Навья косточка (джен)

Сухой жаркий ветер взметает в воздух песчинки сероватого песка. Вокруг — тишина. Не кричат лесные птицы, голоса не подают лесные звери. Нечего им делать здесь — в тридевятом царстве. Даже растительности здесь нет, окромя бессмертника. Его маленькие жёлтые цветочки давно, правда, не радуют глаз властелина этого мира. В глазах Кощея, сына Чернобога, нет больше красок ярких. Слезящимся взором смотрит он на мир — бессмертием наградил отец, даром великим и проклятием для нелюбимого сына. Всё больше слабеет тело, а смерть никак не приходит.

И рад бы Кощей, да не в силах пока обмануть волю отцову. Невольно взор свой обращает на восток — где-то там, на границе двух миров Ягиня живёт. Ту, которую люди зовут-величают Бабой-Ягой. А он её не Ягой запомнил, а девицей молодой, сестрой названной. Да сам и не заметил, как полюбил. Молодо дело быстро да глупо. Ответила ему взаимностью Ягиня, а ему бы, дураку, по сторонам осмотреться, приметить, как отец на подрастающую дщерь, приёмную, правда, посматривает. Не сумел Кощей понять вовремя, хоть и считался самым умным из сыновей. Скор на расправу был Чернобог. Гнев его был ужасен. И не дрогнула б рука и сына среднего убить, да братья взмолились: пощади, батюшка. Сумели как-то отстоять Вий да Горын брата.

— Что ж, жив буди, недостойное чадо! — нехорошо блестели глаза Чернобога, когда приговор свой озвучивал. — Видеть тебя рядом с собою не желаю, но и отпустить просто так не смогу. Всё-таки сын. Властью, данной мне, отдаю тебе в повеление мёртвых и царство тридевятое, жить там же будешь. И подарок особенный вручу — жизнь вечную. По своей или чужой воле не сможешь за грань уйти. А за проступки твои в дополнение ко всему одиночеством награжу. Ни одна женщина — земная ли девица иль из небесных чертогов — не назовёт тебя супругом своим.

Только позже понял Кощей всю силу отцовского слова: не брал его ни меч добра молодца, ни стрела, пущенная умелой рукой... Только тело дряхлело, одолевали немощи. И вечное одиночество пологом своим укрывало. Ягине сбежать удалось, в Навь уйти от гнева Чернобога. А сам он... Сперва и помыслить не мог, чтобы на другую девицу взор обратить, а потом уже и не смог ни одну удержать.

Пытался, конечно. И златом-серебром, которое у него в несметных количествах хранилось, завлечь пытался, когда понял, что добровольно да по любви ни одна не пойдёт. И похищал понравившихся, надеясь, что смирится, да и останется в царстве его хозяюшкой. Всё без толку.

Похищенных царских дочерей обычно добрый молодец спасал, да и жили-поживали они после, как в сказке: разве что молоко по усам не текло. А Кощею только и оставалось, что зубами скрипеть.

А иногда и того хуже: сам же Кощей в заточенье и оказывался. Взять хотя бы ту же Марью Моревну — позарился на неё Кощей — богатырша, сама силу ведает, отличная пара, одним словом. Но та девица не робкого десятка оказалась — оплела, одурманила чарами, цепями трёхпудовыми заговорёнными сковала. Сильно мучился тогда Кощей, высох весь, пожелтел — а смерти так и не дождался. Так бы и сидел на цепи, как пёс смердящий, если б не полюбовничек Марьи Моревны — Иванушка-дурачок. Вот уж нашла, кого в супруги тащить! Дал напиться водицы, пожалел пленника. А вода та не простая была, а живая, заклинания смывающая. Напитался Кощей от воды той, очистился, да и разорвал цепи свои, вырвался на волю.

Да что толку? Только сложнее стало жить. Удружил, папенька, и конца-краю не видать. А ведь разочек посчастливилось ему: подумал уж было, что сможет от проклятого дара избавиться, хотя б не в одиночестве жить. Тепло человеческое ощутить. Повстречал он раз в славном городе Чернигове княжну молодую да дюже разумную, Марией Дмитриевной звали. И что-то давно, казалось, забытое в душе поднялось при одном только взгляде на неё. Статная, черноокая, чернобровая — напомнила она Ягиню в молодости. Не смог он с ней, как с другими, — не стал похищать. По всем правилам посватался, понимая всю бессмысленность своей попытки. А Мария Дмитриевна возьми да согласись. Уж чем приглянулся ей Кощей — неведомо.

В то недолгое время был счастлив Кощей. С ней, с Марией Дмитриевной рядом и он лучше становился. Да на ту беду приехал в Чернигов Иван Годинович, добрый молодец и лицом, и статью пригожий. Первым красавцем слыл. Вот он-то недоброе и сотворил: выкрал тайком Марию Дмитриевну, да увёз за горы. Погнался было за ними Кощей, невесту желая спасти, и догнал даже. Хотел смертью лютой порешить врага, да приметил, как на него смотрит сама княжна. Так, как никогда на него, Кощея, не смотрела. Опустил он меч костяной, да и отступил, позволил уехать молодым. Только в душе его ещё большая тьма с той поры поселилась, с горечью отчаяния перемешанная.

Ветер снова взметнулся, вырывая из плена воспоминаний. Встрепенулся Кощей, поглядел на пейзаж серый, да и пошёл в палаты свои из чёрного камня. В конце концов, именно сейчас у него надежда появилась: придумал, наконец, как обмануть, разрушить проклятье Чернобога. В зале тронном вызревала косточка навья, та самая, которая в основе сущности всякой. Острая, серебром отливающая, почти уже готовая — сумел её Кощей из глубин души своей вырвать. Теперь осталось дело за малым: спрятать надёжно, лучше всего в животное какое поместить. Может, в нескольких... А потом найти очередного Ивана-Царевича, дурака неописуемого, который за царевной пойдёт, и чтобы его, Кощея одолеть — не убить, а победить, важно это, сумеет спрятанное отыскать да косточку ту переломить. В этом и только в этом случае — не по чужой воле и не по своей — наступит для Кощея покой долгожданный, закончатся муки его в тридевятом царстве и жизнь невезучая.

Гулко хлопнула дверь, ветер, словно живой, притих на мгновение. А затем резким порывом сорвал пару цветков бессмертника, бросил на землю, да и унёсся вдаль, других тревожить. Замерло вновь тридевятое царство.