Бонусная глава "Ревнуешь, Малфой?" (гет)

Бонусная глава. Италия. Драко.

Я застрял в дверном проёме между ванной и спальней и разглядывал Грейнджер. Она спала. Её белое воздушное платье висело на вешалке и было похоже на туман, а Гермиона заняла мою кровать с таким видом, будто купила её вместе с домом. Кудри привычно разметались по подушке, рука свесилась с края, рот чуть приоткрыт. Даже во сне у неё был вид человека, который собирается со мной поругаться. Разбуди я её сейчас, первым делом выслушал бы что-нибудь про свою самодовольную физиономию.

Меня бы это устроило. Меня бы вообще всё устроило, лишь бы она оставалась со мной как можно дольше.

Я заставил себя отвернуться. Ледяная вода охладила жар кожи на лице, я пригладил рукой волосы и посмотрел в зеркало. Человек по ту сторону выглядел непривычно счастливым. Я сунул руку в карман и достал небольшую коробочку из тёмно-зелёного бархата с витиеватым серебряным замком. Замок щёлкнул, и я уже в тысячный раз посмотрел на платиновое кольцо с полупрозрачным изумрудом. Вообще это кольцо когда-то было чёрным с огромным ярким зелёным камнем, но полгода назад я отдал его семейному ювелиру, и тот смягчил зелёный блеск и добавил россыпь янтарных топазов. Теперь это было не фамильное кольцо Малфоев. Это было кольцо для единственной Грейнджер. Я закрыл коробку и сунул её обратно в карман.

Впервые за много лет меня одолевали даже не сомнения, а страх перед действием. В своих чувствах я был уверен на тысячу процентов, но где-то внутри начинали дрожать вены от мысли, что это её напугает, ей не понравится, ей не захочется. Мы никогда не говорили о семье и не строили планов. У нас был один план — перестать прятаться за прошлым и открыться друг другу. Хотя я давно уже понимал, что Мерлин или Салазар поставили крестик в своём календаре.

С Грейнджер всё шло наперекосяк с самого начала. С момента первой встречи, с того дня, когда она решила, что вправе существовать в моей жизни, но исключительно на своих условиях.

Когда-то она бесила меня до зубовного скрежета. Гриффиндорская зубрила, всезнайка, героиня, которая обязана оказаться в самой гуще любой неприятности, чтобы потом сообщить окружающим, что предупреждала.

Но при этом у неё единственной оказались яйца, чтобы набить мне морду.

Я во всём ошибался.

Война вообще плохо обходится с теми, кто привык считать себя умнее прочих. Она просто отрывает по куску, пока однажды не обнаруживаешь, что от тебя прежнего осталось немного. Впервые я посмотрел на неё по-другому, когда из всех людей, которые меня знали, она первая заметила, что со мной не всё в порядке, ещё на шестом курсе. Я видел, как её глаза дольше обычного задерживались на мне за общими обедами. Как на уроках она внимательнее наблюдала за моими руками. Как незаметно делала свечу в библиотеке ярче, когда я тёр глаза от усталости. Незаметно для остальных, но не для меня.

Во время битвы за Хогвартс она просто преградила мне путь, кинувшись на пожирателя, прекрасно понимая, чем это может кончиться. Никакой красивой речи, никакого пафоса — она просто пошла вперёд, и страха в ней, кажется, не было вовсе. Тогда моё раздражение дало трещину. Я чуть не схватил её за руку, чуть не закрыл собой под удивлённый взгляд Пэнси. Пэнси тогда всё поняла. И я благодарен ей, что она ни разу об этом не сказала. Я знал, каково это — просыпаться утром с мыслью, что день может оказаться последним, и выполнять приказы, от которых тошнит, уговаривая себя, что выхода нет. А она шла вперёд, и это был её осознанный выбор.

Наверное, тогда я ей и позавидовал. У неё всё ещё был выбор.

Потом я предал собственные тайны, которые до того казались последним, что у меня осталось, и бросился её защищать, хотя понимал, во что мне это встанет. А после стёр ей память. До сих пор не могу сказать, что было хуже — стереть ей память о себе или осознать, что будет после. Она не вспомнит, не узнает и даже возненавидеть меня толком не сможет. Оправданий нашлась бы сотня, и все они были бы правдой: так надо, я её спасал, другого выхода не было. Она бы не смогла хранить эту тайну, она жила бы с чувством вины. Но ещё правдой было то, что мне хотелось, чтобы она помнила хоть что-нибудь.

