Последний грех (гет)

Воланд спланировал все идеально. Идеальное время, идеальный город, идеальная королева — его алмазная донна, способная пошатнуть извечное равновесие. Любовь и страх смешивались в воздухе, танцевали страстное танго и успокаивали гордыню: ещё немного — и пучина ада разверзнется, поглотит этот обречённый мир. Воланд докажет, что он сильнее, что он прав, а королева станет его скорбной женой и вечной спутницей. Идеальнее шанса представиться не могло, и Воланд знал наперёд, кто победит в этой схватке.

Всё складывалось, как по нотам, но вдруг — фальшивый, жалостливый звук фортепьяно, случайный взгляд в толпе — и его королева, его Маргарита приветливо улыбается какому-то Мастеру. Ошибке природы, мечтателю не от этого мира.

— Я принимаю твой вызов! — горделиво крикнул Воланд безответному небу.

Маленькая, ничтожная ошибка не разрушит план. Нет. Она, наоборот, сделает победу слаще.

* * *

Маргарита полна тоски и сжигающей, нерастраченной страсти. Она металась, прекрасная в своей тревоге, в невозможности разрубить гордиев узел. Она молила о спасении — как иронично. Воланд никогда никого не спасал. Спасение — это к Богу. Воланд с каким-то странным наслаждением оторвал от себя хрупкие, теплые запястья, ловя страх в зелёных глазах его королевы. Кажется, она впервые поняла, в какую игру ввязалась.

Воланд чувствовал, как она сгорала от противоречивых эмоций, как её тянуло к нему, как страх смешивался с чем-то первобытно-темным. С влечением. Почти ощущал прикосновение влажных губ — но проклятый Бегемот развеял дурман, спугнул трепетное мгновение. Маятник качнулся в сторону страха.

Нужно было дать ей ещё больше страсти. Больше любви — какая ирония искать любовь в том, кто на неё не способен. Воланд остро, жаляще жалел, что не мог выгнать к чертовой матери всю толпу гостей, висельников и убийц, и остаться наедине с его королевой, его Маргаритой — пить страсть медленно и долго. В его груди горел огонь — и ответные искры плясали в глазах Маргариты, когда она изгибалась в танго, послушная его воле, но всё ещё гордая, несущая наготу, как роскошнейшее из платьев. Немногие королевы выдерживали этот бал. Немногие смотрели так, будто ад принадлежит им по праву. Мёртвое сердце колотилось в груди — завладеть её сильно-ломким телом, освободить от боли, сделать своей, только своей. Воланд хотел власти над миром. Воланд хотел Маргариту — и не сомневался в том, что она хочет его тоже. Видел в её глазах. Она — ключ к воротам рая.

Он показал ей всё. Он предложил ей всё, безмолвно, безоглядно, и она, конечно, поняла. Она была умная женщина. Умная. И милосердно-глупая.

Воланд чувствовал, как осыпается прахом идеальный план — и из-за кого? Из-за дуры Фриды, мёртвой уже столько лет! Последний грех не совершён. Маятник замер, готовый обрушиться в пропасть. Воланд не касался Маргариты — но она неуловимо ускользала от него, возвышалась непоправимо, больно, ядовито. О, разумеется, она понимала, насколько ядовит её выбор — иначе кинулась бы на грудь ему, Воланду, в слепо-расчетливом порыве? Тянула бы с желанием, словно с губ должно было сорваться другое имя, запретное, змеино-тяжелое, обрекающее. Так просто "Во-ланд". Мурлыканьем кошки "Мес-сир".

— Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, Мастера, — сказала Маргарита, и лицо ее исказилось судорогой.

Гнев опалил Воланда: почему, почему Мастер, эта ошибка, этот больной, безумный человек, недостойный яркой Маргариты? Воланд мог бы убить обоих, разлучить, растоптать — но бессильно отступил в тень, которая была ему единственной верной спутницей.

Ему не свергнуть Бога. Пока.

Когда-нибудь Воланд наберётся сил вновь. Когда-нибудь маятник качнется, а любовь и страх сплетутся в слабых сердцах людей. Тогда Воланд будет рядом — и больше он не ошибется.