У них есть печенье?.. (джен)

Довольно симпатичная, стройная женщина лет пятидесяти выглядывает из-за кресла и всаживает пулю в лоб тому из людей Сандерса, который оказался самым быстроногим. Всаживает и даже не морщится. Наполеон забывает, что секундой раньше хотел выдохнуть.

Незнакомка из КГБ (Откуда ж еще?!) проверяет труп на предмет следящих устройств с помощью какого-то навороченного приборчика. Компактного, он у нее заместо камушка в перстеньке старинной работы. Кажется. Ловко как у нее получается, ты гляди, быстро, без лишних телодвижений проверяет.

И труп так упал, удачнее нельзя: поверх какой-то плотной материи. Возможно, непромокаемой. Абсолютно.

Наполеон ёжится. А какие-то ночные птицы за окном поют. А от свежезаваренной чашечки кофе, что не успела пригубить суровая незнакомка, беззаботно поднимается струйка пара, чуть подрагивая в лучах. Луны. Полной.

Наполеон дрожит. Это нервы!.. И ночная свежесть, возможно? Да! Хотя... Наполеону холодно иначе. Адски, до жути холодно. Внутри! Он-то думал, что женщина эта в конспиративной квартире — просто женщина, приходящая горничная, например, или соседка, а не... Красная Фурия, да.

— Порядок. И хвоста нет? Прекрасно. Кофе? Без завтрака же, поди... и без обеда. Угадала я?

Это она не ему, а Угрозе. Красной тоже. Ласково так говорит. Словно Курякин ей приходится сымым почтительным сыном лучшей подруги. Это как миниум, а как максимум — её собственным и единственым к тому же сыном.

— Не откажусь.

А это уже Красная Угроза. Фурии отвечает. Наполеону страшно. Вот как у этих русских получается бесшумно ходить?!

Ни благообразную дамочку, ни своего теперь уже бывшего напарника он, Наполеон Соло, не слышал и не видел, пока те не оказались настолько близко, что могли б его прикончить, если б хотели. Но они же не хотят, правда? Правда же?!

Он ведь полезный. Он ценное всякое знает и расскажет, на их сторону перейти согласившись.

Мысли путаются, голова пухнет.

А эрзац-сын гостеприимной дамы из КГБ тем временем просачивается в кабинет с трупом на паркете. Едва ли не моментально просачивается. Кивает с благодарностью, печеньем хрустит. Домашнее оно тут? Вроде.

— Илюша, выдвигаемся через пять минут. Да ты жуй, не торопись.

— Понял, Нина Николаевна.

Курякин принимается жевать быстрее. Стоп. Илюша?! И с обращением на ты? Наполеон делает вид, что не расслышал.

И вообще... он иностранец, русский выучил, но всякие там ласкательные суффиксы да местоимения с дружеской коннотацией освоил плохо, да. Как правильно эти штуки называются?..

Где-то под левым ухом Наполеона вежливо покашливают, вводя тарелку с печеньем в его поле зрения. Опять.

— И вы парочку съешьте, а? Без ложной скромности, молодой человек: печенье сегодня удалось, как никогда. Жуйте!

Наполеон пытается сдержать очередной приступ дрожи. Наполеон послушно жует. Точно домашнее. А вкусно. Узнавать, с какой скоростью милая женщина, умеющая подкрадываться до ужаса тихо, может убить за отказ попробовать её печенье, она ведь старалась, пекла!.. Увольте, так рисковать не хочется.

Наполеон хвалит печеньки между жевками. Старательно. Кэгэбистка улыбается. Хотелось бы Наполеону верить, что не... хищно, допустим.

И верить хотелось бы, что Курякин взял с тарелки печеньица, которые поджаристей... или которые на остальных лежат. А не те, в которых отравы нет.

Вдруг эта женщина сейчас на самом деле улыбается, потому что ей приятно: ну, раз её выпечку оценили. И Большевик, возможно, тоже просто ест свою порцию, так как есть хочет, а печенье выбрал случайным образом...

Наполеон вздрагивает. Снова. В который уже раз за последние сутки?.. Он не помнит. Наполеон давится, кашляет, едва не выплевывает собственные лёгкие от могучего удара по спине!..

Большевик не хочет его убить, правда же? Это он ему так помогает. Чтоб Наполеон со всей своей ценной информацией не окочурился, до России не доехав. Наверное.

