Драконы | The Dragons (джен)

Около 8500 года ДК⁽¹⁾

Крематия пробудилась от нестерпимого желания. Где-то глубоко внутри неё возникло ощущение мучительной нехватки чего-то жизненно важного. Она вздрогнула, повинуясь смутному знанию, что лишена чего-то необходимого для покоя, а может быть, и для самой жизни. Медленно, на протяжении времени, которому не существовало меры, это томление обретало всё более отчётливую форму, пока наконец не превратилось в одно-единственное желание.

Огонь.

Где-то за пределами её тесного мира пылало жаркое пламя. Оно властно и непреодолимо манило Крематию, хотя оставалось мучительно далёким. Соблазнительное тепло дразнило, обещало наслаждение, притягивало с такой силой, что в конце концов она поняла, сама не зная как: это призыв.

Крематия повиновалась чистому инстинкту, порыву, заложенному в каждой частице её существа. Внезапно рассердившись, она принялась толкать и бить неприступные стены своего мира. Первые неудачи лишь усилили отчаяние. Выпрямив шею, она изо всех сил потянулась туда, откуда исходило чудесное тепло.

Но сияние по-прежнему скрывалось за окружавшей её преградой. Всё сильнее раздражаясь, Крематия извивалась, толкалась, выгибала гибкое тело и всякий раз сдавалась, когда тесные стены не позволяли продвинуться дальше.

Именно тогда, в муках бессильного раздражения, Крематия впервые познала силу ярости. Из крохотного тела вырвалось рычание. Гнев придал ей новые силы. Она наносила удары вслепую, щёлкала челюстями, царапала преграду. Исступлённая решимость овладела всем её стиснутым, извивающимся телом.

Крематия вновь упёрлась в стену, напряглась, вытянула длинную шею и надавила на ненавистную преграду. Её морда заканчивалась острым клювом. Когда загнутый кончик упёрся в кожистую оболочку, она почувствовала, что та слегка поддаётся. Ярость заставила действовать ещё настойчивее. Крематия принялась скрести оболочку передними лапами и обнаружила, что на них, как и на морде, есть острые когти, способные рвать и рассекать упрямую преграду.

И вдруг чудесное тепло оказалось совсем рядом. Оно коснулось морды, согрело глаза, ласково скользнуло по ноздрям. Но этот дразнящий намёк на настоящую жизнь лишь усилил ненависть к оболочке, всё ещё удерживавшей её в плену. Отчаянно, с бешеной скоростью Крематия рвала прочную кожистую плёнку, расшвыривая лоскуты в стороны и расширяя отверстие. Наконец наружу высунулась голова. Благословенное тепло заструилось по шее, коснулось плеч, обещая вот-вот окутать её целиком.

Последним усилием Крематия оттолкнулась задними лапами, вцепилась передними в края разрыва и протиснула змеевидное тело наружу. Позади осталась пустая кожистая сфера, медленно оседавшая под собственной тяжестью. Крематия заморгала, стараясь рассмотреть окружающий мир. Глаза ещё застилала мутная плёнка. Одновременно она потянулась всем телом, наслаждаясь восхитительной свободой. Больше ничего не мешало ей вытянуть гибкую шею, изогнуться и хлестнуть хвостом.

Вокруг царил полумрак, но отовсюду к чешуе Крематии приливало чудесное тепло. Повинуясь инстинкту, она вертелась и изгибалась, подставляя ему всё тело. Жар наполнял её, стройную молодую рептилию, трепетной жизнью. Неуклюже потянувшись, она начала расправлять крылья, ещё липкие после пребывания в яйце. Они раскрывались медленно, с трудом отделяясь друг от друга. Ощущение свободы приводило Крематию в восторг, но почти сразу к нему примешалось новое, неприятное чувство. В пустом желудке разлилась едкая боль.

Пока она не различала ни очертаний предметов, ни цветов. Зато видела яркое сияние и каким-то образом понимала, что именно оттуда исходит чудесное тепло. Не в силах сопротивляться зову света, Крематия направилась к нему. Лапы ещё плохо слушались. Она поскользнулась, споткнулась и больно ударилась подбородком о твёрдую поверхность.

Мгновенно вспыхнув яростью, Крематия впилась челюстями в ненавистное препятствие. Укус причинил ей боль, зато выплеснуть гнев оказалось удивительно приятно. Она снова потянулась к яркому сиянию. Зрение прояснялось с каждым ударом сердца. Теперь Крематия различала оранжевые языки пламени, которые вздымались, колебались и исчезали, уступая место новым танцующим огням. Они окружали её со всех сторон, поднимаясь защитным занавесом, мерцавшим и пульсировавшим неистовой и адской силой.

