Бремя старших и младших (джен)

Так уж вышло, что до шести лет Рабастан практически не знал своего самого старшего брата.

Нет, он знал, кто кроме мамы Вальбурги (не совсем мамы — крестной, настоящая мама Рабастана умерла, когда он родился, просто он привык так крестную называть), старшей сестры Элизы, вредного старшего брата Сириуса и тихони малыша Рега (конечно, малыша — у них целых девять месяцев разницы!) у него есть отец и взрослый брат Родольфус, но виделись они редко: Рабастан с мамой, сестрой и братьями жил в Лондоне, на площади Гриммо, двенадцать, а отец и другой брат — на самом севере Шотландии, у моря. Рабастан и Элиза приезжали к ним раз в пару месяцев на неделю-другую, но и тогда видели только отца — еще не старого, рыжеволосого и с громким голосом; он подбрасывал Рабастана так высоко, что дух захватывало, а с Элизой долго гулял по берегу моря и о чем-то разговаривал. Родольфус дома почти не показывался: забегал на несколько часов, отстраненно гладил Рабастана по голове, чуть менее отстраненно спрашивал у Элизы, как у нее дела, и снова куда-то убегал. Рабастану было стыдно, но он даже радовался, что они живут вот так: в те дни, когда Родольфус оставался дома, они с отцом кричали друг на друга так, что было слышно в детской.

— Вы теперь все время ругаетесь, — грустно заметила Элиза как-то вечером.

Они втроем сидели у отца в кабинете: Рабастан катал по коврику у камина игрушечную колесницу с запряженным в нее игрушечным гиппогрифом, отец на диване читал газету, а Элиза подле него уселась по-турецки — что ей строго-настрого запрещали мама Вальбурга и бабушка Ирма, мол, приличные девочки не выставляют коленки — и тоже листала какую-то книжку. Родольфуса с ними не было, как и всегда — с полчаса до того он в бешенстве вылетел из дома и так хлопнул дверью за собой, что вылетели цветные стеклышки в витраже.

— Мы всегда ругались, — рассеянно ответил отец.

— Нет, я же помню! Когда Руди был маленьким, такого не было!

— Потому, что он был маленьким. А сейчас вырос.

— Это что, я, когда вырасту, тоже буду ругаться с тобой и Элли? — изумился Рабастан. — Я так не хочу!

— Ну нет, — отец чуть улыбнулся было, но тут же снова помрачнел. — Дело не в том, что он вырос, а в том, что вырос… не таким, каким я хотел бы его видеть. И в этом моя вина.

— Тогда извинись перед ним!

— Как у тебя все просто, — отец поднялся и взял его на руки. — Это, Раба, на самом деле довольно тяжело — извиняться, когда вы оба неправы, понимаешь?

Рабастан подумал и кивнул: незадолго до отъезда они с Регулусом не поделили игрушечную метлу. Регулус был неправ потому, что метла была Рабастана, а Рабастан — потому, что Регулус был младше и надо было ему уступить, но оба они хотели кататься первыми и так и не помирились.

— А вы еще и похожи, все так говорят, — сказала Элиза. — Так что вам еще тяжелее, да?

— Не просто похожи, — отец как будто отвечал не ей и не Рабастану, а кому-то еще. — Он — это я: те же амбиции, та же безжалостность… я смотрю на него и вижу себя. Быть может, поэтому у меня все хуже получается его любить? — он встряхнулся и слабо улыбнулся Элизе и Рабастану. — Не берите в голову. Мои ссоры с Рудольфом — это наше дело, вас оно не тронет.

Рабастан тогда покивал, но про себя все-таки изо всех сил пожелал, чтобы отец с братом перестали ссориться, и они жили всей семьей в одном доме, а то странно получается: то ли есть у него большой брат, то ли нету его. А когда брат сильно старше тебя, а не на год, как Сириус, или даже на четыре, как Элиза — это здорово… наверное.

Знай он тогда, как именно сбудется его желание — десять раз подумал бы, прежде чем загадывать.

* * *

Это случилось вскоре после шестого дня рождения Рабастана.

Ничего не предвещало беды, пока за завтраком мама Вальбурга не получила какое-то письмо; когда прочитала — побледнела так, что стала одного цвета со скатертью, и упавшим голосом велела Кричеру увести их в детскую. Следующие несколько недель творилось что-то странное: из детской их никуда не выпускали, даже в коридор; Кричер несколько раз в день протирал все вещи в ней каким-то противно пахнущим раствором и этим же раствором, только разбавленным, заставлял умываться; Сириус попробовал было не слушаться, как всегда, но Кричер — невиданное дело! — сам шлепнул его мокрым полотенцем и сказал делать как велено и не выступать, если только, мол, мастер Сириус не хочет передать привет директору Финеасу. Рабастан не очень понял, при чем тут директор Финеас Найджелус Блэк — он же умер давно, и его портрет висел где-то в доме, — но Сириус явно испугался и больше не буянил.

