Сокровище за океаном (гет)

Над Корлингом занялся ранний апрельский рассвет. Небо было так прозрачно, а легкий ветер так свеж, словно и не существовало фабрик, загрязнявших воздух. И вода Йельского канала и Мейсвотер, гладкая, как зеркало, казалась чистой, словно не принимала в себя все отбросы давно переполненного города. Сказать бы, что на улицах ни души... Но уже выбегали на улицу горничные, выходили первые рабочие, устало поправляя кепки. А вскоре и во многих спальнях господских домов стал раздаваться шорох шагов и плеск воды в умывальниках.

Не стал исключением и дом семейства Гиллан. Улицы только начали оживляться, когда миссис Гиллан вовсю советовалась с экономкой, а Эви Кор, воспитанница, встала из-за туалетного столика и оглядела свою прическу и платье. Она с детских лет привыкла обходиться во многом без помощи горничной, пусть с ее рассеянностью и неаккуратностью это было и непросто. И кто знает, возможно, скоро ей это могло пригодиться.

Едва поднявшись с постели, Эви распахнула окно. Теперь у нее оставалось несколько свободных минут, чтобы окинуть жадным взглядом чистое вольное небо, отметить все розовые и золотые оттенки рассвета в облаках и на стенах домов и флигелей, ощутить четкость силуэтов деревьев, не покрывшихся пока листвой, и птиц, с криком поднимающихся в небо.

Внимание Эви привлек протяжный свист. Она опустила глаза: Уильям, ее названый брат, стоял под окном в брюках, небрежно застегнутой рубашке и легкой обуви. Он всегда по утрам в саду занимался гимнастикой, разве что холодные зимние дни были исключением. И часто, часто на лице его появлялось это выражение, какое Эви готова была назвать золотым: выражение яркой, утренней, весенней радости.

— С днем рождения, сестренка! — крикнул он и послал поцелуй. Эви ответила тем же и ускользнула от окна, вернувшись в комнату. Да, только Уильям мог подговорить горничную поставить у кровати Эви подснежники, чтобы, проснувшись, она сразу увидела цветы.

Взяв три подснежника из букета и достав из комода заранее приготовленный сверток, Эви на цыпочках выскользнула в коридор. Конечно, Лукас, ее родной брат, был главным соней во всем доме, если не считать Мистера Миу, кота экономки, но Эви надеялась, он уже поднялся.

Так оно и было: брат с кислой миной сидел на краю постели в халате. Увидев сестру, недовольно сообщил:

— Еще пять минут назад ты могла меня разбудить. И кстати, лучше забери цветы назад: они быстро засохнут, я не люблю лишнего мусора в комнатах.

— Сьюзен уберет, — Эви чмокнула брата в лоб. — С днем рождения тебя. А ну-ка разверни, хочу видеть, как ты обрадуешься.

— Если обрадуюсь, — Лукас пожал плечами и разорвал обертку. Эви с любопытством следила за его лицом. Уголки губ дрогнули, глаза просветлели, черты на миг смягчились.

— Да, я знала, что тебе понравится.

— "Прецеденты в Скендии и Бергии"? Да, неплохой выбор. Остается пережить завтрак. Надеюсь, ни я, ни ты не подавимся монетками в каше. Уильям без этого никак не обойдется.

— Думаю, сегодня он проявит куда больше фантазии. Сегодня ведь не простой праздник.

— Да, но только для нас с тобой. Больше никого не касается, что мы уже совершеннолетние.

Эви знала о себе, что она человек нечуткий, иногда до черствости, но к голосу брата она слишком привыкла и различала множество его оттенков. Часто его голос был пропитан, как теперь, желчью и горечью — и она понимала, почему. Неопределенное положение в доме их благодетелей, которое почти не тяготило ее саму, Лукасу казалось унизительным и сильно его мучило.