Перед огненной завесой мелькнула тёмная тень. Из груди Крематии вырвалось новое, более громкое рычание, от которого задрожала алая чешуя. В животе вновь болезненно заныло. Она замерла, принюхиваясь и всматриваясь в темноту. Перед ней двигалось нечто округлое, меньше её самой, покрытое гладкой шерстью. На круглой мордочке сверкнули два ярких пятнышка. Они расширились, когда Крематия резко выбросила вперёд острую морду.

Зверёк пронзительно заверещал, когда клювообразные челюсти Крематии пробили мягкую шкурку. Восхитительный, пьянящий запах окутал юную охотницу. Она почувствовала, как в нём смешались боль и страх. Умирающее существо несколько раз судорожно дёрнулось и затихло. Крематию охватило радостное предвкушение. Она ещё почти ничего не знала о жизни, но уже понимала: значительную её часть посвятит тому, чтобы вновь и вновь вызывать в бесчисленных жертвах эти два драгоценных чувства — мучения и ужас.

Что-то тёплое и влажное потекло по ноздрям. Крематия обнаружила ещё одну полезную часть собственного тела — гибкий раздвоенный язык, который можно было высунуть из пасти и слизать им влагу. Вкус оказался таким сладким и приятным, что змеевидное тело задрожало от предвкушения. Она снова вонзила челюсти в добычу, принялась жевать и рвать, наслаждаясь нежным мясом и сладкой кровью своей первой жертвы.

В маленьком тельце оказалось совсем немного мяса. Однако голод заставил Крематию жадно проглотить крохотное тёплое сердце, разгрызть хрупкие кости и высосать из каждой костный мозг. Стряхнув с челюстей капли крови и клочки шерсти, она подняла голову и огляделась. Мир вокруг обретал всё более чёткие контуры. Крематия была готова убивать снова.

Теперь она смутно различала множество существ вокруг себя. Змеевидные тела, покрытые чешуёй, выползали из огромного гнезда, сложенного из костей. Цепляясь когтями и пуская в ход зубы, они карабкались вперёд, перелезали друг через друга, повинуясь одному желанию — опередить остальных. Воздух словно кипел от возбуждения, и голод вновь охватывал красную дракониху, становясь всё настойчивее. Крематия не знала почему, но совершенно ясно понимала: когда её собратья начнут удаляться от гнезда, первой непременно должна быть она!

Мимо проскользнул ещё один сгорбленный пушистый зверёк, и голод вспыхнул с новой силой. Крематия стремительно прыгнула, полоснула молниеносными когтями и остановила бег маленького четвероногого создания. Каждое судорожное движение жертвы, каждый жалобный писк вызывали в её теле новую волну наслаждения. Снова появился пьянящий запах крови. Она попробовала сладкую жидкость и с удовольствием наблюдала, как зверёк бьётся в когтях. Крематия даже испытала смутное сожаление, когда движения прекратились и крохотное сердце перестало изливать алый нектар.

Она вновь принялась за еду, но на этот раз выбирала самые вкусные части — мясо, сердце и мозг. Кости и внутренности Крематия оставила, зная, что впереди будет новая добыча и новые убийства. Еда была хороша. Тёплая плоть приятно наполняла желудок. Но ей хотелось… нет, ей было необходимо больше.

Обезумев от голода, Крематия бросилась за очередным зверьком, который в панике удирал прочь. Внезапно перед ней метнулось покрытое зелёной чешуёй существо, похожее на неё саму, только немного меньше. Оно уже протягивало когти к добыче. Но красная дракониха успела схватить изумрудную соседку по гнезду за заднюю лапу, вывернуть её и вонзить клыки в дёргающееся бедро. Зелёная дракониха с яростным шипящим воплем забилась на земле. Не обращая внимания на слабачку, Крематия перескочила через неё и повалила убегавший комочек плоти.

На этот раз она не торопилась. Крематия внимательно разглядывала извивающуюся добычу, наслаждаясь жалобным, полным ужаса блеянием. Она схватила одну из коротких, отчаянно брыкавшихся лапок и вывернула её, вызвав новый взрыв пронзительных криков. По телу драконихи пробежала дрожь наслаждения. Затем она сломала другую лапу и принялась рвать челюстями влажное мясо, продолжая удерживать передней конечностью ещё живое, дрожащее существо.

После этого Крематия нарочно вырвала маленькие блестящие глаза, наслаждаясь вкусом каждого, пока жалкое создание отчаянно извивалось. Лишь когда сопротивление почти прекратилось, красные челюсти вновь метнулись вперёд, вырывая куски мяса из умирающего тела. Она глотала их, пока не насытилась. Раненая зелёная дракониха всё ещё жалобно скулила. Ползая на трёх здоровых лапах и волоча искалеченную Крематией конечность, она добралась до оставшихся после пиршества хрящей и внутренностей. Изумрудная рептилия жадно набросилась на объедки.

