмыгнул в прихожую, прячась за вешалкой с тяжелыми лисьими шубами. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Из кабинета доносился баритон профессора и подтявкивание странного, низкорослого человека в ядовито-розовом галстуке:

— Филипп Филиппович, а вот бы нам ту жратву из буфета...

— Замолчите, Шариков! Зина, унесите отсюда этот кошмар!

Пользуясь шумом, Степанович на цыпочках прошмыгнул в приемную. Глаза его вспыхнули: на полуоткрытом секретере блеснул золотой оклад иконы, а рядом лежала пухлая пачка новеньких червонцев. Рука Ильи Степановича сама потянулась к деньгам, пальцы задрожали от сладкой, всепоглощающей наживы.

— А вы что тут делаете, любезный? — раздался за спиной ледяной, сочный голос.

Илья Степанович вздрогнул, обернулся и обомлел. В дверях стоял сам Преображенский. За его спиной маячил доктор Борменталь, а из-за его ноги вынырнул Шариков, подозрительно принюхиваясь.

— Я... я по объявлению! Содействовать... бедности! — забормотал Степанович, пряча дрожащие руки за спину. — На пропитание, барин... на лекарство от слабости душевной!

Филипп Филиппович смерил его внимательным, жутким взглядом опытного хирурга, оценил синюшный нос, трясущиеся подбородки и бегающие, полные алчности глазки.

— Зависимость и беспросветный пороки-с... — тихо произнес профессор Борменталю. — Какая гипофизарная деградация! Вы только взгляните на этот экземпляр, Иван Арнольдович. Никакой собаке такой человеческой дряни не перевить.

— Вон отсюда, — сухо проговорил Борменталь, шагновив вперед.

Но Степановича уже не интересовал страх. Взгляд его был прикован к червонцам. Не выдержав, он резко сгреб купюры и ринулся к двери.

— Держи! Кусать его! — визгливо гаркнул Шариков и бросился следом.

В коридоре завязалась короткая, позорная свалка. Шариков с собачьей сноровкой вцепился Степановичу в рукав, а сам Илья Степанович, ослепленный жадностью, зубами впился в ладонь Полиграфа Полиграфовича, лишь бы не выронить сжатые в кулаке бумажки.

Через минуту его вышвырнули на морозную улицу. Пальто было разорвано, из носа текла кровь, а в кулаке вместо денег зажата лишь измятая, рваная половинка десятирублевки.

Илья Степанович лежал на грязном снегу, задыхаясь от боли и горьких слез. Он смотрел на обрывок купюры, который уже нельзя было обменять на вожделенный алкоголь, а сверху, из освещенного окна бельэтажа, на него смотрел профессор Преображенский — с глубокой, безразличной брезгливостью к человеческому падению.