Богу виднее (гет)

Сейчас немного стыдно в этом признаваться, но я действительно надеялась, что-то путешествие за убийцей моего отца, бандитом Томом Чейни, в компании федерального маршала Когберна и техасского рейнджера Лабёфа, и последовавшие вкупе с этими событиями испытания станут самой страшной страницей в моей жизни.

Всё это произошло за какие-то две недели. Смерть отца, славного Фрэнка Росса, доброго и уважаемого человека. Трудности с поиском тех, кто помог бы мне восстановить справедливость. Долгая зимняя дорога в негостеприимные земли индейцев. Стычка с бандитской шайкой «Счастливчика» Неда Пеппера. И, в конце концов, финальное столкновение с самим Чейни — первый раз, когда я взяла в руки славный карабин Шарпса, принадлежавший раненому на тот момент Лабёфу, и совершила выстрел, поставивший в цели нашего длинного приключения точку.

Всё и правда бы закончилось хорошо, если бы мощная отдача рейнджерского карабина не отнесла меня, на тот момент легкую четырнадцатилетнюю девочку, в глубокую яму, и меня не укусила в руку проснувшаяся от спячки гремучая змея. Думала уже тогда, что всё, мои дни сочтены, а моя матушка, сестра Виктория и Фрэнк-младший будут теперь оплакивать и мою потерю, не успев оправиться от смерти папы. Не сразу поблагодарила маршала Когберна за то, что вовремя доставил к доктору Меддилу, так как старый одноглазый задира в процессе этого загнал насмерть моего любимого вороного коня, Малыша Блэкки. И хоть потом старика я за это давно простила, и сказала его чистосердечное "спасибо", всё ещё иногда с глубокой болью вспоминаю взмыленный труп несчастного мустанга, тоже отдавшего свою жизнь, чтобы выжила я.

Руке моей левой шибко плохо было. До ампутации не дошло только чудом, но хоть руку и удалось спастись, я и сейчас, спустя шесть лет после всех этих событий, ощущаю грозные последствия яда — кисть и пальцы больше не слушаются, как раньше. И все доктора, которых я посетила, качая головой, сошлись в том, что это ограничение подвижности суставов со мной навсегда. Что ж. Вероятно, такую плату Господь взял и за мою отчаянную идею во что бы то ни стало проследить, что убийца будет Том Чейни наказан, и за то, что именно я оборвала его жизнь.

Возможно, это ещё не дорогая цена.

В конце концов, могла пострадать и правая рука, и мне пришлось бы учиться писать заново, что могло сильно осложнить жизнь в семье, после смерти главы которой я стала главной опорой в делах нашей небольшой земли в округе Йелл.

Я начала рассказ с того, что мне теперь немного стыдно от того, что я считала данное большое испытание для себя и семьи самым страшным. Потому что потом от судьбы посыпались удары намного крепче.

Началось всё с конфликта со скотоводами. И не спешите смеяться или закатывать глаза — мол, Мэтти Росс опять все о делах, о деньгах, да законах. Перегоняемые стада и правда попортили всем фермам округа жизнь — чего только быки не вытоптали, а спросить с этих погонщиков по закону было довольно непросто. Только с помощью славного адвоката Дэггеттом удалось нам приструнить парочку этих негодяев. А один из них, самый смирный, Сэмом Пауэллом звался, взял да на маму мою глаз положил. И мама моя, Сара Росс, женщина ещё молодая, ещё даже сорок не стукнуло, не хотела оставшуюся жизнь по папе траур нести. Мне это страшно не понравилось — не то, что маме кто-то понравился, я всегда желала и желаю по сей день ей счастья, а то, что приглянулся ей этот неприятный тип. Ни дома, ни образования, непонятно какой веры, но каким-то образом приятное впечатление на неё он произвел, и даже на Викторию с маленьким Фрэнком. Одна я видела в этом человеке то, что другие не видели — у погонщиков, как правило, нет своего владения и дома, и вдова с достаточно щедрым наделом для него лакомый кусочек. И я уже разрабатывала вместе с мистером Дэггеттом план, как убедить маму, что ей не стоит вестись на сладкие речи Пауэлла, когда вдруг свалила Дэггетта простуда, и так он от неё и не встал.

Джон Ноубл Дэггетт умер в 1885 году, от банальной простуды, едва мне исполнилось двадцать. Наша семья осталась без друга, без опоры, что помогала нам защититься от любой несправедливости. С его помощью мне удавалось донести свой голос ещё в четырнадцать даже до некоторых власть имущих, а что теперь? Тогда я осознала полностью свою беспомощность, объясняемую для общества лишь одним фактом — я женщина. И несмотря на то, что деловая хватка моя с возрастом стала только крепче, влияние стало слабее. Очень странно было осознавать, что в силу бойкой четырнадцатилетней девочки окружающим поверить было проще, чем в самостоятельность двадцатилетней девушки.

