Узнал сегодня о существовании произведения Гермия (Герма, Ерма) "Пастырь", настолько популярного у христиан второго века, что иногда его ошибочно ставили наравне с Евангелиями и читали в церквях. А потом его как-то совершенно позабыли - во всяком случае, я, хоть и вырос в верующей семье и даже ходил в детстве в воскресную школу, никогда о нем не слышал, и у других христианских авторов не встречал это имя. Что, в общем-то, и логично - когда я скачал его и прочитал, то обнаружил там видения и откровения наихудшего толка, в духе откровений Иоанна Богослова. Текст, при чтении которого уже не понимаешь, нужно ли смотреть на разговоры с ангелами или встречу с "огнедышащим зверем вроде кита" - как на аналог разговоров с Мудростью в каком-нибудь философском трактате, или же автор серьезно хочет убедить своих читателей в реальности этого опыта.

Подобный текст - и стиль повествования - не позволяет провести грань между "честным" видЕнием (неважно, будем мы рассматривать его как чудо, сумасшествие или галлюцинацию), фантазией и мифологией.

Видение - по логике вещей - должно быть смутным, ярким и двусмысленным, как сны (поскольку разумная часть сознания в этот момент ослаблена или отключена совсем). Следовательно, записанное видение - как и записанный наутро сон - это уже видение домысленное, прошедшее обработку дважды - на стадии осознания и на стадии изложения, а может быть, и трижды - на стадии литературной отделки и редактирования. То есть даже в случае с видением или галлюцинацией человек подключает к делу фантазию, сознательную часть своего разума и всю систему образов и выражений, которыми он обычно пользуется - но результат все ещё выдаётся изначальный и "сырой" продукт, то есть "видение-как-оно-есть".

Потом - легко представить себе случай, когда человеку просто хочется убедить остальных - а под конец и самого себя - что он действительно является носителем какого-то божественного откровения. То есть он знает, что в жизни не видел ангелов, не слышал голосов с небес и прочее тому подобное, но ему так хочется убедить других, что он их видел, что он совершенно заглушает в себе мысли о вранье и о неблагочестии.

И, наконец, есть ещё мифопоэтический подход, когда человек пользуется образами, как наиболее естественной - и вообще единственно возможной - формой передачи смысла. Но тут есть серьезная проблема восприятия. Если философ пишет, что Мудрость предстала перед ним в облике прекрасной и величественной женщины, ему, в общем, не надо уточнять, что весь дальнейший разговор - литературная условность; никто не сочтет это видением. А вот в случае Данте Алигьери многие простодушные читатели и современники серьезно полагали, что автор на самом деле побывал в Аду - хотя художественная форма и само название "Комедии" как будто ясно говорят о том, что это - плод воображения и творчества, чисто литературное произведение. А уж религиозный проповедник и вероучитель вообще не может с чистой совестью позволить себе какую бы то ни было "художественность", потому что в этой области любой художественный образ не будет восприниматься, как художественный. Если проповедник и пророк говорит - "я видел...", подразумевается, что так оно и было. Не метафорически, а в самом прямом смысле слова.

Именно поэтому ни Откровение Иоанна Богослова, ни "Пастыря" Гермия, ни тот же Коран я не способен был читать без ощущения, что меня коробит от явного противоречия претензий на божественную истину - и абсолютно не божественного содержания. С Ветхим Заветом, несмотря на всю абсурдность, кровожадность и нелепость текста, примириться проще - он _настолько_ ветхий, что трудно применять к людям, составлявшим эти тексты, те же требования в смысле структуры их мышления - не факт, что они вообще были способны разделить видЕние, фантазию, сознательный обман и мифопоэтический язык. Чтобы возникла потребность в подобном разделении, нужно иметь гораздо более тонкую этику и представление об интеллектуальной честности, а для того, чтобы эту потребность удовлетворить - способность к категоризации, которая этим древним дикарям в шатрах была так же чужда, как мысль, что насиловать женщин - плохо.

Но с текстами, написанными значительно позже, эта отговорка уже не работает.

Правда, мне, как верующему человеку, всегда было странно, когда недоверием к (любым) священным текстам или возмущением их содержанием объясняли неверие в Бога. Это так же странно, как и свою веру в Бога обосновывать верой священным текстам. Когда мои коллеги-мусульмане делают что-то подобное, то это раздражает так же сильно, как и аргументы их противников. Потому что и те, и другие ставят телегу впереди лошади. Люди пишут религиозные тексты, потому что они верят в Бога - а не верят в Бога потому, что эти тексты существуют. Если способности к религиозной вере в человеке сводятся к способности принимать или же не принимать на веру некое священное писание, то обсуждать его религиозность или его атеизм так же нелепо, как философские взгляды устрицы.