А потом я увидел, как Уизли держит её за руку, как она прижимается к его плечу. Обычное движение: пальцы переплетены, она видит в нём поддержку, он наклоняется, чтобы поцеловать её в висок... Я стоял в стороне и чувствовал себя идиотом. Ревностью я бы это тогда не назвал — на такие слова я себе права не давал. Скорее, я понял, что мир живёт дальше, крутится дальше, даже когда твой давно встал. У неё будет жизнь, будут люди, которым можно к ней прикасаться, смеяться с ней и не помнить, сколько лжи и боли лежит между ними. А я останусь там, где сам себя запер.

Следовало бы на этом и успокоиться. Забыть. Смешно, что именно это я и сделал, но жизнь решила, что одного унижения мне мало.

Через годы я увидел её кудри в месте, где их никогда не должно было быть. В этом вонючем матловском баре она сидела у стойки и глотала шот за шотом с лицом человека, готового объявить войну всему миру, не улыбалась и не пыталась казаться весёлой. Совершенно другая Грейнджер. Как будто мы находились в параллельной вселенной. Полная противоположность всему, что я видел раньше. Я узнал её сразу: те же волосы, та же фигура, тот же янтарь в глазах.

Я должен был пройти мимо. Но когда она поднялась и пошла к выходу, ноги сами потащили меня следом. Одно из самых дурацких решений в моей жизни и, пожалуй, из немногих, о которых я никогда не пожалею.

В переулке я увидел, за кем она пошла. Один из пожирателей. Я достал палочку и приготовился кинуться на него, но она меня опередила. Это была её охота. А я, как дурак, смотрел с открытым ртом, как она двигается, как меняется её лицо, и не находил в ней той девчонки, что когда-то с пеной у рта объясняла мне про правила. Передо мной стояла Гермиона, научившаяся выживать. И, похоже, слишком хорошо научившаяся. Она ломала человека расчётливо, без истерики. С надрывом глубоко внутри себя. Так действует тот, кто давно перестал ждать, что кто-нибудь придёт и остановит.

Мы все что-то потеряли и не вернули. Просто каждый приспособился по-своему: кто-то начал громко смеяться, кто-то пить, кто-то делать вид, что ничего не было. Грейнджер приспособилась причинять боль. И самое поганое, что я её понимал. Не оправдывал и не одобрял, но понимал. Я смотрел, и во мне селился ужас: что же этот мир с тобой сделал, моя маленькая храбрая девочка. Мне захотелось закрыть её своими руками от всего мира. Опять захотелось.

План сложился сам. Шантаж. Грязно, конечно, и манипуляция чистой воды, но хорошим человеком я себя никогда не называл. Я хотел оказаться рядом, вот и всё. Показать, что она такая не одна, что есть люди, тоже не сумевшие вернуться к прежней жизни, и что необязательно каждый день изображать нормальность, когда внутри всё развалилось. Привести её в клуб, где никто не требует объяснений и не нужно быть ни героиней войны, ни образцовой сотрудницей Министерства. Чтобы хоть пару часов она не ненавидела себя. И, возможно, меня.

Влюбляться я не собирался. Подпускать так близко, чтобы она могла хоть чем-то мне навредить, — тем более. И уж точно не планировал обнаружить, что человек, которого я хотел заставить увидеть себя без прикрас, чтобы спасти, сам станет единственным, на кого мне захочется смотреть всю оставшуюся жизнь.

Но с Грейнджер всё идёт не по плану. Она оказалась в моей постели, её руки были на мне, и смотрела она без привычной ненависти. И я пропал. Когда она меня поцеловала, от прикосновения пальцев и когда произнесла моё имя. Когда её глаза впервые остановились на мне без желания немедленно уничтожить. Просто на секунду между нами не было войны. Мне хватило.

Я слишком долго внушал себе, что должен держать всё под контролем: слова, поступки, чувства. Меня воспитывали всегда быть настороже и держать дистанцию. Это полезно. Дистанцию я держал именно потому, что знал: подпусти человека достаточно близко, и он найдёт, куда бить больнее всего. Грейнджер нашла мгновенно. В ту ночь она меня сломала. Я думал, что знаю её кошмары и понимаю, откуда берётся ярость и это отчаянное желание самой решать, кому жить, а кому нет. Оказалось, что нет. Стоило мне очутиться внутри её боли, как меня захлестнула моя собственная. Страхи у нас были до смешного похожи, и это оказалось хуже всего: после такого уже нельзя было твердить себе, что между нами ничего нет. Грейнджер оказалась прямой причиной моей невысказанной вины. И отпустила мне эту вину, как матловские священники отпускают грехи прихожанам.