Взрослые к ним почти не заходили, разве что мама Вальбурга заглядывала несколько раз, смотрела на Рабастана чуть ли не со слезами и уходила, ничего не объяснив. Он не понимал, что происходит, и Регулус, и Сириус, хотя и корчил из себя самого взрослого и умного; что-то знала Элиза — Рабастан видел, как она по вечерам подолгу расспрашивала о чем-то Кричера, а потом, расстроенная, уходила в дальний угол, — но и она никому ничего не говорила, и Рабастан не выдержал.

— Элли, что случилось? — как-то раз спросил он, когда сестра закончила разговаривать с Кричером и снова уселась в своем уголке чуть ли не в слезах. — Ты почему такая грустная? Почему нас не выпускают отсюда и умывают всякой пакостью? Мы что-то сделали не так?

Элиза быстрым, каким-то незнакомым движением вытерла щеки, огляделась по сторонам и притянула Рабастана к себе.

— Папа заболел, Раба, папа сильно заболел, — сбивчиво зашептала она. — И его болезнь, драконья оспа, очень заразная и серьезная, я слышала, что от нее уже умерло с полдюжины человек...

— Папа… — Рабастан растерянно сглотнул. — Папа тоже может умереть, да? А мы — заболеть?

Элиза быстро кивнула.

— Я боюсь, что он уже умер, просто нам не говорят. Жалеют. Лучше бы сказали, мне бы не было так страшно!

— Мне тоже теперь страшно, — Рабастан обнял ее за шею. — Давай бояться вместе?

На самом деле, страшно ему не было, ну разве что чуть-чуть; он плохо понимал, что такое потерять отца, просто хотел развеселить сестру хоть немножко. И у него получилось: Элиза заулыбалась, чмокнула его в лоб и отправила играть. Но хотя бы не грустила — уже хорошо.

Отец не умер — ни тогда, ни потом, когда их выпустили из ка-ран-ти-на, но с ним что-то случилось; во всяком случае, все взрослые на площади Гриммо как-то странно косились на Рабастана с сестрой и то и дело начинали яростно спорить, как будто решали, что с ними делать. Как будто отец не мог этого решить, а значит — Рабастан уже в своем возрасте это понимал — дела его были плохи.

А потом на площади Гриммо появился Родольфус.

Рабастан не сразу его узнал и сначала даже удивился, кто этот совсем взрослый парень с недобрыми глазами — как будто две ледышки на тебя смотрят; Элиза же просияла было, крикнула «Руди!», сбежала по лестнице и… остановилась на нижней ступеньке, не решаясь подойти ближе; она лучше знала их старшего брата, но, видимо, перемена в нем испугала даже ее.

— Я за вами, — спокойно, будто они расстались только накануне вечером, сказал Родольфус. — Собирай младшего и себя. Мы едем домой.

— Когда?

— Сейчас.

— Рудольф, не глупи, — из гостиной стремительно вышла мама Вальбурга. — Тебе тяжело будет с двумя детьми и без хозяйки в доме. Элизе до школы больше года, но она хотя бы достаточно самостоятельная, а Рабастан? Как ты будешь присматривать за ним?

— Справлюсь как-нибудь.

— Ты полагаешь, что «как-нибудь» в данном случае — приемлемый вариант?

— Я полагаю, мадам, что это мое дело — решать, где и с кем будут жить мои младшие брат и сестра, — отрезал Родольфус так, что стало ясно: спорить с ним бесполезно. — Элиза, поторапливайся. Портал не бесконечный.

Мама Вальбурга поджала губы и ничего не сказала — ни когда вместе с Кричером укладывала в большие сундуки их вещи и игрушки, ни когда помогала переодеться в дорожное и причесать Элизу как следует. Только внизу, в передней, перед тем как попрощаться, крепко поцеловала Рабастана — что до этого делала только по праздникам — и на мгновение так же крепко прижала к себе Элизу.

— Я не буду говорить тебе, что все наладится, — тихо сказала она. — И я не могу сейчас вас не отпустить: он теперь глава вашей семьи и он в своем праве. Но, Элли, пожалуйста, запомни: если будет совсем тяжело, вы с братом в любой момент можете вернуться. Не терпи, не жди, что все пройдет — бери Рабу за руку, в камин и сразу сюда. Поняла?

— Руди о нас позаботится, — слабо возразила Элиза.

— О себе пусть сначала заботиться научится, а то ни себя не жалеет, ни других, — мама Вальбурга снова поджала губы и обернулась к Родольфусу. — Я надеюсь, у тебя получится растить их лучше, чем у вашего отца.

— Я тоже на это надеюсь, — Родольфус чуть наклонил голову и подтолкнул Рабастана к дверям. — Быстрее, опаздываем.

Рабастан тихонько потер плечо и понял, что его желание, кажется, сбывается: Родольфус с отцом больше не будут ругаться, и жить они будут не на разных концах страны, а все вместе… только его это почему-то совсем не радовало.

Более того — его это пугало, куда больше, чем неизвестность во время карантина или новости об отцовской болезни.

