Аихенте (джен)

— Прими нашу жертву, Вдорэ! Прими нашу жертву, Вдорэ!

«Я не жертва!» — хотел крикнуть Энче, но мешал забитый в рот кляп из тряпки, и невыносимо душил грязный мешок. Ткань пропитало болотной водой, столь холодной, что босые ноги заледенели. Стоило шевельнуться, и то одна, то другая девчонка пинали его. Поэтому он предпочел лежать неподвижно.

Девчонки продолжали пинаться, по-прежнему призывая Вдорэ, духа здешних болот, и выкрикивая свои глупые желания. Чего они могли желать — сказочной красоты, вожделенных парней, богатых мужчин. Энче плохо понимал, зачем им все это. И зачем ради этого убивать именно его.

«Меня никто не хватится… — догадался он, леденея уже не от болотной воды. — Никто не станет искать…» Старая Огле, служанка в доме мельника, лишь поворчит насчет глупых мальчишек, которых хлебом не корми — дай сунуться в лес или к болотам. Будет она горевать по нему или обрадуется? Разве она просила семь лет тому назад, чтобы ей подбрасывали на порог неизвестного младенца со странной белой кожей?

— Иди, ублюдок!

Мешок встряхнули, так, что Энче вывалился, лицом в вонючую тину. Стоящий стеной позади болот старый лес поглотил эхо шагов и голосов — девчонки убежали, оставив жертву. Невольно Энче оглянулся, и ему почудилось, что не было ни девчонок, ни селения, где он рос, ни старой Огле, а были и есть только бескрайнее болото, гнилые коряги по краям и густой серый туман над ним.

Тряпка-кляп упала в воду. Ноги увязли в мягкой холодной тине уже до середины голеней. Вздрогнув, Энче принялся выбираться, но пока вытягивал одну ногу, вторая уходила еще глубже. Он обливался горячим потом, бурчал под нос бранные слова, какие слышал от мельника и прочих, — по слухам, Вдорэ, как любая нечисть, боится брани. В пылающей голове металось еще что-то, но поймать это Энче не мог.

Зато попался сам.

Ночь сгустилась. Далеко позади что-то пискнуло и стихло. А впереди, в гигантском комке тумана, открылся черный провал, будто дверь. Внутри что-то засветилось, тускло и жутко, как светятся гнилушки на болотах. Увязший почти по пояс Энче с ужасом ощутил, что вода сама тащит его вперед, к туману и таящемуся в нем злу.

Ночь Эрзе-Нау, когда стираются грани между мирами людей и иных существ, воцарилась, готовая принять приношения.

— Спасите! Спасите!

Энче вопил до хрипоты и колотил руками, жутко белыми в темноте, хоть и перепачканными, по ожившей воде. Туманное логово приближалось с каждым ударом сердца. Мертвый свет в провале-двери стал ярче и обрисовал странную фигуру, похожую на клубок из сотен и тысяч рук.

Пальцы этих рук торчали, точно сгнившие сучки болотных коряг, — где шесть, где десять; было и больше, но Энче умел считать только до десяти. Руки шевелились, удлинялись, тянулись к нему, и очередной вопль застрял в горле. Зато обрела вид та самая мысль-искорка, которую никак не удавалось схватить.

«Аихенте…»

Руки метнулись вперед, точно змеи. Вода не отпускала. На каждой живой ладони вспыхнул где желтым, где кроваво-алым глаз, тоже живой, с черным кошачьим зрачком. Глаза вращались, будто желая выпрыгнуть из ладоней, пока, наконец, не отыскали Энче. Из каждого зрачка вырвался сноп черных искр и полетел к нему.

«Аихенте-аихенте-аихенте…» — билось в голове, словно кровь в жаркий день. Откуда взялось это слово, Энче не понимал, оно казалось бессмыслицей, в какую порой превращаются самые обычные слова, когда долго твердишь их. Кажется, Огле говорила что-то подобное… когда-то, давно, в другом мире… Или он знал это слово раньше?

Знал он и еще кое-что — вернее, не знал, а понял вдруг. Это слово поможет.

— Аихенте, — твердо выговорил Энче, глядя разом в каждый глаз Вдорэ.

Прежде чем он открыл рот, черные искры угасли, осыпались в воду остывшей золой. Глаза будто обезумели — бешено дергались и крутились, готовые лопнуть. А руки полетели обратно, как летит отогнутая упругая ветка ивы.

— Аихенте, — повторил Энче.

Слово — имя? — согрело и обняло, наполнило грудь, заструилось в заледеневших жилах. Спрятавшийся в туманном убежище Вдорэ зашипел, точно от злости и бессилия, — должно быть, досадовал, что лакомая жертва оказалась не по зубам… или не по рукам? Шипение долго еще слышалось из тумана, как шипят залитые водой горящие угли. Зато исчезло все — черная дверь, свет, руки с глазами. Осталось холодное темное болото и застрявший посреди него маленький одинокий мальчик.

— Аихенте… — прошептал Энче, еле двигая озябшими губами. — Кто ты? Где ты?

И тогда он вспомнил, кто. И где.

Вечно зеленые, не знающие зимы и голода края, вечно ясное солнце, тенистые деревья в цвету и высокие душистые травы. Плывущий по этим травам белоснежный скакун с блестящим рогом во лбу. А на спине его — она.

Она была юна, но жила века и тысячелетия. Она закрыла глаза, но видела все. Она не покидала чудесной своей земли, но стремилась в несчастный мир, где когда-то бывала чаще со своими спутниками, хоть немного разгоняя тот мрак, в который люди загнали сами себя — уже тем, что почитали таких, как Вдорэ, и верили, что чужая кровь исполнит все их желания.

Теплое сияние коснулось лица, плеч, рук Энче. Лишь сейчас он понял, что крепко зажмурился, и распахнул глаза.

Глаза Аихенте, царицы волшебного мира, отливали нежно-фиалковым, как и ее наряд, струящийся до самых копыт единорога. Серебристые волосы охватывала тонкая ветвь, усыпанная цветами, каких не бывает в мире людей. «Малра», — вспомнилось Энче, хотя он так и не понял, откуда знает это слово.

— Мы искали тебя, — прожурчал, прозвенел, пропел неземной голос, давно струящийся в жилах Энче. — Идем домой.

— Идем, — прошептал он, и холод исчез.

Болото прорезала светлая лента, уводящая вверх, — дорога. У Энче захватило дух, когда Аихенте подняла его — волшебством, не иначе — и усадила впереди себя на спину единорога. Грива оказалась нежной, как облако. Энче обернулся и взглянул в глаза царице.

— Можно мне два таких цветка? — попросил он. — Всего два. Я оставлю их Огле и Лонту, они были добры ко мне… Чтобы они знали, что со мной все хорошо…

С улыбкой Аихенте подняла руки к венку, и в пальцах ее очутились две душистые ветки малры. Энче прижал их к груди, думая о старой своей воспитательнице и о единственном друге, меньшом внуке мельника. Откуда-то он знал, что скоро забудет о них, но забывать не хотелось, и от этого слабо жгло в сердце.

«Только вы меня не забудьте, — прошептал Энче и поцеловал оба цветка. — Может быть, однажды я приду к вам, хотя бы во сне…»

Одним прыжком серебряный единорог преодолел болота и понесся ввысь. Под копытами мелькнули спящие темные дома — в ночь Эрзе-Нау гасили все огни — и молчащая мельница. Энче разжал руку и долго смотрел, как летят вниз две крохотные белые искорки.

Он знал, что они не заблудятся.