Смерть Дэггетта стала первым ударом. Сильным, неожиданным. Тогда я в полной мере осознала, что мне не к кому обратиться за поддержкой. Маму и детей поддерживаю я, я для них опора. Душа тянулась к старому маршалу, но Когберн тройкой лет ранее укатил из Форта-Смита в Техас, прихватив своего кота, Генерала Прайса и вдову судебного исполнителя Поттера с шестерыми детишками. Значок исполнительский ему тогда отдать пришлось — охотился за одним негодяем и в процессе застрелил двух его прихвостней, с которых, к сожалению, закон на тот момент не спрашивал. С тех пор мы обменивались с ним лишь редкими письмами, в которых с его стороны было всегда полно ошибок, и хоть я сильно скучала, понимала — здесь Когберн меня особо не поддержит.

Тогда я впервые сама написала Лабёфу. Мы переписывались с техасским рейнджером и ранее — и письма его, в отличии от писем Когберна, всегда были куда объемнее, и написаны грамотно. Писал он всегда по делу, тепло и просто — и как-то на сердце у меня тоже светлее становилось, когда я их читала. Даже почти забывала о том, как ненавижу его звенящие техасские шпоры, дымящуюся белую трубку и блестящую амуницию, в которой среди простого и сдержанного народа Арканзаса он выглядел как клоун, сбежавший с родео. Лабёф был моим другом, и ему я прощала его техасские замашки. И он всегда странно сожалел о том, что именно из-за мощи его карабина Шарпса я едва не лишилась левой руки, а у меня эти строчки вызывали улыбку — ну в самом деле, я наоборот всегда с трепетом относилась к этому могучему ружью, свершившему над убийцей отца правосудие.

Он приезжал — нечасто, изредка. Всегда был вежлив с мамой, привозил цветные ленточки Виктории, придумывал веселые игры с младшим Фрэнком. И к нему моя семья относилась всегда более благосклонно, чем к Когберну — старого одноглазого пьянчугу они побаивались. А я с техасцем любила читать в те редкие дни, что он заезжал в гости: читали, в основном, Мелвилла и Готорна и обменивались множеством мыслей насчет их творчества. Правда, с тех пор, как мне минуло шестнадцать, мама стала относиться с подозрением к таким посиделкам с мужчиной. А мне тогда смешно так с этого было: Лабёф сбыл старше меня на целых двадцать лет, буквально в отцы мне годится. И сам при нашем знакомстве говорил, что считает меня некрасивой. Какие могли быть страхи?

Я прошу прощения, что постоянно отвлекаюсь от нити основного рассказа. Мне показалось важным рассказать, почему именно Лабёфу я доверилась в нелегкий период после смерти мистера Дэггетта. Грустно прозвучит, но больше было некому.

И Лабёф приехал.

Стоило ему сойти со своей маленькой аппалузы Элли, звякнув своими невыносимыми тяжелыми шпорами, как во мне что-то сломалось. Завидев его, расплакалась, как дитя малое, подбежала, и на шее у него повисла. Техасец замер было в шоке, а затем обнял меня в ответ, крепко-крепко, так, как даже папа меня не обнимал.

— Несносная девчонка, — добродушно проворчал он, погладив меня рукой, облаченной в перчатку из оленьей кожи, по голове, — Что же ты раньше обо всех проблемах не написала? Совсем извела себя, посмотри! — и он окинул меня показательным взглядом, будто бы я могла со стороны понять, как именно я себя извела.

— Всё в порядке, — попыталась оправдаться я, позорно шмыгнув носом. — Так, просто накопилось...

— Понял тебя, бывает, — техасец ободряюще похлопал меня по спине, прежде чем отстраниться. — Ну что, не против, если я повидаюсь с твоей матушкой? Пусть она и мне чуток дела расскажет.

Стоило Лабёфу приехать — все мы сразу ощутили себя чуток спокойнее. Ещё бы, когда рядом техасский рейнджер с тяжелым «Шарпсом», кажется, что не страшна никакая невзгода. И вечером того же дня он позвал меня прокатиться с ним на Элли прокатиться по окрестностям — и я с удовольствием согласилась. Мама тогда тоже странно на меня посмотрела, но я рукой махнула. А на лошадках я давно тогда не каталась — опасалась немножко за нерабочую левую руку.

Я хотела сесть сзади, но Лабёф предложил мне сесть в седло спереди — и я согласилась. Только в тот момент, когда техасский рейнджер забрался сзади почувствовала странное волнение — мы сели на Элли точь-в-точь как какой-то рыцарь и его прекрасная дама на рисунке средневекового гобелена из книг об искусстве. Подумала, что это глупость — а потом Элли пошла легкой рысью, и моя спина нет-нет на откидывалась на широкую грудь техасца, а бока постоянно чувствовали правящие поводьями руки. Ещё и шея словно специально ловила тепло чужого дыхания, и возникло странное желание почувствовать на уязвимой открытой коже щекотанье его пышных усов. Странные ощущения, и будто бы совершенно новые — но тело диктовало их с такой легкостью, будто знало их наизусть. Но я решила не предавать этому значения.