Потому, что внутренний голос — который никогда не ошибался в таких важных вопросах, как когда лучше стащить печенье из-под носа у Кричера или поиграть с любимым набором Сириуса так, чтобы тот не заметил — подсказывал, что дальше будет хуже.

Дом в Шотландии изменился по сравнению с их последним приездом, и Рабастану это решительно не нравилось.

Отца он так и не увидел — Родольфус сказал, что тот тяжело болен, и к нему нельзя, чтобы не тревожить. Вместо детской его поселили в какую-то другую, большую комнату; Рабастан бы обрадовался, что не надо ее ни с кем делить, если бы там не было так холодно и сыро: камин топили только на ночь, а днем у него зуб на зуб не попадал, так что приходилось ходить в свитере и теплой мантии. Уроков тоже не было: на площади Гриммо с ним, Регулусом и Сириусом занималась или мама Вальбурга, или приходящий учитель, мистер Симмонс, а здесь про учебу как будто все забыли, так что Рабастан уже на пятый день не знал, чем себя занять. Тем более, что и поиграть было не с кем: раньше он играл с Элизой, но сейчас она вместе с домовухой Дилси целыми днями бегала по дому, заглядывала в комнаты и кладовые и что-то пересчитывала, а вечерами сидела над какими-то толстыми книжками, и Рабастану могла разве что устало, как-то по-взрослому улыбнуться и сунуть кусок хлеба с вареньем. Хлеб с вареньем Рабастан раньше не очень любил, а теперь проглатывал, почти не жуя — это были единственные сладости: ни конфет, ни пирожных на столе больше не наблюдалось. Как и пудингов, и фруктов, и пирогов — вообще ничего, кроме каш, овощей, рыбы в любом виде (он ненавидел рыбу!) и невкусного жесткого мяса; Рабастан на такой еде похудел фунтов на десять, и одежда стала на нем немного болтаться, но новую тоже никто покупать не стал — Элиза, когда заметила, просто попросила Дилси ушить, и все.

Холодина, скука и невкусная еда довольно скоро Рабастану надоели, и он не придумал ничего лучше, как прибегнуть к любимому средству Сириуса — раскапризничаться. И капитально просчитался: вместо того, чтобы успокаивать или даже просто наложить Силенцио, Родольфус молча отвел его в отцовский — теперь уже свой — кабинет, где всыпал так, как Рабастану не доставалось еще ни разу в жизни, даже за худшие выходки на Гриммо. А когда тот заревел — от боли, обиды и вновь от непонимания, что происходит — добавил еще и велел выметаться с глаз долой.

— Мне только твоего нытья сейчас не хватало, — шипел он, отбрасывая хлыст в дальний угол и падая в кресло. — Пошел вон, кому велено, пока не прибил к дракклам!

Рабастану и приказывать не надо было — он стрелой вылетел в коридор, забился за накрытое белой простыней кресло в первой попавшейся комнате и плакал, пока не уснул прямо на холодном полу. Нашла его Элиза; разбудила и, заметив заплаканное лицо и следы побоев, ничего не сказала, только поджала губы, как мама Вальбурга, позвала Дилси и велела отвести его в комнату и выкупать, только поаккуратнее.

А уже в ванне он услышал, как Элиза с Родольфусом кричат друг на друга.

— Не смей на нем злость срывать, слышишь? Не смей! Он еще маленький, он не понимает!

Рабастан поежился, хотя вода была горячей — ему стало страшно за сестру: что, если Родольфус и ее побьет?

— Ему седьмой год, пора бы уже!

— Как? Я знала потому, что заставила Кричера мне все рассказать, а ему откуда? Ты же просто приехал и забрал нас, ничего не объяснил!

— Еще раз, Элиза Маргрета, ты повысишь на меня голос…

— И что? Что ты сделаешь, ну?!

Рабастан не выдержал, зажмурился и зажал уши ладонями: слушать это было еще хуже, чем ссоры брата с отцом. Очнулся от того, что кто-то легонько потряс его за больное плечо: рядом стояла Элиза с полотенцем — растрепанная, сердитая, но без видимых синяков.

— Вода совсем остыла, — сухо сказала она. — Вылезай, не то простудишься.

Рабастан хлюпнул носом и даже не стал сопротивляться и спорить, когда сестра не просто вытерла его насухо, но закутала в полотенце, отнесла на кровать и переодела в пижаму, как маленького. Он думал, она уйдет, как уходила всегда в последние дни, но Элиза, напротив, прилегла рядом и обняла его.

— Сильно болит?

— Терпимо, — он решил не жаловаться; если хоть и большая, но девчонка нашла в себе смелость кричать на человека вдвое старше и куда сильнее, то ему хныкать из-за какой-то трепки вообще стыдоба. — Элли, почему он так нас не любит?

— С чего ты это взял?

— Любил бы — мы бы не мерзли и ели всякое вкусное. И у нас были бы уроки, — Рабастан не особенно любил учиться, но сейчас ему даже нудные занятия казались подарком не хуже кремового торта. — И ты бы не сидела с этими книжками, а играла, занималась музыкой или что вы там обычно делали.