— Простите, товарищ?.. Гхм!

Наполеон прокашливается окончательно. Коллега Угрозы кивает.

— Зовите меня Ниной Николаевной.

Доля секунды — и улыбка её становится ещё мягче. Ещё заботливее. Зато в глазах — обманчиво ровное, аккуратное даже спокойствие без тени мягкости. С таким выражением лица она человека Сандерса убивала. Только что.

Как на Угрозу глядела — мягкость во взгляде у неё была. А как британского агента на тот свет отправляла — не было. Мягкости. Зажилила тётенька мягкости хоть капельку.

Наполеон передергивает плечами. Холодно ему, да, как же холодно!.. Наполеон жалеет, что полез к Фурии с разговором, но иначе — невыносимо!

Потому что нервы у него не железные, а смерть имени дядюшки, но не того, который в Стамбул отправить должен был, а того, который Сэм, смерть эта, звёздами и полосами украшенная, дышит Наполеону Соло в затылок.

— Где плёнка, Соло? Ах, уничтожил. Ради мира вот всём мире? Ну, молодец. Только если плёнки нет, то и обещанного серьёзными людьми отсутствия отсидки тоже не будет. И вообще... многовато знаешь. Как для вора-антикварщика, Соло. А у ЦРУ длинные руки. Да и кому ты сдался теперь, чтоб тебе помочь, если надумаешь удрать? Друзей у таких не бывает, родители мёртвы. Как только русский уедет, готовься. Как говорится, с вещами на выход. И не вздумай чего выкинуть... наполеоновского. Понял?

Наполеон вздрагивает. Снова. Показалось!.. Никакого Сандерса здесь, в этой комнате, разумеется, не было и нет. В отличие от самого Наполеона с его несчастными нервами и ещё более несчастной жизнью.

Нет, прав был Сандерс, да не совсем, звякнув недавно и вот такого наговорив, которое вдруг сейчас Наполеон вспомнил со всей отчётливостью. Ещё до его, Наполеона, побега из отеля, наговорил.

Потому что друзей, положим, у Наполеона правда нет, это так, и мама с папой его позор воровской не застали, скончавшись раньше, чем он воровать подался, но длинные руки не только у ЦРУ бывают.

И на нашем прекрасном земном шарике нашлась целая страна, которая может с его, Наполеона, родной Америкой потягаться... если он будет ей нужен. О, Наполеон умеет быть нужным! Почти незаменимым!.. И он сильно-сильно постарается эту нужность русским показать. А как иначе?

— Нина Николаевна, я просто хотел сказать, что ваше печенье... ну, когда моя мама пекла, у неё получалось иначе. Вкусно, да, но по-другому. А ощущения и тогда, и теперь от разного печенья одинаковые. У меня. Да. Простите, что я несу...

Опасная дама наливает ещё кофе. Угрозе, себе и... Наполеону?

— Всё будет хорошо. Понимаю, вы гражданский, вам страшно. Но всё будет хорошо. Жуйте.

А узор на паркете интересный очень, угу. Так бы всю жизнь и разглядывал. Наполеон ещё раз благодарит, отводя глаза. И продолжает вкусное печенье этой русской поглощать, да. Что ж ещё остаётся ему сейчас делать?

Под самыми окнами почти беззвучно тормозит машина. С номерами русского дипкорпуса?.. Наверное.

Угроза до ужаса быстро, нечеловечески быстро подхватывает свой чемодан, с которым не расстаётся аж с отъезда из живописной Италии. Пожалуй, даже слишком живописной.

У Наполеона до сих пор нет-нет да и рябит в глазах, как вспомнит он все эти их шпионские перестрелки с договорённостями на фоне интерьеров с пейзажами. Он вор, а не шпион. Он так не привык!..

— Ковбой, на выход. Дожуёшь в пути, ждать шофёр не будет.

А сам успевает съесть ещё печенюшку. Вот же!.. Нина Николаевна заворачивает почти всё оставшееся печенье в кухонное полотенце, явно чистое, только после стирки. Ещё тёплое, наверное... от утюга. И печенья.

— Выходим, мистер Соло. Нет, вот эти пять штук лучше не трогать. Оставьте немного печенья на блюде. Вдруг мистер Сандерс пришлёт ещё людей, а они тоже позавтракать не успели? Нехорошо.