— У тебя здесь красиво, — слышу я негромкой голос за спиной.

— Это правда. Любили здесь ещё с папой кататься. А Виктория все также лошадей боится.

— Может, мне стоило взять с собой её? — вопрос техасца прозвучал так, будто мужчина хотел меня поддразнить, но я не поддалась на провокацию, тем более тогда, когда совершенно не разбиралась в её природе.

— В другой раз.

Виктории шестнадцать. Интересно, её мама тоже не будет хотеть отпускать с Лабёфом, или это странное опасение касается только меня?

Проехали милю, другую, затем решили сесть и посидеть на одной небольшой полянке с видом на закат. Лабёф вздохнул, присел, снял с головы широкополую шляпу, продемонстрировав, что за шесть лет уж научился зачесывать непокорный вихор, а ещё то, что в его волосах стало больше отблесков ранней седины. Последовав примеру друга, я также села на траву, рядышком, так, что наши локти соприкасались друг с другом.

— Мне жаль, что мистер Дэггетт умер, — негромко произнес техасец. — Знаю, я это сказал тебе не единожды, ещё в письмах. Просто решил сказать это ещё раз.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я. И вдруг, само как-то так получилось, опустила голову Лабёфу на плечо — тепло другого человека показалось мне жизненно необходимым, чтобы опять не расклеиться. Но стоило только подумать о том, как начать говорить о наболевшем, как остановиться у меня уже не удалось. — Странно это признавать, но я почувствовала, что мы с семьей без его поддержки стали совершенно беззащитны.

— Отчего же? — удивился тот.

— Раньше у вдовы с тремя детьми была незыблемая опора — человек закона. Такая была и у меня, и любили, конечно, Дэггетта мы не только за это, он невероятно помог нам справиться с потерей папы, и вообще человек был честный, добрый, богобоязненный. А теперь его нет, и, честно говоря, я теперь далеко не всегда знаю, как поступить правильно. Потому что даже если мои требования совершенно законны — смотреть на это будут сквозь пальцы.

— Почему?

— Вероятно, потому что я незамужняя девушка двадцати лет, за которой теперь нет ни отца, ни адвоката, ни грозного судебного исполнителя, — с горечью озвучила я неприятную правду. — Такое ощущение, что теперь, когда за мной нет мужчины, меня все перестали слушать, и я не в состоянии обезопасить семью, как бы не старалась, и все потому, что ношу корсет и юбку. И никому не важно, что ещё я умело езжу верхом и умею обращаться с оружием.

— Всё настолько серьезно?

— Боюсь, что так, — и я решаю поделиться с Лабёфом переживаниями по поводу погонщиков, переселенцев и возможного влияния на мою семью.

— Ты забыла, что у тебя есть я.

— Вы, мистер Лабёф? Вы большую часть времени проводите, рыская по следам опасных преступников, сбежавших из вашего штата Одинокой Звезды. У вас нет времени на то, чтобы страховать семейку фермеров из Арканзаса, — я не удержалась и с наслаждением прикрыла глаза, почувствовав, как уверенная рука рейнджера приобняла меня за плечи. Так, словно невзначай.

— И тем не менее, я не беспомощен. Хочешь, я разыщу Когберна? Он сейчас в Техасе, так что для меня это не составит труда. Он мигом разгонит от вас всех недоброжелателей. А пока я нахожусь здесь, вы все под моей защитой. Пусть только попробует кто слово пикнет!

— А вы все так же самоуверенны, господин техасский рейнджер, — и в словах моих не было ни капли упрека.

И в тот момент, прикрыв глаза, я почувствовала на себе его взгляд — такой, какого ещё не чувствовала. Призывающий, жгучий и... желающий? Он отозвался моим внутренним ощущениям какой-то неясной вспышкой, и только тогда я поняла — кажется, мама беспокоилась не случайно.

Это правда.

Я стала нравиться Лабёфу как женщина. Не знаю, в какой момент он перестал видеть во мне ту девчонку, что увязалась за ним и Когберном в индейские земли, и начал видеть меня так, как сейчас, но могу точно сказать, что, кажется, тон его писем сменился где-то год назад. Значит, примерно тогда, когда мне было девятнадцать, но точный момент вам назвать смог бы только он.

Тогда мне было не до этих дурацких мыслей, поэтому осознание это я быстро отпустила. Были дела и поважнее. Лабёф побыл с нами ещё немного и отбыл в Техас, на очередной контракт.

Ох, если бы он задержался ещё немного!

Ведь случилось ещё одно несчастье. Главное. Навсегда перевернувшее нашу жизнь на «до» и «после». Вероятно, даже сильнее, чем гибель папы.

Округ Йелл и фермы в его окрестностях охватил страшный пожар. Погибли посевы, животные, лошади, даже люди. Сгорели семьи Петерсонов и Хорнов. Прямо все: и женщины, и дети, и отцы. Упокой Господь их души.

