Шлёпс!.. (джен)

Шлёпс!.. А она ничего так. В том числе — на ощупь. Как он выяснил мгновением раньше. Да, не из поганых вкус у братца, чтоб тот провалился куда поглубже, надо признать, да, красивая бабёнка.

Хоть и старовата, аж тридцатый десяток осеней разменяла или вроде того, давно братец её при себе держать изволил, давненько...

И ладно б выбрал какую из певичек, актёрок ли, те хоть развлечь могут. А эта кто? Так, помощница библиотекаря... или как там зовётся её должность. Он, Рамиль, ни раньше, ни сейчас к вопросу этому, признаться, интереса проявить не хотел. К тому же... главное сейчас — что? То, как живенько вздрогнула эта красавица. От неожиданности, а?

Но свитки древние с картинками ронять — нет. Старательная! Придумают тоже: миниатюры, летописи!.. Кому всё это надо? Ему же ясней: такими бы пальчиками не в пыли вековой рыться почём зря, лучше б чем поважней эта Джи или Дже занялась. К примеру, его причёски коснулась бы, а там и поближе знакомство свести можно!..

— Красавица, что делаешь вечером?

— Работаю, милорд. Прибывшие сегодня манускрипты господина графа требуют кропотливости.

И даже не обернулась. Как шла к полкам книжным, чтоб сгрузить всю эту ерунду, соблазнительно подолом шурша, так и!..

— Похвальное рвение, Джи, похвальное. А... ночью ты что будешь делать?

— Спать, милорд.

И опять даже шаг не сбавила, коварная. А подол у неё так и вздрагивал, так и струился на ходу!

— Даже так. И... с кем?

Она освободилась-таки от своей бесполезной ноши и соизволила поглядеть в его сторону. Ух. Наконец-то!.. И глаза у неё тоже ничего, красивые. И остальное добро, которое пониже глаз.

— Как будет угодно его будущему сиятельству.

А вот это хорошо, это правильно.

— Умница. Жди, обязательно тебя навещу.

Он уже собрался было на выход, окрылённый, предвкушающий... и тут эта библиотечная дрянь плюнула ему в душу!

— Простите, милорд, я имела в виду не вас, но вашего брата.

Рамиль аж слюной подавился. Захлёбываясь то ли от возмущения, то ли!.. Впрочем, граф он будущий или нет? А эту строптивицу поставит на место. Прямо сейчас! Но для начала — улыбнуться. Да, и не без того, чтоб подпустить каплю... злорадства, но кто б на его месте не?..

— Так ты не знаешь?

— О чем именно, милорд?

Голосок ровный, а в глазках как мелькнуло что-то. Правильно, своё место ей должно бы знать!

— О моём джедайском братце, Джи. О безымянном. Видишь ли... его сейчас нет в столице.

Граф Гора, наш с ним отец, уже выставил вон этого недостойного дома Дуку. С утра пораньше. О, не бойся. По делам государственной важности отец его отправил, а не в ссылку. Так что... будет ещё твой недограф и в стольной Караннии, только... не сегодня ночью он здесь будет. Как отцовское поручение выполнит, сразу и. Стало быть, вернётся. Поняла?

— Да, милорд.

— Умница. Люблю умных. Так я ещё зайду, жди. Ночью.

Она промолчала. Только к своим драгоценным свиткам опять развернулась, дура. Что ж. Он ещё разок хлопнул её чуть пониже спины, уходя из отцовской библиотеки. Она снова вздрогнула. И опять — молча.

А уже в дверях, вполне довольный собой и тем, как всё почти сладилось, он вдруг почувствовал колючий, страшный, до костей продирающий — взгляд. Ему, самому Рамилю Сереннскому, направленный в спину! Кто посмел?!

Он тут же развернулся, полный решимости покарать за дерзость и... ничего не понял. Дже или Джи, или как там её... в общем, уже практически его новая баба всё обихаживала книжное барахло и не изволилаодарить его, графского сына и единственного, да единственного наследника мужского пола, даже не улыбкой, нет. Вот же вредная бабёнка, поглядеть на прощание, взглядом ласковым коснуться своего молодого господина — ей и то лень!..

Вот-вот и граф Серенно Рамиль моргнул. В библиотеке был он сам, библиотечная баба, которую в очередной раз притащил в Караннию его, Рамиля, братец, видите ли, архивам отца позарез нужно стало её бабье участие... и ублюдок братца от неё же, этой вот наглой бабы.

Сидел себе тихо в переносной койке, небольшой, детского размера, с подарками играл... Рамиль помнил эти колдовские штуки: застал как-то братца за резьбой, тот с помощью своего непонятного колдовства деревяшки, выбранные у дворцовых плотников и столяров, как-то хитро в зверей да птиц разных превращал, улыбаясь как-то придурковато и без единого инструмента работая, как должно бы всем добрым людям!