Крематия двинулась дальше. С каждым шагом её лапы обретали силу и уверенность. Она обогнула огромную кучу извивающихся тел и разбитых скорлуп, сочащихся слизью. Пёстрые драконы ползали друг по другу, а среди громадных костей — основы этого гнезда — то и дело появлялись новые липкие детёныши. Над живым месивом поднималось негромкое шипение. Крематия наслаждалась этим звуком, упиваясь голодом множества обезумевших собратьев.

Из переплетения костей и паутины выползали десятки маленьких тел. Драконята падали на землю, извивались, пытаясь стряхнуть грязь и слизь, оставшиеся после рождения. Чёрные и зелёные, белые и синие — и ещё несколько красных — расползались в разные стороны. Когда удавалось, они убивали и пожирали пушистых зверьков, а заодно огрызались на собратьев, осмелившихся подойти слишком близко.

Не слишком сообразительные жертвы отчаянно ковыляли прочь от смертоносных драконят, но далеко от гнезда убежать не могли. Когда первая ярость голода утихла, многие молодые драконы, подобно Крематии, открыли для себя удовольствие от пыток, от неспешного и мучительного убийства. Уцелевшие зверьки пытались спастись, но путь им преграждала пустота: со всех сторон гнездо окружал обрыв. Их крики и жалобный вой эхом катились над бездной, заглушая шлухое шипение новорождённых драконят.

Крематия решительно устремилась вперёд, гордо подняв голову и выпятив грудь. Повсюду собратья расступались перед ней, а их раздвоенные языки мелькали у самой земли перед лапами красной драконихи. Замеченное прежде сияние вновь вспыхнуло, разгораясь всё выше и ярче. Крематия подобралась ближе, а следом за ней потянулась целая стая ползущих собратьев. Голод был утолён, и теперь она желала удовлетворить любопытство.

Языки огня обрели отчётливые очертания отдельных танцующих столбов. Каждый был огромен и поднимался из пропасти, окружавшей со всех сторон высокий каменный столп, на вершине которого располагалось гнездо. Именно этот провал удерживал многочисленных жертв вместе с их смертоносными охотниками, не позволяя никому покинуть вершину. Из бездонной пропасти вокруг гнезда высоко в воздух взлетали языки пламени, окутывая новорождённых драконов неистовым жаром.

Крематия заметила белого собрата, который моргал и пятился прочь от жара. Её кожистые губы презрительно скривились. Она почувствовала собственное превосходство. Для неё жар был желанным объятием. Странно было даже представить, что этому бледному, бесцветному дракону он причинял неудобство.

Но теперь взгляд Крематии начал различать очертания и за высокими огненными столбами. Она увидела мрачную землю, изрезанную горными вершинами и пропастями. Под тёмным небом она простиралась до самого горизонта, скрытого дымом. Кое-где из глубоких расселин вздымались языки пламени. В других местах потоки жидкого огня текли, переливаясь через уступы и собираясь в кипящие адские озёра. Мир вокруг был необъятен, и Крематия сразу захотела увидеть его целиком, пролететь над ним и объявить все эти владения своими!

За огненным кольцом, совсем неподалёку, начал проступать чей-то силуэт. При виде его алая дракониха впервые познала неведомые прежде чувства — благоговейный трепет и страх. Огромное змеевидное существо взмывало во тьме, поднимаясь всё выше. Его очертания становились отчётливее, пока туманные полосы плоти сходились, сливались и обретали плотность. Живые столбы разделялись на отдельные гибкие отростки.

Когда чудовище поднялось выше и приблизилось, Крематия увидела громадные головы, освещённые пламенем. Четыре… нет, пять длинных шей вздымались над пропастью, и каждая заканчивалась головой, напоминавшей крокодилью. Туловище терялось в темноте бездны, однако даже видимая часть существа размерами соперничала с далёкими горами.

Крематия уже различала, что центральная, самая могучая голова была такого же чистого красного цвета, как её собственная алая чешуя. От этого открытия грудь вновь распирала гордость. Она высокомерно задрала голову над сбившейся в кучу толпой собратьев.

— Добро пожаловать, мои драконята… мои дети, — прошелестел хриплый голос из алой пасти. — Мне приятно видеть, как вы убиваете, как познаёте упоение кровопролитием и страшным смертоносным могуществом.

Зелёная голова рядом с огромной красной опустилась ниже. Её глаза лениво моргнули, разглядывая изумрудного драконёнка — ту самую соседку по гнезду, которую Крематия искалечила во время охоты.

— Слабости я не потерплю.

Слова сочились ядом из багровой пасти. Зелёная драконья голова вытянулась вперёд, и из неё с тихим шипением высунулся язык.

Искалеченная дракониха тут же вскрикнула от боли. Она принялась метаться по кругу, щёлкая челюстями и размахивая когтями, словно отбивалась от невидимого врага. Затем внезапно застыла, дрожа всем телом. Маленькая пасть беззвучно раскрылась, из неё пошла пена. Дракониха лишь хрипела и задыхалась в судорогах, пока наконец её не разорвало взрывом, разметавшим вокруг чешую, плоть и кости.