И сгорел наш дом. Сами мы смогли спастись, но не осталось ничего — ни собственноручно сшитых Викторией кукол, не резных лошадок Фрэнка, выточенных для него отцом, ни маминых любимых платьев, ни моих любимых книг, даже старой Библии. Даже папин старый конфедератский мундир, который мне с детства всегда так нравилось разглядывать, погиб в огне. Мне даже снилось потом ночами, как тлеет и исчезает в огне родная, благородная серая ткань. Я смогла спасти только важнейшие документы и некоторую сумму денег — и для этого пришлось заскочить в дом и неприятно наглотаться дыма. Слава Богу — не критически, но мне показалось, что мама была на грани того, чтобы влепить мне пощечину за риск. Но никакие переживание ни шли в каком сравнении с тем, что мы все лишились дома и ранее щедрого титула земли. Все превратилось в пепел.

О причинах пожара разные слухи ходили. Но когда мы, обескровленные, вместе в другими выжившими приехали в Дарданелл, ближайший от нас город в Арканзасе, большинство из нас все больше укоренялось в мысли, что пожар устроили скотоводы. У меня даже было подозрение на одно конкретное имя, правда, мама насчет этого ничего не хотела слышать.

Зато тетя Мейбл Хилл, папина кузина, завладевшая после смерти третьего мужа небольшой гостиницей, в которой любезно нас приютила — была не прочь прислушаться и поддержать мою версию.

— На твоем месте, завидев этого Пауэлла, я бы с места шмальнула его из старого «драгуна» Фрэнка! — с чувством заявила она.

Отцовский кольт мне тоже спасти удалось, за что я услышала немало упреков, но, как бы мне не хотелось последовать совету тёти Мейбл, на виселицу за убийство мне хотелось ещё меньше, поэтому я чудом удержалась от искушения направить ствол Сэму Пауэллу прямо в лоб, когда проклятый погонщик примчался нас проведать. И всё же о том, как я и моя семья ему здесь не рады, высказалась прямо и бесцеремонно, позволив себе всё-таки опустить ненавязчиво руку на рамку кольта.

Пауэлл лишь всплеснул руками:

— Бог с тобой, ты, несносная бестия! Да какая у нас, скотоводов, может быть выгода сжигать целые поля и фермы? Выгоды ноль! Не приходило в голову, что в пожаре могут оказаться виноваты банальные пьяные придурки, не уследившие за костром? Спроси приставов и узнаешь, что помимо других погибших, было найдено ещё три обгоревших трупа в полях. Вероятно — они виновники ваших несчастий!

Звучало логично, хотя Сэму я тогда так и не поверила. Но удивить этому типу меня все-таки пришлось, когда он не оставил своих ухаживаний за моей мамой даже сейчас, когда у нас не осталось ни земли, ни крова. А ещё — когда выяснилось, что он скопил приличную сумму на перегоне больших стад и может позволить себе купить дом и участок земли недалеко от Дарданелла, где пожар не прошелся.

Почему-то именно здесь, хотя мог бы уехать в любой штат. Его выбор пал на Арканзас.

Его выбор пал на мою маму, которой месяцем позже после случившихся несчастий он сделал предложение.

Сердце мое провалилось в какую-то непроглядную бездну. Я окончательно перестала понимать, что происходит вокруг. Виктория и Фрэнк обрадовались — Сэм им казался симпатичным, и они просияли от мысли о новом доме. А мне покой все не приходил.

Неужели вот так просто тот, кто казался причиной несчастий, станет спасением от них?.. Или так все и было задумано? Я пыталась убедить себя в том, что мои опасения — лишь додумки. Пыталась добраться до корней боли, терзающей меня. И потом нашла: буквально за считанные дни Сэм Пауэлл, человек, который, я знаю, папе ни за что бы не понравился, которому семью бы свою он не доверил, занял его место.

У Сэма не было никакой деловой хватки, он любил выпить, хоть и, как он признавался, не сильно. Криво улыбался, кожа его была усыпана ранними морщинами. Не ходил в церковь, хоть и пообещал маме, что будет. Всё, что у него для нас было, это лишь дом и деньги, а семья строится из чего-то гораздо большего. Мама даже почти не знает его. У неё просто нет выбора.

Замужество — вот единственное спасение для женщины в нашем мире. Без него она может выживать или как блудница, или как учительница, или как прачка на швейном предприятии, и редко везет некоторым вдовам, как тете Мейбл. Иного пути нет.

Ещё больше падает мое сердце, когда Сэм однажды обращается ко мне:

— Ни о чем не переживай, Мэтти. Я знаю пару славных парней, которым ты понравишься. Тоже за словом в карман не лезут.

И ухмыльнулся. Гаденько.

Я едва не припомнила несколько отборных ругательств, услышанных в походе от Задиры Когберна, удержалась с огромным трудом. И с ещё большим ужасом осознала, что Сэм Пауэлл, как будущий отчим, сможет распоряжаться и моей судьбой. Я могу противиться. Могу долго. Но смогу ли вообще жить с этим чужим человеком в одном доме и вечно спорить с тем, кто будет принимать ключевые решения по поводу нашей семьи? Как дорого мне и всем нам придется заплатить за эту доброту?