Элиза ответила не сразу — какое-то время она просто лежала и перебирала кудряшки у него на макушке.

— Это не потому, что Рудольф нас не любит. Просто…

— У нас нет денег? — догадался Рабастан; он мог бы и раньше сообразить, но слишком уж дулся из-за того, что все поменялось. — Мы теперь бедные, как Уизли, да?

— Не совсем, — Элиза подоткнула ему одеяло. — У нас пока нет денег, и Рудольф думает, где бы их достать. Когда придумает — все станет хорошо… ну, я так считаю. Потерпишь немного?

Рабастан неохотно кивнул и уткнулся носом ей в грудь:

— Я хочу к маме. И к Регу. И к Кричеру. А его ненавижу… ай!

Вот чего-чего от сестры он не ожидал, так это шлепка по губам — настолько внезапного и унизительного, что почувствовал себя преданным. Это что, вирус взрослости какой-то — лупить тех, кто младше тебя?

— Не говори так, — строго, даже сурово сказала Элиза. — Никогда так не говори, ясно?

— Почему?

— Потому, что у нас теперь нет никого, кроме него. А у него — никого, кроме нас. И он нас любит.

— Не любит! — Рабастан впервые в жизни разозлился по-настоящему и останавливаться не собирался. — Иначе оставил бы у мамы Вальбурги или хотя бы руки не распускал!

— Хочешь, я попрошу ее тебя забрать?

Рабастан чуть было не подпрыгнул от радости, но все еще саднившая спина тут же напомнила о себе. К тому же он заметил подвох.

— А тебя?

— А я останусь. Кто-то… — Элиза запнулась. — Кто-то должен помочь Рудольфу с делами.

Рабастан подумал, что лучше бы это был кто-то другой — сестра за то время, что они жили здесь, сильно осунулась и побледнела, а он, дурачок, и не сразу заметил. Только сейчас, когда она лежала вот так рядом, и было видно, что кожа у нее уже синеватая, а о скулы скоро можно будет резаться как о ножик для писем на столе у мамы Вальбурги.

— Тогда и я останусь, — он устроился поудобнее. — Ты будешь присматривать за делами и ним, а за тобой кто присмотрит?

— Надо же, как кто-то заговорил! — Элиза шутливо щелкнула его по носу. — Ты мне очень поможешь, мой самый взрослый братик, если присмотришь за собой и не будешь злить Рудольфа.

— Потому, что он теперь наш отец, да?

— Н... не совсем, — запнулась Элиза. — Ему… ему сейчас на самом деле тяжело, правда. Справишься?

Рабастан не был уверен, что у него получится, но на всякий случай кивнул. Кому, на его взгляд было действительно тяжело, так это Элизе.

Но раз она справлялась — значит, и ему надо попробовать.

* * *

Со временем Рабастан действительно привык.

Привык к однообразной простой еде — раз другого ничего нет, то нет и смысла требовать. Привык к холоду, хотя и простужался первое время, но потом перестал. Привык к скуке, точнее, нашел способ от нее избавиться: замок, в котором они жили, оказался настолько огромным, что Рабастан даже за несколько месяцев не успел его излазать и каждый день находил для себя что-то новенькое. Привык, что до него никому особо нет дела, даже немного гордился этим — все решения он теперь принимал самостоятельно, так что чувствовал себя почти взрослым, уж точно взрослее задаваки Сириуса.

Смирился с тем, что на праздники — Рождество, Пасху, седьмой день рождения — получил не игрушки, как обычно, а новые штаны и мантию. Научился стараться не замечать, что у Элизы то и дело бледный вид, и от нее пахнет отваром шиповника от головной боли. Приучил себя не думать, почему Родольфус мог исчезнуть на несколько дней, после чего в одной из малых гостиных то и дело появлялись какие-то странные ящики, за которыми с черного хода приходили сомнительного вида личности — а потом за обедом на столе стояло что-то действительно вкусное, или Элиза ходила в новой кофточке, или у него под подушкой вдруг находился пакет его любимых имбирных пряников. Привык, в конце концов, врать маме Вальбурге о том, что у них все хорошо и не о чем беспокоиться — правда ведь, она говорила возвращаться если будет совсем тяжело, а они пока со всем справляются.

Старшего брата побаиваться Рабастан тоже привык: Родольфус даже не пытался быть с ним ласков, смотрел всегда так, будто насквозь видел, и рука у него была тяжелая. Привык и прятаться от него — вот это не специально, так получилось: как-то выходило, что они встречались в самых неподходящих местах, вроде полузатопленного грота внизу или полуразрушенной внешней галереи в верхней части замка, и каждая такая встреча заканчивалась для Рабастана подзатыльником и руганью. В лучшем случае.

