Последний грех (гет)

Воланд спланировал все идеально. Идеальное время, идеальный город, идеальная королева — его алмазная донна, способная пошатнуть извечное равновесие. Любовь и страх смешивались в воздухе, танцевали страстное танго и успокаивали гордыню: ещё немного — и пучина ада разверзнется, поглотит этот обречённый мир. Воланд докажет, что он сильнее, что он прав, а королева станет его скорбной женой и вечной спутницей. Идеальнее шанса представиться не могло, и Воланд знал наперёд, кто победит в этой схватке.

Всё складывалось, как по нотам, но вдруг — фальшивый, жалостливый звук фортепьяно, случайный взгляд в толпе — и его королева, его Маргарита приветливо улыбается какому-то Мастеру. Ошибке природы, мечтателю не от этого мира.

— Я принимаю твой вызов! — горделиво крикнул Воланд безответному небу.

Маленькая, ничтожная ошибка не разрушит план. Нет. Она, наоборот, сделает победу слаще.

* * *

Маргарита полна тоски и сжигающей, нерастраченной страсти. Она металась, прекрасная в своей тревоге, в невозможности разрубить гордиев узел. Она молила о спасении — как иронично. Воланд никогда никого не спасал. Спасение — это к Богу. Воланд с каким-то странным наслаждением оторвал от себя хрупкие, теплые запястья, ловя страх в зелёных глазах его королевы. Кажется, она впервые поняла, в какую игру ввязалась.

Воланд чувствовал, как она сгорала от противоречивых эмоций, как её тянуло к нему, как страх смешивался с чем-то первобытно-темным. С влечением. Почти ощущал прикосновение влажных губ — но проклятый Бегемот развеял дурман, спугнул трепетное мгновение. Маятник качнулся в сторону страха.

Нужно было дать ей ещё больше страсти. Больше любви — какая ирония искать любовь в том, кто на неё не способен. Воланд остро, жаляще жалел, что не мог выгнать к чертовой матери всю толпу гостей, висельников и убийц, и остаться наедине с его королевой, его Маргаритой — пить страсть медленно и долго. В его груди горел огонь — и ответные искры плясали в глазах Маргариты, когда она изгибалась в танго, послушная его воле, но всё ещё гордая, несущая наготу, как роскошнейшее из платьев. Немногие королевы выдерживали этот бал. Немногие смотрели так, будто ад принадлежит им по праву. Мёртвое сердце колотилось в груди — завладеть её сильно-ломким телом, освободить от боли, сделать своей, только своей. Воланд хотел власти над миром. Воланд хотел Маргариту — и не сомневался в том, что она хочет его тоже. Видел в её глазах. Она — ключ к воротам рая.

Он показал ей всё. Он предложил ей всё, безмолвно, безоглядно, и она, конечно, поняла. Она была умная женщина. Умная. И милосердно-глупая.

Воланд чувствовал, как осыпается прахом идеальный план — и из-за кого? Из-за дуры Фриды, мёртвой уже столько лет! Последний грех не совершён. Маятник замер, готовый обрушиться в пропасть. Воланд не касался Маргариты — но она неуловимо ускользала от него, возвышалась непоправимо, больно, ядовито. О, разумеется, она понимала, насколько ядовит её выбор — иначе кинулась бы на грудь ему, Воланду, в слепо-расчетливом порыве? Тянула бы с желанием, словно с губ должно было сорваться другое имя, запретное, змеино-тяжелое, обрекающее. Так просто "Во-ланд". Мурлыканьем кошки "Мес-сир".

— Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, Мастера, — сказала Маргарита, и лицо ее исказилось судорогой.

Гнев опалил Воланда: почему, почему Мастер, эта ошибка, этот больной, безумный человек, недостойный яркой Маргариты? Воланд мог бы убить обоих, разлучить, растоптать — но бессильно отступил в тень, которая была ему единственной верной спутницей.

Ему не свергнуть Бога. Пока.