— Милосердие — это слабость, а слабость — смерть! — прошипела зелёная голова.

Клиновидная багровая голова опустилась ниже. Кожистые веки лениво прикрыли два пылающих уголька глаз. Но Крематия чувствовала: за этой обманчивой неторопливостью скрывалось вовсе не сонное равнодушие, а предельная бдительность. Когда жестокая пасть вновь раскрылась и послышались хриплые слова, молодая красная дракониха напряглась, словно великое существо обращалось к ней одной.

— Никогда не проявляйте милосердия! Запомните, мои драконята: милосердие — это слабость, а слабость — смерть!

— Милосердие — это слабость, а слабость — смерть! — суровым шёпотом отозвались сотни голосов, повторяя слова своей госпожи.

Грозный урок прозвучал вновь, и Крематия затрепетала от восторга познания. Она уже понимала, что никогда не забудет этого наставления.

— Запомните, дети мои… будьте сильными! — прошипела красная пасть. — Сила даст вам власть, а власть позволит отомстить!

При мысли о мести сознание Крематии вспыхнуло. Она инстинктивно чувствовала, что ради такой цели стоит отдать всё своё существо, саму жизнь.

— Я ваша мать и ваша королева, — продолжал тихий, но властный голос. — Моя воля для вас закон. Моё удовольствие оправдывает ваше существование. А моя прихоть может в одно мгновение оборвать вашу жизнь.

Внезапно синяя голова метнулась к двум белым драконятам, которые беспокойно шевелились на краю стаи. Огромные челюсти раскрылись, и ослепительная вспышка озарила пространство. Из драконьей пасти вырвалась трескучая молния, ударила в отвлёкшихся новорождённых и разметала их в воздухе облаком белой чешуи.

— Вы должны быть безжалостными. Всегда!

Голос стал мягким, почти ласковым шёпотом, однако среди драконят не нашлось ни одного, кто не внимал бы королеве со всем возможным вниманием.

— Когда вы отправитесь в мир, вашей задачей станет найти самого сильного врага и убить его. Когда этот противник погибнет, вы должны будете найти нового, самого сильного из оставшихся, и убить его тоже. За каждым поверженным врагом появится следующий. И он также должен умереть.

Чудовищная голова сделала медленный, размеренный вдох, прогремевший словно ураган. После долгой паузы багровая пасть заговорила вновь:

— Таков будет путь вашей жизни, мои драконята. Вы будете узнавать своих врагов, находить их и уничтожать без остатка.

— Я найду своего врага и убью его, — прошептала Крематия.

Внутри неё крепло ощущение предназначения. Оно бурлило, разрасталось и превращалось в инстинктивную ненависть, в ярость, которая отныне наполнит её жизнь страстью и смыслом.

Все чудовищные головы закачались из стороны в сторону. Пять пар огненных глаз сверкали жестокостью и жаждой власти. Крематия затрепетала от восторга перед открывшимся ей могуществом. И вновь красная драконья голова поднялась над остальными, пронзив взглядом драконят, чья чешуя была того же цвета.

— Вашим отцом был Фьюрион, могущественнейший из моих сыновей, — прогремела Королева Тьмы.

Крематия поняла, что эти слова предназначены ей и её алым собратьям.

— Его обхитрил золотой дракон по имени Аврора и заманил в смертельную ловушку. И хотя последним своим поступком ваш отец отнял жизнь Авроры, однажды появятся потомки металлических драконов.

— Знайте же, мои драгоценные: эти дети, металлические драконы Паладайна, — ваши враги. Пройдёт ещё много времени, прежде чем вы отправитесь на Кринн. Но когда этот день придёт, вы исполните мою волю, разыскивая и убивая своих противников.

Из распахнутой пасти вновь вырвался мощный поток огня. Прекрасное адское пламя бушевало и трещало в воздухе, а затем медленно растаяло.

— Помните, — прорычала королева, — милосердие — это слабость!

— А слабость, — повторила Крематия, подражая угрожающему голосу Тёмной Королевы, — это смерть.

1) датировка событий пролога, примерно за 8500 лет до Катаклизма.

Вернуться к тексту

Около 8000 года ДК

Невообразимо далеко от Бездны, где обитали порождения Тёмной Королевы, рождался иной мир, постепенно проступая из хаоса божественных грёз. Это был мир солнечного света и воды, острых горных хребтов, бескрайних океанов и зелёных лесов. Глубоко под одной из величайших вершин, в каменном сердце горного массива, скрывалось совсем другое гнездо. Укрытые в нём яйца переливались цветами драгоценных металлов. Ничто не тревожило их покоя на протяжении времени, которому не существовало счёта.