— Подожди, папа поправится, и я ему все-все расскажу, — стараясь не разреветься, бормотал Рабастан, когда Родольфус, злой, как сто тысяч дракклов, за шкирку тащил его в кабинет из развалин сторожевой башни; ну и что, что там пол прогнил и камни осыпались, Рабастан прекрасно забрался наверх и спуститься собирался тем же путем, а не Левиосой за лодыжку. — И что ты вечно ругаешься и дерешься, и что Элли из-за твоих дурацких счетов по ночам не спит, и…

Закончить он не успел — Родольфус внезапно остановился и устало провел рукой по лицу.

— Поправится, ага, как же, — безнадежно сказал он. — Разве что не умрет. А Элиза, значит, по ночам не спит?

— Ну, свеча у нее точно горит, я видел, — осторожно ответил Рабастан; ему вдруг подумалось, что брат тоже, наверное, уже давно толком не спал: и тени под глазами почти черные, и не брился он несколько дней, судя по щетине.

— Ясно, — Родольфус помедлил и выпустил его ворот. — Иди.

— Куда?

— Куда-нибудь. Чем-нибудь полезным займись. Арифметикой там или чтением… чем угодно, только не таскайся по развалинам, сделай милость.

Рабастан опешил — впервые за все время брат попросил его о чем-то, а не приказал, сопроводив приказ затрещиной — так что честно вернулся к себе и единым духом одолел половину книжки про Салазара Слизерина. Потом ему наскучило, и он пошел исследовать старую оружейную комнату — но не развалины же, так что просьбу выполнил.

С Родольфусом тем временем происходило что-то все более странное: он стал, против обыкновения, чаще и дольше пропадать из дому — и возвращаться в таком виде, будто вампиры его почти досуха выпивали, а потом спать несколько дней кряду; несколько раз проснувшемуся среди ночи Рабастану казалось, что внизу раздаются звуки борьбы, а один раз он проснулся от криков. Кричал какой-то мужчина; Рабастан различил "пощадите" и "не знаю", а потом все стихло — будто ватное одеяло накинули. Родольфус на следующее утро был потрепаннее обычного и пил Эллин настой от головы как лошадь воду; сама Элиза смотрела на него так, будто хотела сказать что-то, за что мама Вальбурга ей рот с мылом бы вымыла — но молчала.

— А кто ночью кричал? — робко спросил Рабастан, когда ему надоело тоже молчать и размазывать овсянку по тарелке. — Я слышал...

— Ничего ты не слышал, — вдруг отрезала Элиза. — Тебе приснилось, вот и все.

Рабастан насупился — он мог бы доказать, что ему не приснилось, — но у брата с сестрой явно появился какой-то Секрет Только Для Взрослых, а он, как маленький, был в меньшинстве, так что оставалось глотать кашу и помалкивать.

История с криками повторилась еще несколько раз; после третьего или четвертого к ним пришел кузен Уилл — Уилбур Нотт; Рабастан его помнил — Уилл связывался с ними по камину в Рождество и прислал им с Элизой здоровенный бумажный пакет с красными апельсинами. Апельсины все еще не закончились — лежали под чарами в одной из кладовок, и Элиза с Рабастаном съедали по дольке каждый день; Родольфус отказывался — говорил, что не любит сладкое, но Рабастану то и дело казалось, что брат лжет, чтобы им досталось побольше. Уилбур в этот раз был без апельсинов и очень-очень сердитый; правда, он взъерошил Рабастану волосы и поцеловал Элизу в макушку, но почти сразу заперся с Родольфусом в кабинете. Рабастан, подождав, пока сестра займется привычными домашними делами, вылез в окно в коридоре второго этажа, пробрался по внешнему карнизу и спрыгнул на балкон кабинета — ему было интересно, о чем будут разговаривать настолько рассерженные взрослые парни.

Спрыгнул — и тут же чуть не оглох.

— Ты соображаешь, что творишь?!

Наверное, Уилбур был свято уверен, что к кабинету никто не посмеет подойти, иначе не орал бы, как резаный.

— А что я творю? — Родольфус, наоборот, был спокоен, но Рабастан уже успел на себе узнать, что это как раз хуже всего — лучше бы брат тоже вопил и ругался на чем свет стоит.

— Да, действительно — ты всего-то спутался со Спенсером и его контрабандой! Ты всего-навсего режешься в покер на подпольных турнирах в Лютном! Ты... дракклы тебя дери, ты людям мозги потрошишь!

— Не за спасибо. И всего три раза.

— На три раза больше, чем нужно! — Уилбур с шумом выдохнул. — Руди, насильственная легиллименция — это прямая дорога в Азкабан или в могилу!

— Еще раз: мне за это платят. Или ты предлагаешь содержать замок, парализованного отца и маленьких сестру с братом на сто галеонов в месяц?

Повисла тишина — такая, что можно было ножом резать.

— Что? — тупо переспросил Уилбур. — Почему...

— Сумма моего содержания, назначенная отцом. К фамильному сейфу у меня доступа нет — получу по достижении двадцати одного года или после свадьбы. Это не отцовская блажь, справедливости ради — так поступали и дед, и прадед, чтобы наследнички не спустили все на выпивку и шлюх.