Утром постель была пуста. Я запомнил тишину и то, как долго смотрел на примятую простыню, пытаясь понять, отчего в комнате так холодно, хотя окно закрыто. Холодно было мне самому. Всё, что я годами прятал, поднялось со дна и накрыло ледяным туманом, и я сидел на краю кровати придурок придурком. Она ушла, а я уже не представлял, как без неё жить.

Я мог бы и отпустить, не лезть, не втискиваться обратно в жизнь, где мне ясно дали понять, что я там лишний. А потом появилось это блядское красное платье, этот наглый взгляд, этот невыносимый характер, и вся моя хвалёная выдержка полетела к чёрту. Пусть язвит, пусть смотрит так, будто я виновник всех её бед, пусть сколько угодно бросает вызов в расчёте, что я отступлю. Я знал, какая она, когда перестаёт защищаться. Как меняется дыхание, когда ей не до дистанции, как звучит голос, если моё имя произносится не ради того, чтобы задеть, как она во сне жмётся ко мне и не подозревает об этом. А ещё знал, каково это — проснуться без неё. Проверять второй раз я не хотел.

В своей квартире, когда она отключилась пьяная в стельку, я смотрел на неё почти так же, как сегодня. Растрёпанная, измотанная, злая даже во сне. И тогда впервые позволил себе подумать: а что, если она останется? Не на пару часов, украденных у кошмаров, а насовсем. Представил, как она просыпается и требует кофе, как ворчит, что я читаю её записи через плечо, как спорит со мной из-за какой-нибудь ерунды, а через пять минут сама тянется целоваться, потому что долго злиться не умеет, когда ей хорошо. Как разбрасывает по дому книги, а я напоминаю, что у каждой вещи есть место. Как захватывает половину библиотеки и засыпает с томом на груди, а я вытаскиваю книгу, гашу свет и поправляю одеяло.

Тогда это были просто мысли. Сейчас они обрели вес и имя.

Я снова потрогал карман с кольцом. Семья, обязательства, имя, которое я носил всю жизнь, даже когда его ненавидел, будущее, расписанное когда-то до последней строчки. Я не думал, что захочу разделить всё это с кем-нибудь. А теперь представлял Гермиону беременной, в моей любимой худи, доедающую этот идиотский попкорн на нашей кухне. Гермиону с поджатыми ногами в кресле нашей библиотеки, как она по утрам обнимает меня, пока я ещё не проснулся, как таскает мои рубашки и футболки, а я делаю вид, что мне это не нравится. Я видел, как она стареет рядом. Как держит меня за руку через много лет, а я всё так же убираю с её лица волосы и жду улыбки, даже если весь день она была невыносима, и берегу её сон, хотя прекрасно знаю, что эта женщина разберётся с половиной мира сама и ещё останется недовольна результатом. Видео давно стёрто. Макси сброшены. От всей этой истории остались воспоминания о человеке, который счёл шантаж хорошим способом приблизиться к женщине, которая ему интересна. Которая ему нужна.

Я вернулся в спальню. Гермиона перевернулась на другой бок, натянула одеяло до подбородка. Я присел на край матраса и убрал прядь с её щеки. Она сонно потянулась к моей руке, без вопросов, без споров, не выясняя, чего я хочу и что дальше. Я поцеловал её в висок. От неё пахло тёплой кожей, солнцем и чем-то ещё, что я давно перестал пытаться определить. Надышаться этим запахом я не мог, насмотреться на неё тоже, и, кажется, никогда не наслушаюсь того, как она произносит моё имя.

Слишком долго я жил, считая любовь слабостью, которую надо держать под замком, а привязанность — прямой дорогой к потере самого себя. Если ничего не хотеть, то и оплакивать будет нечего. Но я хотел. Её. Прожить рядом сколько отмерено и каждый раз находить новую причину остаться. И заслужить, чтобы она однажды посмотрела на меня наяву так же, понимая, что я тоже нужен ей. И это оказалось дорогой к самому себе.

Я поправил одеяло, посмотрел на неё в последний раз и пошёл за кофе.

Никуда я её больше не отпущу.