— Ты накручиваешь себя, моя дорогая, — пытается меня успокоить мама. — Сэм — хороший человек, и он хочет позаботиться о нас. Прекрасно ко всем вам относится. Только ты настойчиво продолжаешь видеть в нем врага, когда он ничего тебе плохого не сделал.

— Бесплатный сыр — только в мышеловке, — сердито отрезала я.

— Это не ловушка, — сокрушенно покачала головой мама. — Сэм любит меня. А я его.

Такого поворота разговора я никак не ожидала, и взвилась совершенно в нетипичной, несдержанной, и неприемлемой для дочери форме:

— Любит? — зашипела я. — Думаю, он любит те деньги, что мне удалось спасти! Деньги, принадлежащие нам! Ох, был бы жив мистер Дэггетт, он бы мигом вывел его на чистую воду!

«Любовь»! Скажет ещё.

— Побойся Бога, дочь моя, — испугалась мама. — Неужели ты не хочешь, чтобы мы перебивались у Мейбл вечность? Чтобы Фрэнку пришлось идти на грязную работу и начинать всё то, что делали ещё родители твоего отца — заново? А что придется мне, тебе, Виктории?

— Придется добиться всего собственными силами, — самоуверенно заявила я. — Многие впадали в ситуации и хуже, и не шли в зависимое положение от сомнительных благодетелей, которых едва знали. Мы сможем прорваться без него.

— Неужели ты совершенно меня не слышишь? — с горечью и бессилием посмотрела на меня мама. — Я верю этому человеку и хочу быть с ним. Хотят и твои брат и сестра. Неужели ты не желаешь нам счастья?

— Именно этого я и желаю, и прошу не соглашаться на это предложение. Мы сможем прорваться сами.

— Не слушай её, мама! — неожиданно взвизгнула, оказывается, подслушивающая нас всё это время, шестнадцатилетняя Виктория. — Она так артачится не из-за нас! Просто дядя Сэм сказал, что подыщет ей жениха, вот она так и взвилась! Ей плевать на то, как мы будем жить!

— Виктория!

— Что за чушь ты несешь? — не поверила своим ушам я. Неужели сестра и правда подумала о том, что я не могу позволить им уехать в предлагаемый кров из-за таких эгоистичных побуждений? — Как одно перекрывает другое?

— А так! — топнула ножкой Виктория, окинув меня взглядом, полным несвойственным для этой ещё недавно жизнерадостной девочки, злобой. — Хочешь, чтобы мы шли работать прачками, жалованья которых не хватает, чтобы свести концы с концами? Чтобы Фрэнк с детства пошел делать черную работу у жестоких людей? Ты совсем свихнулась на том, что Сэм якобы может нам навредить тогда, когда он делает для нас только хорошее, а ты думаешь только о себе! Ты не можешь простить то, что он нас любит, а мы его!

— Дочка, пожалуйста, перестань! — взмолилась мама, но в голосе её не хватало должной уверенности. И я с ужасом осознала, что хоть мама, исполняя свою роль, и желала между нами примирения, в глубине души она была согласна с Викторией. Увидела по взгляду.

— А я нет? — каюсь, по-настоящему вскричала я. — Я вас не люблю? Я едва не погибла, пока мстила за нашего отца, а вы грелись дома в теплых постелях; я даже не смогла приехать на его похороны, потому что решала вопросы, без которых наша семья не смогла бы нормально жить! Я вошла в чертов горячий дом, чтобы спасти деньги и документы...

— И кольт! — давясь слезами, вскричала Виктория, а мама, прекратив попытки прекратить ссору, просто в отчаянии зажала уши. — И никто тебя не просил тогда ехать в индейские земли, все умоляли тебя вернуться, чтобы ты была с семьей! Чуть не умерли от беспокойства, когда тебя едва не убил змеиный укус! Никто не просил тебя заходить в горящий дом, чтобы спасти деньги, документы и проклятый отцовский кольт! Ты делала это не ради нас! Ты делала это только ради себя, потому что любишь только себя!

Мама испуганно ахнула и отшатнулась к стене — кажется, в этот раз в шоке оказалась и она. Виктория, заплаканная, злая, растрепанная, смотрела прямо на меня, и, кажется, вообще не жалела о том, что только что. А у меня словно все чувства внутри выстыли.

Вот, значит, как они это всё видят? Что я это всё сделала только ради себя?

— Я вас услышала, — спокойно ответила я, прежде чем повернуться к двери и отправиться в свою комнату. — Доброй ночи. Решайте, как знаете.

Никто из них не попытался меня окликнуть и остановить.

Я долго лежала на постели в раздумьях. Обвинение было совершенно несправедливым — всё, что я делала, было ради них. И все же почему-то они считали иначе. Будут считать так и впредь. И не позволят мне защищать их от влияния Сэма, когда мы переедем в его дом.