Эви и Лукас жили в доме Гилланов, видимо, с очень раннего возраста — они и не помнили ни другого дома, ни другой семьи. По сравнению с тем, каким может быть положение воспитанников, им обоим очень повезло: сам мистер Гиллан не обращал на них внимания, но и не притеснял, миссис Гиллан окружала обоих поистине материнской заботой, а Уильям называл Лукаса и Эви не иначе, как своими братом и сестрой. Они ни в чем не знали недостатка, получили прекрасное образование и могли быть уверены, что в этом мире не одни. Но Лукас все-таки страдал. Его оскорбляло, что Уильяма послали в лучшую, куда более дорогую школу, что тот унаследует состояние и сможет жить, не трудясь. Но главное — ему было больно, что их могли попрекнуть и не раз попрекали. Не сами Гилланы, конечно, но гувернантка, некоторые из слуг, учителя и ребята в школе.

Именно в школе кто-то из одноклассников впервые назвал Лукаса бастардом. Им было тогда одиннадцать. Брат быстро разузнал, что значит это слово, и при встрече с Эви был подавлен.

— Очень боюсь, что это правда. Будь наши родители честными людьми, живи они в законном браке, наверняка миссис Гиллан первая назвала бы имена. И потом, обрати внимание, как она рассказывает о них. Якобы они умерли от тифа. Она не умеет врать, на лице все написано.

Эви пришлось признать, что это правда. Однако печаль брата показалась ей чрезмерной.

— Не вижу, о чем горевать. Мы живем лучше многих, Лукас. Миссис Гиллан и Уильям любят нас.

— Ты уверена? — он фыркнул. — Мы им чужие. Мы им не нужны и даже не можем потребовать любви, нам хлеб и кров дали из милости. Живем мы неплохо, но сколько еще продлится такая жизнь? И кем мы станем? Я — секретарь Уильяма, может, управляющий его поместьем, ты — гувернантка его детей... Вечные приживалы. Я не хочу зависеть от чужой прихоти всю жизнь, пытаться угодить, потому что ничего из себя не представляешь. Эви, давай поклянемся, что станем самостоятельными.

Эви поклялась, но не потому, что ее ужаснула перспектива нянчить детей Уильяма. Она и сама начинала ощущать в доме благодетелей странную тесноту, смутное желание расправить крылья.

Впрочем, миссис Гиллан, когда девушке исполнилось шестнадцать, очень мягко объяснила, что однажды им с братом так или иначе придется жить одним. Но к тому времени Эви поняла, чем хочет заниматься, и смотрела в будущее спокойно.

— Я станцую и спою, если мистер Гиллан вспомнит о нашем дне рождения, — шепнул Лукас сестре, когда они шли на завтрак. Видимо, он все же говорил недостаточно тихо, потому что тут же пошатнулся от дружеского хлопка по спине, и появившийся позади них Уильям воскликнул:

— Ловлю на слове!

— Эй, я пошутил! — возмутился Лукас. — И вообще, подслушивать некрасиво.

— Ну у тебя же день рождения, — подмигнул Уильям. — Особенный при этом. Стань я совершеннолетним, я бы устроил грандиозный фейерверк, залил бы пивом весь Корлинг и станцевал с дюжиной девиц разом, а ты...

— Ловлю тебя на слове, — хитро улыбнулся Лукас. — Тем более, тебе нетрудно будет все устроить.

— Так по рукам! — воскликнул Уильям. — Ты сейчас танцуешь и поешь, а я через три года...

— Большой срок, — заметила Эви. — Кроме того, ты забыл условие, о котором говорил Лукас. Если мистер Гиллан вспомнит про нас.

— Надеюсь, ты понимаешь, — подхватил Лукас, — что с твоей стороны будет бесчестно напоминать ему?

Так втроем они и вошли в столовую, где мистер и миссис Гиллан уже ждали их.