А может... может, эти вот куски дерева, которых магией касались, для порядочных-то, а не всякого сброда, ну... опасные? Может, братец-то безымянный с помощью этих как будто бы вовсе безобидных штуковин знать мог на расстоянии, что вокруг его отродья творилось? Может, и слышал, и видел, как тут Рамиль с мамашей брацкого ублюдка-то беседовал?.. Нет, вздор.

Одно дело — мечом колдовским головы рубить в бою или там на крайт-драконах, но чтоб такое вот уметь? Нет, это вряд ли. Рамиль встряхнул своей вот-вот и графской головой, прогоняя наваждение.

Куда его безымянному братцу, чтоб на расстояниях чего колдовать, это ж ум иначе заточен должен быть, а этого корусантские рыцари всяко не учили такому, зачем бы им.

Он же ордену в качество бойца обыкновенного был нужен, на таких условиях его и забирали-то из Серенно. Когда ещё. Вроде. А ублюдок братца — ну, обыкновенный, на что тут смотреть? Мелочь и мелочь слюнявая.

Признаться, Рамиль правда увидел ребёнка только сейчас, раньше как-то не замечал, пока с мамашей этой мелочи разговаривать изволил. Но как же... кто тогда жутко так глянуть посмел?

— Что, милый? Всё хорошо? Да? Вот и славно, мой дорогой. Сейчас мама закончит работать вот с этими книжками его сиятельства, и кушать будем.

А это она своему отродью. Ну да, и в голосок-то её сразу тепло без конца и края так и полезло, и взгляд подобрел. Ну, велика беда!.. Дети — народ слабый, в таком возрасте — и подавно.

Такому разве много надо, чтоб умереть... и чего бабы так над своими отпрысками сопливыми вечно тряслись да трясутся? Что эта, из подлого люда, что, к примеру, его, Рамиля, дражайшая супруга Костанца!.. Даром что благородная, а всё туда же. Но ничего.

Если вдруг с детёнком Джи-рисовальщицы и его, Рамиля, безымянного родственничка стрясётся что, так он, будущий граф Рамиль, несчастную живо утешит, недолго плакать ей придётся, новые дети — разве хитрое дело? Нет. А взгляд опасный — так, правда наваждение.

Мясо, верно, попалось не самое что ни на есть свежее вчера. Надо бы велеть бездельников дворцовой кухни за это выпороть. А то ишь!..

И всё же... уходя из библиотеки снова, Рамиль Сереннский украдкой посмотрел ещё на ублюдка своего безымянного братца. А тот отвлёкся на миг от своей игрушечной живности и посмотрел в ответ. Как-то слишком... умно, что ли. Пристально?.. Как для настолько маленького ребёнка. Или все колдуны опасно глядеть умели? Может, аж с рождения?!

Нет, это точно несвежее мясо виновато!.. Или вино. Или оба они, и вино, и мясо. Да, точно, как иначе? Рамиль поспешил уйти.

* * *

Шлёпс!.. Рамиль, любимый сын его сиятельства, кажется, не успел понять, что случилось. А вот испугаться — вполне. По лицу видно: ещё как успел. Страху-то как раз он хлебнул вот-вот, полной мерой. С горочкой. Когда склониться решил, задумав недоброе да у колыбели её малыша остановившись в темноте!..

И сила волшебная оттолкнула этого окаянного от её дитя, озаряя спальню другого сына его сиятельства ярким светом, и пролетел господин Рамиль, вопля не сдержав,через всю комнату, ужасом переполненный, и ударился со всей силы о дверь, а после — задом откормленным своим шлёпнулся, по двери той на пол сползши. Больно? Сам виноват!

— Т-ты?! Но как... тебя ж быть не должно было... в столице... до утра т-точно?..

Её господин Дуку шагнул в сторону брата своего, вернув на место тяжёлый край настенной шпалеры с крайт-драконьей стаей, за которой ждал, затаившись. И брат его сразу как сжался вдруг, стеная и охая, и попробовал вывалиться в коридор, толкая дверь.

Зря старался: граф Гора когда ещё изволил распорядиться, чтоб эта дверь открывалась внутрь и никак иначе.

— Не поверишь, Рамиль: управился раньше. Дай, думаю, вернусь, а то видения какие-то... гадкие. Откуда ни возьмись. А в них, вот совпадение, ты. И моя женщина, которую ты облапил, а ещё зацеловать до полусмерти был не прочь. И не только зацеловать.

— Я н-ничего!.. Она сама!..

Её господин Дуку улыбнулся брату так, что тот начал ломиться вон ещё сильнее, зовя на помощь. Отчаянно. Визгливо даже.

И тоже зря: граф Гора когда ещё велел стражникам держаться подальше от коридора, ведшего в сторону покоев нелюбимого его, графа, сына. Просто на всякий случай. А то магия его... вдруг да и запалить что могла. Или кого.

— Милая, скажи, достойно ли вёл себя мой брат сегодня?

— Нет.

Джокаста вполне могла свернуть брату своего Дуку шею, на это ей магических сил вполне хватило б, спасибо графине Анне и наставлениям её, но... приказ её сиятельства был другим.

