Бремя старших и младших (джен)

Так уж вышло, что до шести лет Рабастан практически не знал своего самого старшего брата.

Нет, он знал, кто кроме мамы Вальбурги (не совсем мамы — крестной, настоящая мама Рабастана умерла, когда он родился, просто он привык так крестную называть), старшей сестры Элизы, вредного старшего брата Сириуса и тихони малыша Рега (конечно, малыша — у них целых девять месяцев разницы!) у него есть отец и взрослый брат Родольфус, но виделись они редко: Рабастан с мамой, сестрой и братьями жил в Лондоне, на площади Гриммо, двенадцать, а отец и другой брат — на самом севере Шотландии, у моря. Рабастан и Элиза приезжали к ним раз в пару месяцев на неделю-другую, но и тогда видели только отца — еще не старого, рыжеволосого и с громким голосом; он подбрасывал Рабастана так высоко, что дух захватывало, а с Элизой долго гулял по берегу моря и о чем-то разговаривал. Родольфус дома почти не показывался: забегал на несколько часов, отстраненно гладил Рабастана по голове, чуть менее отстраненно спрашивал у Элизы, как у нее дела, и снова куда-то убегал. Рабастану было стыдно, но он даже радовался, что они живут вот так: в те дни, когда Родольфус оставался дома, они с отцом кричали друг на друга так, что было слышно в детской.

— Вы теперь все время ругаетесь, — грустно заметила Элиза как-то вечером.

Они втроем сидели у отца в кабинете: Рабастан катал по коврику у камина игрушечную колесницу с запряженным в нее игрушечным гиппогрифом, отец на диване читал газету, а Элиза подле него уселась по-турецки — что ей строго-настрого запрещали мама Вальбурга и бабушка Ирма, мол, приличные девочки не выставляют коленки — и тоже листала какую-то книжку. Родольфуса с ними не было, как и всегда — с полчаса до того он в бешенстве вылетел из дома и так хлопнул дверью за собой, что вылетели цветные стеклышки в витраже.

— Мы всегда ругались, — рассеянно ответил отец.

— Нет, я же помню! Когда Руди был маленьким, такого не было!

— Потому, что он был маленьким. А сейчас вырос.

— Это что, я, когда вырасту, тоже буду ругаться с тобой и Элли? — изумился Рабастан. — Я так не хочу!

— Ну нет, — отец чуть улыбнулся было, но тут же снова помрачнел. — Дело не в том, что он вырос, а в том, что вырос… не таким, каким я хотел бы его видеть. И в этом моя вина.

— Тогда извинись перед ним!

— Как у тебя все просто, — отец поднялся и взял его на руки. — Это, Раба, на самом деле довольно тяжело — извиняться, когда вы оба неправы, понимаешь?

Рабастан подумал и кивнул: незадолго до отъезда они с Регулусом не поделили игрушечную метлу. Регулус был неправ потому, что метла была Рабастана, а Рабастан — потому, что Регулус был младше и надо было ему уступить, но оба они хотели кататься первыми и так и не помирились.

— А вы еще и похожи, все так говорят, — сказала Элиза. — Так что вам еще тяжелее, да?

— Не просто похожи, — отец как будто отвечал не ей и не Рабастану, а кому-то еще. — Он — это я: те же амбиции, та же безжалостность… я смотрю на него и вижу себя. Быть может, поэтому у меня все хуже получается его любить? — он встряхнулся и слабо улыбнулся Элизе и Рабастану. — Не берите в голову. Мои ссоры с Рудольфом — это наше дело, вас оно не тронет.

Рабастан тогда покивал, но про себя все-таки изо всех сил пожелал, чтобы отец с братом перестали ссориться, и они жили всей семьей в одном доме, а то странно получается: то ли есть у него большой брат, то ли нету его. А когда брат сильно старше тебя, а не на год, как Сириус, или даже на четыре, как Элиза — это здорово… наверное.

Знай он тогда, как именно сбудется его желание — десять раз подумал бы, прежде чем загадывать.

* * *

Это случилось вскоре после шестого дня рождения Рабастана.

Ничего не предвещало беды, пока за завтраком мама Вальбурга не получила какое-то письмо; когда прочитала — побледнела так, что стала одного цвета со скатертью, и упавшим голосом велела Кричеру увести их в детскую. Следующие несколько недель творилось что-то странное: из детской их никуда не выпускали, даже в коридор; Кричер несколько раз в день протирал все вещи в ней каким-то противно пахнущим раствором и этим же раствором, только разбавленным, заставлял умываться; Сириус попробовал было не слушаться, как всегда, но Кричер — невиданное дело! — сам шлепнул его мокрым полотенцем и сказал делать как велено и не выступать, если только, мол, мастер Сириус не хочет передать привет директору Финеасу. Рабастан не очень понял, при чем тут директор Финеас Найджелус Блэк — он же умер давно, и его портрет висел где-то в доме, — но Сириус явно испугался и больше не буянил.