Когда-нибудь Воланд наберётся сил вновь. Когда-нибудь маятник качнется, а любовь и страх сплетутся в слабых сердцах людей. Тогда Воланд будет рядом — и больше он не ошибется.

Только пару фраз, больше я не смею.

Холод ваших глаз сердце мое греет.

В вашей воле сила воли.

Чувствами с ума сводите мне душу,

Не могу сама чары их разрушить:

Страсти нити разорвите.

Гелла, "Колыбельная страсти"

Сколько Гелла себя помнила, ей всегда было холодно. Не помогало ни тепло печки, ни пламя камина, ни объятия тех, с кем она пыталась согреться долгими ночами. Со временем она смирилась с тем, что холод — часть её натуры и лишь иронично кривила губы, когда кто-то говорил про "пылающий ад". В аду смертельно холодно.

Гелла знала, что Воланд способен гореть пламенной страстью. Видела, как он провожал взглядом Маргариту — как будто Маргарита веками сопровождала его, будто Маргарита покорно исполняла любой приказ, просьбу, предугадывала мысли и желания, всегда была верна и готова на все, чтобы только Воланд одарил ее пусть не улыбкой, но хотя бы крохотным знаком расположения. Он назвал ее "своей музой" — но был холоден, так холоден и безучастен, словно ему безразлично, кто именно из бесконечного полчища слуг будет рядом.

Гелла не то чтобы ревновала. В конце концов, глупо ревновать, когда Маргарита — всего лишь инструмент в искусных руках Воланда, глиняный кувшин, чья судьба — бродить всю жизнь в потёмках. Маргарите повезло, она могла сыграть решающую роль в противостоянии с небесами, она могла стать полезной — но она всё ещё была жалким, слабым человеком. Гелла подножками не стремилась навредить Маргарите — она хотела, чтобы Воланд посмотрел на неё. Пусть с досадой, с недовольством, с гневом — всё лучше, чем ледяное равнодушие, чем пройти мимо, даже не удостоив взглядом.

Азазелло вот глаз не сводил, пытался остановить, не дать совершить глупость, нарваться на наказание — будто есть наказание хуже, чем невнимание Воланда!

— Королева нужна для плана, — басил Азазелло, стискивая её талию в танце. Его дыхание щекотало щеку — и не грело. — Не лезь, дура.

— Знаю, — обречённо шипела Гелла, сжимая его плечо.

Азазелло был по-своему даже заботлив. Не его вина, что Гелла наивно, почти по-человечески, мечтала о большем. Не его вина, что рядом она представляла Воланда. И не холодно-равнодушного, а пылающего огнём. Нет, Гелла не ревновала. Гелла жгуче завидовала Маргарите.

Стоило умолкнуть проклятому танго, Гелла бросилась к ногам Воланда. Пока бал не окончен, пока гости не разошлись — ему пришлось остановить маятник времён не для проклятой Маргариты, а для неё.

—Прошу, всего несколько слов! — она цеплялась за его руку, горячую после танца с королевой, и чувствовала, что сама готова сгореть от страсти.

Она не помнила, что говорила, не помнила, о чем именно молила, смотря на Воланда, как раненое животное. Она шептала о верности, она боготворила его, она металась от раздирающей страсти — а он...

Воланд опустился на колено и его холодные, непроницаемые глаза наконец смотрели прямо на Геллу.

—Потерпи, боль уйдёт. Срок уже подходит. А теперь засыпай, страсть.

Падая на пол бальной залы, Гелла могла лишь покориться воле Мессира. И смириться с тем, что ей не быть согретой.

Как пусто, нет в сердце огня,

И чувственный не слышен стук.

Ты в замкнутый попала круг.

Как больно, что мимо тебя

Проходит счастье вновь и вновь,

Ты так ждала свою любовь,

Но напрасно.

Воланд, мюзикл "Мастер и Маргарита"

С исчезновением Мастера Маргарита будто исчезла сама. Поблекла, как Москва зимой. Мир её был пуст, темен и бесполезен, подобно букету печали, собранному когда-то давно, чтобы только найти того единственного. Мастера. Без него всё потеряло смысл.