Одна эта мысль вызвала мурашки. Ну нет. Пусть делают, что хотят, я с ним в одном доме жить не стану. Найду способ помочь семье извне.

Как? Прачкой? Учительницей? Их жалованье крайне мало.

И... как помочь тем, кто в моей помощи не нуждается? Семья дала мне это четко понять.

Сердцу очень хотелось заныть от горьких слов младшей сестры, но я не позволила. Позволю, и опять расплачусь, как маленькая, а надо не плакать, а думать. И не об обидах каких-то, а о реальных проблемах.

Нужно с кем-то поговорить.

Успокоившись, я встала и написала письмо Лабёфу. Надеюсь, он не сочтет меня навязчивой.

* * *

Техасский рейнджер приехал даже раньше, чем я его ожидала — оказалось, что он прослышал о пожаре в нашем округе ещё по пути в Техас, и тут же повернул обратно, не дождавшись моего письма. Но я рада была увидеть его так скоро, и при первом разговоре один на один позволила себе выложить ему всю ситуацию без прикрас, умолчав только о личном конфликте с мамой и сестрой и об их жестких словах. Нечего мужчине голову морочить такими глупостями.

— Может, этот тип не так уж и плох, — осторожно проговорил Лабёф, поджигая трубку. Я возражать не стала, если он сможет помочь — пусть курит на здоровье. — Сумел скопить денег, не потратил ни на покер, ни на женщин, ни на ещё какие-то сомнительные вклады.

— Это не показатель добропорядочности, он выпивает, и довольно много, — возразила я. — И насчет покера не была бы так уверена. Кажется, я видела у него пару фишек. И погонщики плохо представляют, как вести хозяйство на месте — боюсь, моей семье с ним придется несладко.

— Неизбежны любые трудности, раз уж случилось такое несчастье, — развел руками техасец. — Я понимаю твою тревогу, но мне кажется, ты слишком себя накрутила, а отступить не можешь из принципа, потому что Мэтти Росс никогда не отступает от своего.

Я тут же вспыхнула:

— Ты тоже считаешь, что я думаю только о себе!?

Техасец округлил глаза и едва не подавился дымом:

— Я этого не говорил, — и посмотрел на меня: пронизывающе, внимательно, я не смогу описать этот взгляд, могу лишь сказать, что от него мне почему-то снова захотелось заплакать: — Мэтти...

Я поняла, что сдала себя с потрохами. И, присев на стул напротив в комнатушке, тетей Мейбл мне выделенной, решила побольше поделиться с техасцем чувствами:

— Я готова на всё, чтобы моя семья снова зажила, как раньше. Готова пойти на низкооплачиваемую работу и затянуть пояс туго-туго. А они готовы просто сходу уйти жить к человеку, которого едва знают, который отличился только тем, что смог, помимо быков, накинуть лассо и на сердце моей мамы, даже не попытавшись рассмотреть другие пути. А они считают меня эгоисткой.

— Если твои мама и брат с сестрой этого хотят — то убеждать их в обратном, только портить отношения с ними, — неожиданно мудро заметил Лабёф, пожав плечами. — Я знаю, что ты хочешь так лучше. Что ты хочешь стоять на своем. Понимаю прекрасно, и нисколько не осуждаю.

— Спасибо, и... да, хочу. Я не могу представить себе жизнь, в которой место нашей главы семьи займет совершенно чужой человек и будет творить её будущее по своему усмотрению — а мне и против ничего нельзя сказать, и по закону, коль умер мистер Дэггетт, и чисто внутри семьи, потому что мама и дети на его стороне, — с горечью призналась я. — Я не могу их бросить, но и не могу оставить всё так, как есть.

Лабёф стянул с руки кожаную перчатку и неожиданно положил свою ладонь поверх моей. Тяжелую, мозолистую, но невероятно теплую, и это тепло хлынуло успокаивающим потоком мне во все нервные окончания. Непередаваемые ощущения.

— Ты не думала посмотреть на это с другой стороны? Твоя семья хочет выбрать ту жизнь, которую хочет она. Ты против. Но тебе не обязательно мириться с их выбором. Ты просто... можешь найти свой путь. Который понравится тебе.

— Какой? — горько усмехаюсь я. — Я и так думаю об этом постоянно. Но свободных вакансий учительницы в Дарданелле и ближлежащих местах сейчас нет, а шитье на предприятии было моим последним вариантом, хотя, кажется, становится единственным. И почти невозможным, из-за... — и я показываю ему то, как плохо слушается меня кисть левой руки. Вообще неутешительный прогноз.

— Есть и иной путь. Если бы ты удачно вышла замуж за человека, который тебя уважает, ты смогла бы просто построить свою жизнь, которая тебя устраивает, — взгляд у него стал совсем странный, и сейчас я могу сказать, что уже тогда почувствовала, к чему всё идет, просто не признала.

— Замуж? — рассмеялась я. — За кого? О, Сэм уже заводил разговор об этом. Наверняка уже подыскивает партию, чтобы поскорее от меня избавиться!

— И ты можешь в этом его опередить.