Взрослые к ним почти не заходили, разве что мама Вальбурга заглядывала несколько раз, смотрела на Рабастана чуть ли не со слезами и уходила, ничего не объяснив. Он не понимал, что происходит, и Регулус, и Сириус, хотя и корчил из себя самого взрослого и умного; что-то знала Элиза — Рабастан видел, как она по вечерам подолгу расспрашивала о чем-то Кричера, а потом, расстроенная, уходила в дальний угол, — но и она никому ничего не говорила, и Рабастан не выдержал.

— Элли, что случилось? — как-то раз спросил он, когда сестра закончила разговаривать с Кричером и снова уселась в своем уголке чуть ли не в слезах. — Ты почему такая грустная? Почему нас не выпускают отсюда и умывают всякой пакостью? Мы что-то сделали не так?

Элиза быстрым, каким-то незнакомым движением вытерла щеки, огляделась по сторонам и притянула Рабастана к себе.

— Папа заболел, Раба, папа сильно заболел, — сбивчиво зашептала она. — И его болезнь, драконья оспа, очень заразная и серьезная, я слышала, что от нее уже умерло с полдюжины человек...

— Папа… — Рабастан растерянно сглотнул. — Папа тоже может умереть, да? А мы — заболеть?

Элиза быстро кивнула.

— Я боюсь, что он уже умер, просто нам не говорят. Жалеют. Лучше бы сказали, мне бы не было так страшно!

— Мне тоже теперь страшно, — Рабастан обнял ее за шею. — Давай бояться вместе?

На самом деле, страшно ему не было, ну разве что чуть-чуть; он плохо понимал, что такое потерять отца, просто хотел развеселить сестру хоть немножко. И у него получилось: Элиза заулыбалась, чмокнула его в лоб и отправила играть. Но хотя бы не грустила — уже хорошо.

Отец не умер — ни тогда, ни потом, когда их выпустили из ка-ран-ти-на, но с ним что-то случилось; во всяком случае, все взрослые на площади Гриммо как-то странно косились на Рабастана с сестрой и то и дело начинали яростно спорить, как будто решали, что с ними делать. Как будто отец не мог этого решить, а значит — Рабастан уже в своем возрасте это понимал — дела его были плохи.

А потом на площади Гриммо появился Родольфус.

Рабастан не сразу его узнал и сначала даже удивился, кто этот совсем взрослый парень с недобрыми глазами — как будто две ледышки на тебя смотрят; Элиза же просияла было, крикнула «Руди!», сбежала по лестнице и… остановилась на нижней ступеньке, не решаясь подойти ближе; она лучше знала их старшего брата, но, видимо, перемена в нем испугала даже ее.

— Я за вами, — спокойно, будто они расстались только накануне вечером, сказал Родольфус. — Собирай младшего и себя. Мы едем домой.

— Когда?

— Сейчас.

— Рудольф, не глупи, — из гостиной стремительно вышла мама Вальбурга. — Тебе тяжело будет с двумя детьми и без хозяйки в доме. Элизе до школы больше года, но она хотя бы достаточно самостоятельная, а Рабастан? Как ты будешь присматривать за ним?

— Справлюсь как-нибудь.

— Ты полагаешь, что «как-нибудь» в данном случае — приемлемый вариант?

— Я полагаю, мадам, что это мое дело — решать, где и с кем будут жить мои младшие брат и сестра, — отрезал Родольфус так, что стало ясно: спорить с ним бесполезно. — Элиза, поторапливайся. Портал не бесконечный.

Мама Вальбурга поджала губы и ничего не сказала — ни когда вместе с Кричером укладывала в большие сундуки их вещи и игрушки, ни когда помогала переодеться в дорожное и причесать Элизу как следует. Только внизу, в передней, перед тем как попрощаться, крепко поцеловала Рабастана — что до этого делала только по праздникам — и на мгновение так же крепко прижала к себе Элизу.

— Я не буду говорить тебе, что все наладится, — тихо сказала она. — И я не могу сейчас вас не отпустить: он теперь глава вашей семьи и он в своем праве. Но, Элли, пожалуйста, запомни: если будет совсем тяжело, вы с братом в любой момент можете вернуться. Не терпи, не жди, что все пройдет — бери Рабу за руку, в камин и сразу сюда. Поняла?

— Руди о нас позаботится, — слабо возразила Элиза.

— О себе пусть сначала заботиться научится, а то ни себя не жалеет, ни других, — мама Вальбурга снова поджала губы и обернулась к Родольфусу. — Я надеюсь, у тебя получится растить их лучше, чем у вашего отца.

— Я тоже на это надеюсь, — Родольфус чуть наклонил голову и подтолкнул Рабастана к дверям. — Быстрее, опаздываем.

Рабастан тихонько потер плечо и понял, что его желание, кажется, сбывается: Родольфус с отцом больше не будут ругаться, и жить они будут не на разных концах страны, а все вместе… только его это почему-то совсем не радовало.

Более того — его это пугало, куда больше, чем неизвестность во время карантина или новости об отцовской болезни.

Потому, что внутренний голос — который никогда не ошибался в таких важных вопросах, как когда лучше стащить печенье из-под носа у Кричера или поиграть с любимым набором Сириуса так, чтобы тот не заметил — подсказывал, что дальше будет хуже.