Встреча с Азазелло вдохнула в Маргариту надежду. Как тусклые, холодные зимой деревья оживают и разливаются зелёным морем, стоит солнцу согреть землю, так и Маргарита враз ожила, наполнилась до краёв кипучей энергией и жаждой жить. Любить. Чувствовать.

* * *

Разноцветные глаза Воланда пугают и притягивают. Маргарита перед ним как на ладони — и дело совсем не в телесной наготе. Воланд словно видит все ее тайные помыслы, желания, чувства, недостойные называться светлыми. Впервые за долгое время Маргарита жива — и ей безумно льстит огонь в глазах самого Сатаны.

Маргарита — женщина, и женщина умная. Она знает, что значит сгорать от желания, когда плоть плавится от самых невинных касаний. Воланд горячий, словно печка, и внутри него горит адское пламя. Он намекает — и Маргарита не может не чувствовать сладостный трепет от его тяжелой жажды. Она в трансе почти подаётся навстречу его губам, но мешает Бегемот. Рука Воланда на затылке ощутимо напрягается, однако отпускает.

Маргарита уверена: она в аду. Гости валят сплошным потоком, порочной рекой, не знающей конца, пояснения Коровьего слипаются в один тяжелый ком, и лишь Фрида выделяется отчаянной просьбой, чем-то напоминая Маргарите ее саму. Наверное, поэтому неосторожное, горделивое обещание срывается с губ. Несложный выбор: проклятая убийца или Мастер. Правда ведь?

Бал не дает думать. Бал тащит дальше, окружает, сметает лавиной — только держи ровней голову и не обращай внимания на Геллу — Гелла тоже женщина неглупая и влюбленная, на такую и злиться-то нельзя. Пусть пытается подставить подножку — Воланд пригласил на танец Маргариту.

Маргарита теряется, когда после этого он берет ее за подбородок так властно и бесцеремонно, при всех — а все смотрят, не могут не смотреть на королеву и короля. Воланд ведет уверенно, неумолимо, жестко, но в какой-то момент Маргарита понимает, что может отвечать тем же. Он сам призвал ее королевой — так пусть смотрит. Пусть все смотрят. Она королева! Она так красива, что с неё не сводят взглядов — и пусть колено болит от сотен поцелуев. Все гости мертвы, а она жива!

Маргарита плавно ведет рукой по бедрам, разжигая пламя, прижимается к Воланду, стреляет глазами, чувствуя, как истончается грань, отделяющая от падения в бездну. Любовь к Мастеру подергивается дымкой, отдаляется. Она прошлое. А Воланд, горячий, желающий, страстный, здесь. Его руки на ее талии, его плечо под ее пальцами. Кажется, что в этот ад она пошла за ним, за Воландом. Мессиром. Наверное, Ева ощущала нечто подобное, когда протянула руку к запретному плоду. В голове Маргариты змеино извиваются мысли: она ведь все равно обманывает честного мужа, так почему бы не сделать это еще один лишь раз? Почему бы не поддаться разным глазам Воланда, жестким объятиям, испепеляющей страсти? Один грех, одна ночь, одно наслаждение — никто никогда не узнает и не осудит.

* * *

Маргарита не ожидает, что Воланд проявит благородство и окликнет ее. Что предложит попросить что-то для себя. В его взгляде надежда — Маргарита не так глупа, чтобы не понять, на что он надеется. Будь она моложе, согласилась бы, не думая ни секунды. Пить страсть медленно и долго, быть королевой, остаться в объятиях Воланда — кто удержится?

Маргарита бросается к нему на грудь.

— Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, Мастера! — кричит она коленопреклонному Воладу, отступая от него.

Остаться с ним — остаться в аду, где страсти кипят кислотным ядом. Остаться с ним — предать любовь. Ева сделала выбор, предопределив судьбу человеческого рода. Маргарита сделала свой. Маргариту не примут в раю — она не обольщается, туда ей дорога закрыта. Но обнимая изможденное лицо любовника, Маргарита надеется, что заслужила хотя бы покой.