— Что?..

— О, Боже, — рассмеялся Лабёф. — Не так я представлял себе этот разговор...

То, что Лабёф предложил мне следом, сначала вызвало в своей души огромный протест. Я вообще не планировала тратить время на подобные дурачества. И... признаться честно, не рассматривала наши отношения в подобном ключе. Лабёф, к его чести, не ожидал от меня никакого взрыва эмоций и прекрасно понимал мое замешательство, поэтому просто попросил не спешить с ответом и подумать:

— Я знаю, как это для тебя неожиданно, — глубоко вздохнул он, и только тогда я заметила, как дрожали его руки. Это невозможно, но похоже, что мой тщеславный техасский рейнджер ужасно нервничал. А я ещё удивилась тогда его спокойствию, потому что характер у техасцев довольно взрывной: — И не прошу тебя давать ответ сразу. Знаю, какого ты мнения об этом статусе. Но считаю должным прояснить самое главное: я ни ищу себе не личную обслугу, ни тень для своего авторитета, никогда не подниму на тебя руку, не выскажу неуважения и всегда буду готов выслушать. Так же, как сейчас. Подумай, хорошо?..

— Почему... ты предложил мне это? — растерянно пролепетала я.

В глазах Лабёфа сверкнул теплых огонек, а губы тронула легкая нежная улыбка, какой я у него ещё не разу не видела:

— Ты можешь над этим смеяться, но я уже давно люблю тебя, Мэтти Росс.

Весь оставшийся вечер я провела в глубоких раздумьях. Не принять предложение Лабёфа логично — у меня полно дел, я боюсь оставлять семью, и мне всегда претила сама мысль о замужестве, в котором большинство женщин в случае отсутствия любви становятся просто функцией.

Лабёф сказал, что любит меня. И у меня не было оснований ему не верить.

Я задумалась о своих чувствах.

Тепло, которое я чувствовала от его прикосновений. Странное цветущее чувство, клокотавшее в груди, когда он был рядом. Я никогда не была большой мечтательницей. Не ждала большой любви — любовь была у мамы с папой, но не такая, о какой пишут в книгах — просто спокойная, уважительная и стабильная. Папа всегда берег маму от всех волнений. Если подумать — не такая уж и сложная задача, Лабёф делал для меня то же самое. И в перспективе я задумалась, что могу сделать то же самое и для него — поддерживать, ждать, слушать.

Моя семья упрекнула меня в том, что я думаю только о себе.

Возможно, именно сейчас самое время впервые это и сделать.

Не всем в исключительных обстоятельствах есть возможность выбрать тот вариант, который их полностью устраивает, порой просто нужно поступить правильно и выбрать то, что предполагает меньшее зло. Возможно, этим руководствовалась мама, и тогда я почти могу её понять. Да, один выбор может изменить всю жизнь. Он может быть поспешным, но всё же я хорошо всё обдумала.

Сэм Пауэлл не будет распоряжаться моей жизнью. А мне не придется идти заниматься тяжелой низкооплачиваемой работой и не придется навязывать своей, как оказалось, уставшей от меня семье, свой взгляд на то, что верно и не верно.

Возможно, поступок этот можно назвать эгоистичным, но я выбрала себя, и перспектива удачного замужества тут внезапно оказалась очень кстати.

Я решила принять предложение Лабёфа стать его женой и уехать в Техас. Сердце мое, было, защемила мысль о том, как больно мне будет покидать родные края, но потом я вспомнила, что их больше нет. Огонь всё уничтожил. Дороги в прошлое нет.

Я незамедлительно сообщила о своем решении семье, и, неожиданно, встретила протест:

— Техас? Лабёф? — ужаснулась мама. — Я знала, что техасец стал недавно так виться за тобой не просто так!

Было что-то смешное в том, как возмущение мамы моим выбором отзеркаливало мое собственное по поводу её.

— Я так решила. Выйду замуж за мистера Лабёфа.

— Мэтти, — взмолилась она, крепко сжав мои руки в своих. — Прошу тебя, не принимай таких решений после пыла ссор. Виктория сама не знает, что говорит.

Зато я прекрасно знаю, что ты с ней согласна.

— Думаешь, я делаю это вам назло?

— Я этого боюсь.

— Нет, — твердо ответила я. — Всё намного проще. Я поняла, что если вы можете решить, как путь будет для вас более счастливым и нужным, то могу и я. Я не останусь в Арканзасе и не останусь жить с Сэмом Пауэллом, — кому-то моя паранойя может показаться смешной, но я нутром чуяла, что погонщик все-таки мог быть связан с тем ужасным пожаром. — И я выйду замуж за мистера Лабёфа. Он единственный мужчина, который хорошо знает, на что я способна и чего я могу хотеть от жизни. Или он, или никто.

— Мэтти... Он старше тебя на целых двадцать лет! Будь жив Фрэнк, поверь, ему бы это не понравилось.