Она не изволила желать смерти пусть и недостойному, а всё-таки потомку своему. Но вот добавить тому хоть немного ума как раз желала!..

— Ясно. Так я и думал. А ты, сынок, молодец. Хорошо дяде Рамилю всыпал. Хвалю. Её господин Дуку ласково погладил их мальчика по голове, не отрывая, впрочем, тяжелого взгляда от лица брата своего, ужасом искажённого.

Квай-Гон, похоже, только-только стал просыпаться, и улыбнулся сквозь сон. А господин Рамиль, кажется, начал уже подвывать, всё ещё заикаясь время от времени. Хотя дверь больше не выламывал.

Не упуская того из виду ни на миг, Джокаста переползла ближе к той стороне кровати, откуда ей было б легче вытащить сына из походной колыбели, господином Дуку изготовленной собственноручно.

— Так эт-то он меня демонской своей магией п-приложил, не ты?!

Её господин Дуку сделал ещё шаг в сторону этого жестокого и трусливого ничтожества, волею богов ставшего ему родным братом. Волшебный свет в спальне уже пошёл на убыль, и в этом почти угасшем сиянии хищно смотрелась улыбка господина Джокасты, Дуку, только мгновением раньше смягчившаяся, когда обращался он к сыну, а не к брату.

— Рамиль, старые легенды не лгут, ты же сам знаешь: все джедаи опасны. Смертельно опасны мы и до своего появления на свет, а уж после!..Забыл? Сердце любого джедая — вулкан. И коль скоро взрослые хоть как-то умеют сдерживать эту опасную силу, то неразумные дети — сам понимашь. И во сне, и наяву. Мы вас, тех, у кого нет магии, насквозь видим. Даже когда спим. Даже находясь в другой части страны. Так что воды тише будь, травы лугов заливных нашего отца ниже. Тогда, может, и не прихлопнут будущего графа в лице твоём. Понял?

— Д-да!..

— Вот и славно.

...Квай-Гон, пожалуй, никогда раньше не видел, чтоб так быстро умели бегать взрослые, у которых внутри что-то колючее и холодное, а пушистого и тёплого чего-то, светящегося, вроде солнышка, — нет.

Вот того нет, которое у его, Квай-Гона, мамы с папой, или как у бабушки Анны есть, или как у Раэля, который тоже папин сын, только он старше Квай-Гона.

Да,у мамы Раэля, Элодор, этой светящейся и тёплой пушистости тоже нет, но та тётенька всё равно хорошая и очень добрая. Квай-Гон хотел бы, чтоб она умела пушисто и тепло светиться, может, тогда у неё больше радости стало бы?

Потому что от этого вот пушистого света, который внутри, иной раз так щекотно могло сделаться, что без улыбки, смеха ли просто никак, он, Квай-Гон, это знал абсолютно точно, просто не мог пока своим взрослым рассказать во всех подробностях, что знал, ему слов не хватало. Подходящих.

А взрослые не понимали, в чём дело: учили и учат его другим словам, тоже, конечно, нужным очень, а всё-таки другим, которые проще. Но он постарается, и сложные тоже слова все-все освоит. Потом. И вот тогда!..

Но это всё точно потом, а пока у него другие дела, и они тоже — важные.

Надо бы к маме потянутлся и ещё губами почмокать эдак значительно, чтоб она его из кроватки вытащила. Хотя... кажется, мама успела понять и так, в чём дело. И правильно, она у него добрая и умная. Ему и папе с ней повезло!

— Сейчас, мой хороший. Кушать хочешь? Сейчас мама тебя покормит. Иди ко мне на ручки, да, вот так, сейчас мы с тобою... Ой, милорд, да зачем же вы?..

Как зачем? Чтоб веселей было! И как мама, такая умная, этого могла не знать? Одно слово — взрослые. А папа всё правильно сделал: тем пушистым и тёплым, которое у папы внутри светилось, его, Квай-Гона, дорожную кровать поднял в воздух и на свою, большую, перенёс. Вмести с ним, Квай-Гоном. Ведь летать — весело!

— Джокаста, видишь, ему нравится. Хохочет.

— А если б испугался? Милорд, пообещайте, что больше вы так не будете поступать. Нашему мальчику пока рано в небо.

Папа очень примирительно вздохнул. И поцеловал маму. Тоже мирно-мирно. Кажется, папе она поверила. Вон, и тёплый свет у неё внутри запушистился ярче.

— Извини.

Мама улыбнулась и тоже поцеловала папу. У того аж пушистое тепло внутри гуще как будто стало. И тоже — ярче.

— Прощаю.

Хм. Рано в небо... а если папа его снова к своей крайт-драконихе отнесёт, пока мама отдыхать будет, заснув после обеда? Ну, чтоб на ту красавицу и её детёнышей просто посмотреть, отнесёт, никуда не взлетая? Мама этого не делать папу не просила. Значит, так можно! Но — потом.