— Но это же…

— Гроши? Да. Но мне немного было надо, и я жил на городской квартире, так что хватало за глаза. А сейчас обстоятельства поменялись. Отцу нужны зелья, младших надо чем-то кормить, во что-то одевать и как-то учить, да и мне хотя бы миска похлебки раз в три дня не помешала.

— Но ведь в доме были какие-то деньги?

— Были — и большую их часть сожрало отцовское лечение, потому что мы были на карантине из-за гребаной драконьей оспы, — из-за двери потянуло табачным дымом. — Оставшегося хватило на два месяца, и то на самое необходимое.

— А обойти условия доступа к сейфу?

— Ты думаешь, я не пытался? И сам, и Причарда напряг, все без толку. Отменить условие может только отец, а он сейчас не то что перо взять, глаза открыть не всегда в состоянии. Или оно отменится само по себе... Но с его смертью.

— Ты же... — Уилбур шумно сглотнул. — Ты же не...

— Думал ли я взять в руки подушку, чтобы избавить отца от страданий, а себя и младших от нужды? — мрачно хмыкнул Родольфус. — Думал. И ловил себя на мысли, что не могу.

Они снова замолчали; Рабастан замер на балконе, почти не дыша. Ему больше не было интересно — ему было страшно, но и уйти он не мог, и не только потому, что от выволочки, в случае обнаружения, его бы и присутствие кузена не спасло.

— Хорошо, пусть так, — голос Уилбура теперь звучал подавленно. — Но ты мог бы сократить расходы — оставить малышей на Гриммо, например. Миссис Блэк их на самом деле любит и не стала бы попрекать куском хлеба и драной мантией.

До Рабастана донесся негромкий дробный перестук — это Родольфус перебирал пальцами по краю стола.

— Не мог, — неохотно сознался он наконец. — Надо было сделать вид, что у нас все в порядке: мол, отец прикован к кровати, но я-то здесь и могу о них позаботиться. Иначе представь, как перевозбудилась бы наша драгоценная родня, если бы узнала о двух сиротах без нормального опекуна, зато с полной пещерой золота?

— Приятного ничего, — согласился Уилбур. — Но с другой стороны, меня-то дядя и тетя Нотт гнобили из-за того, что у меня кната ломаного за душой не было, а ради пещеры с золотом, быть может, попробовали бы вести себя как порядочные люди?

— После того, как отец двадцать лет выставлял их на посмешище, а я продолжил? Скорее уж захотят отыграться. И потом, сам знаешь: можно брать золото из пещеры и превратить подопечных в домашних эльфов. Двойная выгода, — заскрипел стул — Родольфус поднялся. — Нет уж, пусть лучше меня ненавидят, но здесь, в относительной безопасности.

— Насчет ненавидят ты преувеличиваешь.

— Вовсе нет, — голос Родольфуса как-то странно дрогнул, будто он резко наступил на больную ногу, но тут же выправился. — Элли на меня волком глядит, и есть, за что — я на нее все хозяйство как на взрослую свалил. Раба от меня по всем углам прячется — и правильно делает, все равно кроме лещей и ругани ничего не видит. А я так выматываюсь, что ни на что другое меня особо не хватает, да и по-другому не умею, меня так же воспитывали.

Рабастан на балконе прикусил губу, чувствуя, как в глазах защипало. То, что Родольфус не злится на него все время, а просто не умеет по-другому воспитывать — ну, как дядя Альфард не умел разговаривать без кучи заумных слов или Сириус без того, чтобы задаваться — ему и в голову не приходило.

— К слову об Элли... ты бы хоть ее пожалел. Она уже большая, все про твои дела понимает.

— Вот и хорошо, что понимает, — отрезал Родольфус. — Случись что — сможет растолковать младшему, как правильно себя вести, и сама сообразит, что, как и кому говорить, — его голос неожиданно смягчился. — Она все-таки у нас умница.

Уилбур в ответ только тяжело вздохнул.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Ты мне здорово поможешь, если ни о чем не скажешь учителю.

Предложение, похоже, было из ряда вон, потому что Уилбур громко и возмущенно расфыркался:

— А луну с неба тебе не достать?! Тем более он все равно узнает!

— Ну, пока же не узнал, — резонно возразил Родольфус. — А если узнает, то шкуру с меня спустит, наизнанку вывернет, обратно наденет и скажет, что так и было. Так как?

— Рискну своей шкурой и не скажу, — буркнул Уилбур. — Если ты пообещаешь... драккл с ней, с картами и контрабандой, с потрошением мозгов завязать хотя бы.

— Обещаю. Кончу еще одно дело — и завяжу.

— Еще одно?!

— Мне надо собрать Элизу в Хогвартс на должном уровне, да и нам с младшим обеспечить какую-никакую финансовую подстраховку. А за Муна и ту информацию, которую он спрятал в глубинах своего гнилого умишки, мне даже по моим прошлым меркам прилично пообещали. Клянусь тебе, Уилл — вытрясу из него душу, получу, что мне причитается, и больше даже думать об этом не стану. Элиза будет в школе, вдвоем с Рабастаном мы как-нибудь продержимся до весны, а там мне исполнится двадцать один, и все наладится.