Но однажды внутри началось движение. Металлическая скорлупа треснула, выпуская на свет покрытых чешуёй драконят. Они были столь же голодны и наделены таким же острым умом, как Крематия и её собратья, однако отличались от цветных драконов так же сильно, как скованные льдом горы отличаются от спокойного моря.

Всего их оказалось тринадцать — ярких змеевидных созданий, чья чешуя сверкала оттенками драгоценных металлов. Без особого труда освободившись от тонких остатков скорлупы, драконята лениво потягивались, распрямлялись, изящно изгибали тела и жались друг к другу, наслаждаясь теплом, уютом и безопасностью родного гнезда. Здесь царил покой. Казалось, его до сих пор оберегало незримое присутствие пяти великих драконих, праматерей металлического рода, умерших много столетий назад.

То один драконёнок широко раскрывал латунные челюсти в долгом сонном зевке, обнажая ряды острых, словно иглы, зубов, то другой, покрытый медной чешуёй, вытягивал стройное тело с врождённой грацией и устраивался на самом краю гнезда, сохраняя удивительное равновесие даже во сне. Коренастый, мускулистый драконёнок с яркой бронзовой чешуёй медленно протискивался сквозь скопление собратьев, чтобы затем свернуться клубком посреди груды тел, покрытых металлической чешуёй, и мерцающих сложенных крыльев.

Среди тринадцати новорождённых были и самцы, и самки: медные, латунные, серебряные, бронзовые и золотые драконы. Все отличались крепким здоровьем, силой и неудержимой энергией. Со временем они становились всё подвижнее, и постепенно каждый отвоевал себе местечко внутри уютной чаши гнезда, где появился на свет.

И всё же с самого начала не оставалось сомнений, что за главенство в гнезде будут соперничать Дарлантан и Аурикан. Серебряный Дарлантан молниеносным прыжком убил летучую мышь, ставшую первой добычей драконят, но дерзкий Аурикан успел выхватить её из-под носа брата. Так золотой дракон первым насладился настоящей едой. Вскоре эти двое ловких, стремительных братьев показали остальным, как хватать проворных зверьков прямо в воздухе. Получилась великолепная игра. Когда огромная стая летучих мышей врывалась в грот или вылетала наружу, стоило подпрыгнуть и вовремя протянуть лапы, чтобы поймать пищащий, извивающийся комочек мяса и крови. Охота была лёгкой и почти всегда удачной. Медный Блейз, отличавшийся поразительной быстротой, вскоре даже превзошёл Дарлантана и Аурикана в этом искусстве. А вот бедняжка Айса, бронзовая дракониха, так и не сумела толком освоить хитрый приём.

Позднее именно Аурикан обнаружил, что самая чистая и сладкая вода сочится по каменным уступам в стенах грота. Зато Дарлантан выяснил не менее любопытную вещь: если хорошенько дёрнуть за хвост собрата, неосторожно устроившегося на узком выступе, тот непременно свалится вниз, превратившись в шипящий клубок чешуи, клыков и когтей. Так появилась первая настоящая игра.

Аурикан первым догадался и о том, что драгоценные камни можно выковыривать прямо из гнезда. Разноцветные блестящие безделушки, вплетённые в тончайшую металлическую проволоку, завораживали всех драконят. Большинство забавлялось, перебрасывая камешки друг другу. Но золотой дракон предпочитал выбрать один крупный самоцвет, долго держать его в лапах, поглаживать и любоваться им, погрузившись в задумчивое созерцание.

Пробуждение, первые открытия, знакомство с пищей, дружбой и соперничеством происходили постепенно. По человеческим меркам на всё это ушло бы множество жизней. Но для Дарлантана драконята просто жили здесь, в гроте, окружавшем глубокую чашу гнезда, сплетённую из тонкой проволоки и украшенную драгоценными камнями. Они ели, когда испытывали голод, часто и подолгу спали, играли друг с другом и понемногу росли.

Вместе с ростом приходили сила, быстрота и всё более глубокое понимание окружающего мира. Любознательность тоже росла. Живые, пытливые умы начинали задумываться о вещах, не связанных с летучими мышами, водой или гнездом. Первым такие вопросы принялся задавать латунный драконёнок Смелт.

— А что там? — спрашивал он, вытягивая шею к свисавшим с потолка сталактитам. — А что внизу? — добавлял, царапая когтями пол. Иногда Смелт подолгу разглядывал тёмный туннель, уходивший из грота. — А там что? Там просто Запредельная Тьма? Или кто-нибудь живёт? И куда улетают летучие мыши, когда покидают нашу пещеру?

Разумеется, Смелт не переставал задавать вопросы, на которые никто из собратьев не знал ответов. Поэтому остальные считали его порядочным болтуном и надоедливым приставалой. Однако латунного драконёнка это ничуть не смущало. Он без умолку стрекотал со всяким, кто соглашался его слушать, и всегда был готов побеседовать.