— Может быть. Но я думаю, он смог бы понять и меня, и Лабёфа. Так или иначе, мое решение окончательно. Ты, конечно, можешь мне это запретить, но ты прекрасно знаешь, что я от своего не отступаюсь.

На том и закончили, хоть маме это страшно и не понравилось. А мне нужно было объясниться с Лабёфом, и нашла я его в ближайшей конюшне, расчёсывающего гриву своей верной аппалузе Элли.

— Мой ответ — да, — без предисловий сказала я ему в спину.

Он обернулся. Не улыбнулся губами — но его лицо озарило такое счастье, какое в нынешнее время на лицах людей увидеть можно было нечасто. Отложил лошадиный гребень, повернулся в мою сторону, шумно звякнув своими ужасными шпорами. Медленно подошел. Я осталась стоять неподвижно, но по всему телу от его взгляда вновь побежали мурашки. Что же это такое?

— Ты только что сделала меня самым счастливым человеком на свете, — шепотом произнес техасец, встав прямо передо мной. Мы с ним были почти одного роста, меня в Йелле считали одной из самых высоких девушек, но техасец все равно был гораздо крупнее за счет крепкого коренастого телосложения, поэтому я почувствовала с его стороны невольное физическое подавление. К счастью, недостаточное, чтобы заволноваться. Глаза его смотрели прямо в мои, и в этих голубых омутах плескалось что-то глубокое, невысказанное, но очень теплое. Я невольно улыбнулась, а Лабёф тут улыбнулся мне в ответ. Мужчина ласково взял мою руку в свою: — Могу ли я поцеловать тебя?

Я просто кивнула. Я только что приняла его предложение руки и сердца, что может быть логичнее?

Это был мой первый поцелуй с ним и первый поцелуй с мужчиной в принципе — и он вышел аккуратным, мягким и теплым: просто чужие губы слегка надавили на мои, а я в ответ. Забавно пощекотали мои губы и нос его пышные усы, но на этом, в принципе, всё и закончилось.

Хотя, на самом деле нет, это было лишь началом.

Мы поженились двумя днями позже, в ближайшей пресвитерианской церкви. Мама моя совсем волновалась, даже плакала. Пришлось вытерпеть присутствие Сэма — позвать его, по мнению Лабёфа, как будущего члена семьи, было хорошим тоном и знаком примирения. И я почувствовала в этот момент странную уверенность, кажется, то решение, что я приняла чисто для себя, сможет быть полезным и всей моей семьи, Сэм тысячу раз подумает, прежде чем выкинуть какую-то глупость, сейчас-то, когда мужем дочери его будущей жены стал грозный техасский рейнджер с «Шарпсом» наперевес.

Мэттлин Росс стала Мэттлин Лабёф. Женой Эверетта Л. Лабёфа. Новая страница моей жизни.

Закреплять брак мы тогда не стали, не было ни времени, ни возможности, ни места — мистер Лабёф почти сразу же уехал, чтобы немного подготовить свой дом в округе Рэндолл, на севере Техаса, на самом «выступе», к семейной жизни. Между нами этот разговор прошел лишь вскользь, но, когда я собирала вещи, в это дело поспешила вставить свое слово вездесущая тетя Мейбл:

— Ты своему техасцу спуску не давай, — строго напутствовала женщина. — Брак и так удовольствие только для мужчин, женщина выполняет свой долг. Но такие мужчины, как он, провели слишком много времени в пути и в быстрых удовольствиях с падшими женщинами, чтобы вспоминать о том, как вести себя следует, а как нет.

Я недоуменно изогнула бровь на такое заявление, а тетя Мейбл продолжила.

— Проводя больше времени на лошади, чем дома, такие и женщин хотят объезжать также, и предлагают всякую грязь. Но ты ему этого не позволяй. Ты не скот, ты жена, и вашему союзу сам Бог свидетель.

— Лабёф уважает меня, — гордо возразила я. — И я уж смогу разобраться, что к чему.

Супружеский долг так супружеский долг. Я имела представление о том, как это делается, не маленькая. И маме сказала то же самое, когда она робко предложила об этом поговорить.

Понимаю, на что пошла. И Лабёфу я могу это позволить. Я к своему слову отношусь ответственно.

Перед самым отъездом техасца я решила всё-таки не уезжать раньше, чем выйдет замуж мама, так, чтобы та не думала, что я её бросаю. И свадьбу эту запомнила хорошо — прямая противоположность тому, как прошла моя собственная техасца, Сэм позвал своих дружков, пили гуляли, распевали дурацкие песни, даже маленькому Фрэнку виски попробовать дали — я чуть скандал не учинила. И в сердцах все равно ушла раньше, чем все закончилось: нужно было постепенно собирать свои немногочисленные пожитки, стараясь не думать, что на этом нелепом празднестве моя мама выглядела куда счастливее, чем я неделей ранее, когда заключала собственный брак.

Наконец, к началу осени я покинула родной округ Йелл и отправилась навстречу совершенно новой жизни, в качестве замужней женщины. На душе моей было неспокойно, но я не жалела.

Что будет дальше — Богу виднее.