Эви всегда нравилось наблюдать за своими благодетелями: ее завораживал контраст. Как бы ни был одет мистер Гиллан, казалось, что он в черном, и матовая белизна его лица только оттеняла ночную тьму, окутывавшую его рослую, крепкую фигуру. "Черный айсберг", — так Эви называла его про себя. Айсбергов она никогда не видела, но ей невольно представлялось что-то, похожее на мистера Гиллана.

Его жена, наоборот, всегда была полна жизни и теплого света, от нее веяло весной. В ней все было необыкновенно живым, человеческим... Нет, пожалуй, выше. Миссис Гиллан напоминала Эви языческую богиню семейного очага, как Уильям напоминал юного бога Солнца.

Завтрак проходил, как обычно, в молчании. К моменту, когда подали кофе, Лукас и Уильям успели устроить неповторимую дуэль взглядов, за которой миссис Гиллан наблюдала с явным недоумением. И тут внезапно мистер Гиллан обратился к ней.

— Скажи, Дженнифер, ведь сегодня у Лукаса и Эванджелины день рождения?

Выражение лица Лукаса было бесценно, Эви даже не смогла бы разложить его на оттенки. Зато Уильям искренне торжествовал. То есть торжествовал больше, чем обычно. Сама она потупилась, чтобы скрыть улыбку: вечное препирательство Уильяма и Лукаса ее очень забавляло, ведь на самом деле они были сильно друг к другу привязаны.

Между тем миссис Гиллан ответила мужу:

— Да, дорогой, ты прав.

Он кивнул и погрузился в молчание, потом продолжил:

— В таком случае завтра утром они оба проедут со мной к мистеру Джаверу, нотариусу. Он хотел бы им кое-что сказать.

Уильям с его шутками на время был забыт. Брат и сестра, охваченные внезапным волнением, переглянулись друг с другом, ясно понимая, о чем думали оба.

"У мистера Гиллана нет никаких дел, связанных с нами. Он не мог бы сделать нам подарок. Неужели завтра мы что-то узнаем о нашем прошлом, о родителях?" Но задавать вопросы мистеру Гиллану они не привыкли. Лишь в коридоре, схватив сестру за руку, Лукас прошептал:

— Попробуй расспросить миссис Гиллан. Может, она знает что-нибудь.

Эви едва успела кивнуть, и тут Уильям увлек их обоих в гостиную.

— Ты забыл про наше пари! Ну-ка, тем более, что есть повод для веселья — завтра ты получишь наследство!

— Какое наследство? — спросили Лукас. — От кого?

— У нас ведь нет родственников, — добавила Эви. — Никого, о ком мы знаем.

— Значит, есть те, о ком не знаете. Я давно слышал, как родители обсуждали между собой, что вам полагается какое-то наследство. Да что же вы даже не радуетесь?

— Для нас это слишком много значит, — ответил Лукас. — Так что извини, хоть я проиграл пари, но спою и станцую немного позднее. Сейчас я не в состоянии.

— Нет проблем, — Уильям снова хлопнул его по плечу. — Станцуешь на вечеринке у моих друзей. Не забудь, сегодня ты не отвертишься от попойки! Эви я бы тоже взял, но она приличная девушка.

— То есть хочешь, чтобы я унизился перед твоими друзьями? — сморщился Лукас. — Знаешь, это лишнее. Ты и так победитель, как и всегда, и во всем. Хотя не уверен, что тебе стоит завидовать.

Уильям закатил глаза:

— Да, ты говорил: человек, который не был проигравшим, ненадежен.

— Да, проигравшим, отвергнутым, бессильным. Кого не отталкивали, не отнимали самое дорогое, не причиняли боль.

Лукас каждый раз говорил это с такой болью, что Эви начинала волноваться и гадать, что же произошло с ним, о чем она не знает. Уильям тоже смягчился, но обратил все в шутку.

— Ты занудствуешь. Значит, тебе уже лучше. В семь вечера будь готов.