— Твои слова да Мерлину бы в уши...

Они продолжали говорить о чем-то еще, но Рабастан не стал слушать: тихонечко перелез на карниз, вернулся к открытому окну, шмыгнул в коридор и, спрятавшись в нише, стал думать.

Выходило... интересное.

Во-первых, у них все еще... как это дядя Сигнус Блэк говорил — финансовые проблемы. Причем такие, что Родольфус ради их решения ввязался во что-то совсем уж нехорошее.

Во-вторых, Родольфус изо всех сил старался, чтобы их с Элизой не забрали к каким-то противным родственникам, для которых важно только золото, а детей они превращают в домовых эльфов. Рабастан вспомнил, как мистер Малфой как-то смеха ради рассказал о том, что заставил домовика плясать на горячих углях из не потушенного вовремя камина, и содрогнулся — домовиком он быть не хотел, пусть уж лучше Родольфус днями напролет честит его на чем свет стоит.

Ну и в-третьих, Родольфус прекрасно знал, что они с Элизой про него думали, и его это явно задевало за живое, но... но он, кажется, слишком уставал в попытках достать для них денег, чтобы что-то с этим поделать. Рабастан подумал еще и на всякий случай решил быть паинькой с этого дня — брату наверняка самому неприятно рычать на него все время, а так им обоим будет полегче.

А еще Рабастану очень хотелось узнать, кто же такой этот учитель, от которого Родольфус скрывает всякое нехорошее. Найти бы его и попросить Элизу написать письмо, или так пожаловаться на брата, лично, чтобы учитель стукнул его как следует. Чтобы Родольфус перестал быть таким большим дураком и... как это Уилбур сказал... попробовал вести себя как порядочный человек.

Чтобы понял, что им с сестрой больше всего нужен старший брат, а не этот... отягощенный ответственностью глава семьи, вот.

— Я уезжаю, — буднично сказал Родольфус как-то вечером.

Дело было через несколько дней после того, как Рабастан подслушал их с Уилбуром разговор; Родольфус все это время не заикался о поездке — только в последний момент позвал брата и сестру вниз и, уже стоя на пороге с каким-то потрепанным вещевым мешком в руках, поставил их перед фактом.

— Опять? — зло спросила Элиза; ее пальцы нервно теребили край фартука. — Мог бы и предупредить.

— Меньше знаешь — больше шанс, что тебя не заставят свидетельствовать на суде, — Родольфус помедлил и вдруг опустился на одно колено перед Рабастаном, так, что их головы оказались почти вровень. — Будь мужчиной и присматривай за сестрой, понял?

Рабастан закивал, а потом, тоже против обыкновения, обнял брата за шею; Родольфус напрягся было, кашлянул, неловко погладил его по спине и встал, глядя на Элизу:

— Я запер дом для всех, кроме... ты знаешь, кого. Другие войти не смогут. Если услышишь, что кто-то пытается прорваться — бери брата и запритесь в кабинете, там кровная защита на двери.

Элиза упрямо смотрела куда-то мимо него и стискивала зубы.

— Я вернусь через три дня, самое большее через неделю. Продуктов в кладовой — на две, от голода не умрете, — Родольфус сильно встряхнул ее за плечо. — Ты меня услышала?

Элиза подняла на него взгляд.

— Услышала.

— Не злись.

— Я не злюсь.

— Вот и славно.

Дверь за Родольфусом закрылась не сразу — сначала замерла на полпути, словно задумавшись, а потом медленно захлопнулась с гулким грохотом. Рабастан вздрогнул было, но тут же вспомнил, что ему велели быть мужчиной , а значит, не бояться.

— Он же сказал, что вернется, — сказал он, стараясь подражать рассудительному тону взрослых. — И больше никуда не уедет, он обещал.

— Кому это?

— Уиллу. Когда они разговаривали. Я сам слышал.

— Ну, раз Уиллу, может, и выполнит обещание, — хмуро сказала Элиза и тут же воинственно скрестила руки на груди. — Фу, Раба, ну в чем у тебя опять рубашка?!

Все-таки кое-что в жизни Рабастана было неизменно и надежно, как камень — старшая сестра, которую хлебом не корми, а дай отмыть человека до скрипа и нарядить что куклу.

Через три дня Родольфус не вернулся.

Не вернулся он и через неделю, и Элиза начала нервничать: то и дело прислушивалась, не открылась ли дверь внизу, не гудел ли камин; выбегала на внешнюю стену замка и подолгу всматривалась то в море, то в поле у ворот; увязавшемуся за ней Рабастану она через силу улыбалась и говорила, что брат немного задержался в дороге, вот и все. Рабастан ей не верил — он уже не малыш, его не проведешь — но кивал и делал вид: огорчать сестру не хотелось.

На десятый день он нашел Элизу перед фамильным гобеленом: та рассматривала самый-самый низ, где были они двое и Родольфус (и еще с десяток мальчиков и девочек, которых Рабастан никогда не видел и чувствовал, что про них лучше не спрашивать⁽¹⁾) и кусала губы до крови.