Тринадцать братьев и сестёр вместе исследовали грот на протяжении долгих лет, в течение которых ни разу не видели солнца и не знали, сколько времени прошло. Они изучили удивительные источники, ручейки, скалы и норы, которыми изобиловала пещера. Для юных драконов она была целой вселенной, миром бесконечных чудес и несравненных приключений. Воздух наполняло мягкое свечение, исходившее от гнезда. В гроте стояло приятное тепло, а каменный пол во многих местах покрывали пушистые ковры мха. Не меньше дюжины источников журчало, стекая по стенам и разбрызгивая воду. Бесконечные ручейки наполняли многочисленные озёрца, а излишки воды уходили через углубления и трещины в полу.

Единственный проход соединял грот с местом, которое драконята называли Запредельной Тьмой. Туннель был высоким и просторным, однако его скрывали зловещие тени. После влажного, наполненного свежим воздухом грота он казался пустынным и пугающим. Долгое время ни Аури, ни Дар не решались отправиться туда.

Остальные одиннадцать драконят, разумеется, тоже не горели желанием первыми прокладывать путь в неизвестность. Прежде всего в извилистом туннеле не было воды, а все они обожали плескаться в прозрачных озерцах и пить из ручьёв, сверкавших повсюду в гроте. К тому же сама Запредельная Тьма казалась до странности неприветливой. Поэтому первые долгие годы драконята вполне довольствовались жизнью в родной пещере.

По человеческим меркам этот период растянулся бы на несколько столетий, но юные драконы не умели измерять время подобным образом. Для них жизнь была вечным, неизменным гротом, и такая жизнь их вполне устраивала. Еды хватало вдоволь: летучие мыши селились по всему потолку пещеры, а драконята быстро научились подкрадываться к ним ползком и ловить добычу прыжками вверх. Молниеносный Блейз умел даже переворачиваться на спину и хватать передними лапами сразу двух мышей, а если повезёт, то ещё одну или две задними!

Нередко вечно голодный бронзовый Бёрл, обладавший куда большей силой, чем сообразительностью, поджидал, пока Блейз проделает свой трюк. Затем бросался на медного собрата и отнимал столько летучих мышей, сколько успевал схватить. Разъярённый Блейз пытался отбиться, но Бёрл удерживал его на расстоянии, пока не проглатывал украденные лакомства.

Дарлантан и другие драконята часто убивали летучих мышей просто ради удовольствия от охоты, ради захватывающего мгновения, когда смертельный укус ломал добыче позвоночник. Иногда серебряный дракон ловил больше, чем мог съесть, но незадачливая Айса почти всегда охотно помогала расправиться с излишками. Аурикан, в отличие от серебряного брата, действовал куда расчётливее. Он убивал одну мышь и съедал её, затем ловил следующую. Так золотой дракон неизменно заканчивал трапезу, не оставляя ничего лишнего.

Летучие мыши часто покидали пещеру, закручиваясь стаей и уносясь через туннель в Запредельную Тьму. Их пронзительный писк ещё долго доносился из глубины прохода. Иногда, когда добыча исчезала, кто-нибудь из драконят начинал мучиться голодом. Тогда он отправлялся ко входу в туннель и с нетерпением ждал возвращения мышей. Рано или поздно стая непременно прилетала обратно, врываясь в грот огромным, оглушительно пищащим облаком крыльев и шерсти.

Возвращаясь, летучие мыши приносили с собой новые запахи и вкусы. Эти незнакомые ощущения заставляли Дарлантана задумываться: возможно, за пределами грота существуют вещи, о которых стоило бы узнать. Порой мордочка пойманной серебряным драконёнком мыши пахла влажной, прелой землёй. Именно этот запах особенно манил его. Дарлантан решил, что однажды непременно последует за летучими мышами и выяснит, откуда он берётся.

Однако тот день пока оставался где-то в далёком, неопределённом будущем. Сейчас было куда интереснее стаскивать братьев и сестёр с каменных уступов, играть в прятки и догонялки вокруг огромной чаши гнезда, сверкавшей самоцветами. Постепенно драконята осваивали всё больше щёлкающих, лающих, ворчащих и ухающих звуков, всё лучше понимая друг друга.

Все тринадцать металлических драконов были резвыми и прожорливыми. Они охотились всё чаще, ведь растущим телам требовалось всё больше мяса. Соперничество оставалось яростным и инстинктивным. То и дело на пол падала одна-другая металлическая чешуйка, вырванная в драке или неосторожным взмахом защищавшейся лапы. Аурикан довёл до совершенства особенно хитрый приём: поворачивал морду в одну сторону, а сам краем глаза следил за тем, что происходило в другой. Усыпив бдительность брата или сестры, он нередко ухитрялся выхватить чужую летучую мышь или помешать ничего не подозревавшему собрату спокойно напиться.

Драконята обнаружили, что для утоления голода им приходится съедать всё больше летучих мышей. И тогда Дарлантан впервые испытал странное чувство. Ему начало казаться, что их прекрасное убежище, этот маленький рай, постепенно становится тесным. Ощущение возникало всё чаще, пока однажды не сделалось почти нестерпимым. Дарлантан нетерпеливо сидел возле туннеля, ожидая возвращения летучих мышей, которые в очередной раз вылетели из пещеры на поиски пищи.

— Скоро мы будем есть? — спросил Аурикан на щебечущем языке драконят.

Золотой брат подошёл к Дарлантану, гордо поднял голову и раздражённо уставился в тёмный проход.

Дарлантан тоже посмотрел туда, прекрасно понимая звуки, которые издавал брат.

— Давай посидим здесь и послушаем, — прошипел он в ответ. — Мыши прилетят.

Аурикан недовольно фыркнул, давая понять, что ждать ему надоело. Дарлантан кивнул. Внезапно и его охватил мучительный голод, которого совсем не было ещё мгновение назад. Оба драконёнка поползли к зияющей тьме, туда, где из грота уходил извилистый туннель. На самом деле Дарлантан не так уж сильно хотел есть. К тому же он знал, что мыши скоро вернутся. Они ведь всегда возвращались. Но по какой-то причине серебряный дракон вдруг прыгнул вперёд и с глухим рычанием приземлился прямо у входа в тёмный проход.

Аурикан не собирался уступать брату. Он стремительно помчался вдоль противоположной стены, прижав голову и тело к полу и плотно сложив мерцающие крылья на шипастой спине. Раздвоенный язык то и дело мелькал, пробуя воздух. Золотой драконёнок скользил вперёд, почти касаясь животом гладкого камня, а жёлтые глаза ярко сверкали во мраке.

Вскоре грот остался позади, постепенно растворяясь в темноте. Вокруг сгущался холодный мрак. Дарлантан обнаружил, что по-прежнему способен видеть, однако здесь всё словно застилала мутная дымка, какой никогда не бывало в родной пещере. Неизвестность скорее возбуждала и манила, чем пугала. Аури всё ещё выглядел яркой золотой змейкой, мелькавшей у основания стены. То он стремительно полз вперёд, то застывал на месте, принюхиваясь и пробуя воздух языком, вспыхивавшим, как тонкая полоска золотой фольги.

Брат находился слишком далеко, у противоположной стены, поэтому Дарлантан двинулся посередине прохода. Потолок здесь был высоким, стены расходились широко, но после просторных сводов грота туннель почему-то казался тесным. Серебряный драконёнок крался, низко пригибаясь к полу, внимательно осматривая каждый плавный изгиб прохода, затем бросался вперёд, громко цокая когтями по камню. Остановившись, он прислушивался и принюхивался.

Туннель оказался длинным. Два дракона двигались вровень, огибая многочисленные повороты. Несмотря на холод, сердце Дара колотилось от восторга всё быстрее. Его тело дрожало от возбуждения. Братья то бросались вперёд, то замирали, продвигаясь всё увереннее.

Постепенно они начали ощущать какую-то перемену, пока внезапно оба одновременно не остановились, поражённые увиденным. Дарлантан поднял голову. Над ним раскинулась такая бездна тёмного пространства, что он едва осмеливался дышать. На мгновение у него закружилась голова. Пришлось с усилием подавить желание прыгнуть вперёд, прямо в эту необъятную пустоту. Долгое время он стоял, дрожа, пока любопытство не пересилило оцепенение. Дарлантан снова двинулся вперёд, и Аури поспешил следом.

Внезапно в носу у Дара защекотало. Он громко чихнул, и от неожиданности оба драконёнка замерли.

И очень вовремя, потому что бездна, которую Дарлантан заметил над собой, простиралась и вниз. Пол туннеля обрывался всего в половине прыжка от того места, где теперь сидели два потрясённых дракона.

Окружавшее их пространство было таким же тёмным, как пещера, через которую они только что прошли. Но вместе с тем оно казалось невыразимо и бесконечно огромным. Дарлантан сразу понял, что они нашли Запредельную Тьму. Если где-то впереди и существовали стены, пол или какие-либо предметы, он ничего не мог разглядеть.

Посмотрев вверх, серебряный драконёнок обнаружил, что туннель выходит из отвесной каменной стены. Высоко над ними скала выгибалась наружу, образуя нависающий выступ, уходивший в далёкий мрак. Взобраться на него было невозможно. Справа отвесная стена изгибалась и вскоре исчезала из виду. Слева происходило почти то же самое, однако в этом направлении вдоль скалы тянулась широкая гладкая полка, по которой можно было пройти дальше.

Ноздри серебряного драконёнка вновь задрожали от щекотки, но на этот раз Дарлантан пригнул шею и потряс головой, стараясь не чихнуть. Одновременно он понял, что щекотку вызывает запах. Впрочем, запах этот был совсем необычным. Среди множества ароматов родного гнезда не встречалось ничего подобного: казалось, незнакомый дух обладал почти осязаемой плотностью.

— Смотри! — прошипел Аури, слегка повернув клиновидную голову, словно указывая направление.

Запах доносился из-за скального изгиба, оттуда, куда вёл каменный уступ. Дарлантан с удивлением обнаружил, что, кажется, способен его видеть. По крайней мере, ему почудилась тонкая струйка белёсого пара, тянувшаяся по воздуху. Он моргнул, присмотрелся снова, но видение исчезло. И всё же драконёнок был уверен, что действительно что-то заметил.

— Запах идёт оттуда, — убеждённо прошипел он.

Аурикан кивнул.

— Тихо. И осторожнее, — ответил золотой брат.

Пригнув головы и сосредоточившись, драконята бок о бок двинулись по уступу, удаляясь от выхода из пещеры. Каменная полка оставалась большей частью ровной, однако возле края опасно наклонялась вниз. Её ширины едва хватало, чтобы оба могли идти рядом, не задевая друг друга крыльями. Дарлантан двигался с внешней стороны. Близость Запредельной Тьмы вызывала смутную тревогу. Он тщательно выбирал, куда поставить очередную лапу, и крепко цеплялся за камень тонкими, острыми, как иглы, когтями.

Но чудеса этого захватывающего путешествия ещё не закончились. Дарлантан внезапно прищурился: впереди вспыхнул самый яркий свет, какой он когда-либо видел. Искры посыпались вниз. Сияющая точка некоторое время неподвижно висела в воздухе, а затем начала очень медленно двигаться.

— Огонь! — выдохнул Аури.

Дарлантан сразу понял, что брат назвал увиденное правильно.

Повинуясь инстинкту, драконы прикрыли глаза тонкими внутренними веками. Они смотрели на огонь с восторгом и изумлением, однако даже теперь, будучи совсем юными, не испытывали ни малейшего страха. Напротив, сердце Дара учащённо билось от нетерпения. Ему хотелось прыгнуть вперёд и проглотить источник пламени целиком, но он сдержался.

Теперь Дар разглядел, что огонь горит на конце длинного тонкого предмета. Когда первоначальное ослепительное сияние немного ослабло, выяснилось, что палочку держит что-то ещё. И это что-то оказалось живым существом! От него исходило внутреннее тепло, напоминавшее тепло летучей мыши, только существо было гораздо, гораздо крупнее любого из знакомых крылатых зверьков.

Тонкая палочка с горящим концом, оставлявшим за собой светящийся след, поднялась к лицу существа. Там огонь приблизился к странному изогнутому отростку — загнутому стеблю, заканчивавшемуся короткой чашечкой, обращённой вверх. Пламя вновь ярко вспыхнуло. Дар почувствовал, что огонь словно втягивается внутрь отростка. В чашечке тлели какие-то прелые листья, от которых поднимались клубы пара, источавшие тот самый почти осязаемый запах. И Дарлантан снова понял, что способен его видеть!

Внезапно существо выпустило огромное облако видимого пара, а затем повернулось к двум драконам. Его глаза светились сами по себе. Не так, как огонь, — их сияние было мягче, но в каком-то смысле ещё теплее. И в этом взгляде Дарлантан ощутил нечто родственное, глубокий разум, который словно протянулся к нему и коснулся самых сокровенных глубин сознания.

Под светящимися глазами виднелась морда. Конечно, до великолепной драконьей морды ей было далеко, но и эта выглядела довольно внушительно. Посреди лица выступал огромный изогнутый нос, загибавшийся вперёд и заканчивавшийся двумя большими, постоянно шевелившимися ноздрями. Дарлантан с любопытством наблюдал, как из этих отверстий вырываются новые облачка серого тумана.

Ниже носа располагалось гибкое отверстие, к которому существо прижимало изогнутый отросток с тлеющими листьями. Очевидно, это был рот, хотя по сравнению с драконьей пастью он выглядел жалким и сморщенным. Остальную видимую часть передней стороны существа покрывал целый водопад жёсткой щетины. Она напоминала шерсть летучих мышей, только была гораздо длиннее и гуще. Косматая поросль спускалась далеко на грудь.

Внезапно дымящийся рожок оторвался от рта существа. Теперь его удерживало нечто похожее на грубую лапу, лишённую, насколько мог разглядеть Дарлантан, каких-либо когтей. Эта конечность плавно двинулась в сторону драконят, словно существо собиралось обнять обоих, приглашая приблизиться. И удивление братьев стало ещё сильнее.

— Привет, малыши, — произнесло существо. — А я всё гадал, когда же вы наконец доберётесь сюда…