— Даты смерти нет, — шептала она. — Почему он тогда не возвращается?

Рабастан поднырнул ей под руку и тоже уставился на гобелен.

— Он не умер?

— Не знаю. Не должен. Видишь — тут только день его рождения, — Элиза коснулась имени Родольфуса. — Но он никогда не задерживался так надолго, и... и я не знаю...

— Может, он ранетый? — предположил Рабастан. — Или в Азкабанте?

— Раненый и в Азкабане, — поправила Элиза. — Нет, не думаю, иначе тут такое уже было бы... — она помолчала. — Знаешь, давай сегодня поспим в кабинете? Мне так спокойнее.

Элизе, может, и было спокойнее, а вот Рабастану спать на скользком диване было ох как неудобно; полночи он крутился, вертелся, не давая толком уснуть сестре, чуть не свалился вместе с подушкой, и в итоге решил не спать совсем и караулить — вдруг Родольфус все-таки вернется.

Но он не вернулся. Ни в ту ночь, ни в следующую за ней.

На тринадцатый день его отсутствия внизу, в холле, раздались шаги; Рабастан, игравший этажом выше, тут же слетел вниз, чтобы сказать брату, какой он дурак и как их напугал, а там дальше пусть хоть за уши оттаскает, хоть по заднице надает — и врезался в незнакомца: рослого, небритого и со странным, чуть искривленным лицом. Незнакомец нахмурился было, но вдруг расплылся в улыбке, подхватил его на руки и подкинул высоко-высоко, так, что Рабастан чуть не разревелся — последний раз так его подбрасывал еще отец.

— Ты гляди, какой вымахал! — незнакомец встряхнул его над головой и усадил себе на плечо. — Ты меня, верно, не помнишь, малец?

Рабастан только головой помотал.

— Ну да, ты же совсем крохой был, когда папаня твой вас в Лондон увез... Ничего, сейчас с делами покончим — и заново познакомимся. Братец-то твой где?

— А... его нет.

— Нет — так нет, подожду. Куда удрал, когда вернется?

— Не знаю.

Незнакомец чуть наморщил лоб, но не сердито, а озадаченно:

— Как это — не знаешь?

— Ну... — Рабастан не знал, как бы так поправильнее сказать. — Он давно уехал уже. И мы его ждем, ждем... у нас еда скоро кончится, а он все не возвращается.

— Та-ак, — незнакомец моментально помрачнел и перехватил его поудобнее. — А сестренка где?

Рабастан не успел ответить — на лестнице раздались быстрые легкие шаги, и на площадке появилась Элиза. Увидев незнакомца, она побелела, как простыня, и прижала руки ко рту.

— Дядя Энтони...

— Вы наш дядя? — обрадовался Рабастан.

— В какой-то степени, малой, в какой-то степени, — незнакомец поставил его на пол и посмотрел на Элизу. — Так, Лизок, давай-ка уговоримся: ты сейчас не кричишь, не плачешь, а пойдешь и сообразишь нам всем что-то на предмет чайку, я вам как раз кой-чего вкусного привез. Я пока схожу за темнейшеством, а потом ты нам спокойно расскажешь, что за срань у вас тут творится. Лады? И не трясись, как заяц под кустом, все хорошо будет. Я тебя когда-нибудь обманывал?

— Нет.

— Вот видишь. Все, зови няньку вашу ушастую, пусть собирает на чай. Я сейчас вернусь.

Полчаса спустя Рабастан сидел в столовой на высоком стуле, болтал ногами (и никто его не ругал!) и пил душистый чай с каким-то очень сладким и рассыпчатым печеньем, самым невоспитанным образом кроша его на скатерть; Элиза, почти не притронувшаяся к своему чаю, тихо рассказывала про отъезд Родольфуса мистеру Антонину и его другу — смутно знакомому, темноволосому и бледному, которого называла "мистер Риддл", а мистер Антонин — "Том" или "твое темнейшество". Мистеру Риддлу ее рассказ очень не нравился — во всяком случае, с мистером Антонином он пару раз переглядывался так, что будь Рабастан на месте брата, то уже искал бы место, где спрятаться.

— Давно его нет? — отрывисто спросил он наконец.

— Завтра будет две недели, — подавленно ответила Элиза.

— И вы все это время тут одни? — ахнул мистер Антонин.

— Не одни! — Рабастан отвлекся от печенья. — Я с Дилси и Элли, а Элли — с Дилси и со мной!

На площади Гриммо его бы наверняка пожурили за такую выходку, Родольфус, в зависимости от настроения, закатил бы глаза или дернул за ухо, но сейчас взрослые даже внимания не обратили на его выкрик.

— Почему ты сидела здесь, как в склепе, да еще с маленьким братом, когда стало понятно, что Родольфус задерживается? — сердито сказал мистер Риддл. — Почему не связалась с Вальбургой, с вашим дядей в Берлине, с нами, в конце концов?

Элиза подняла голову и посмотрела прямо ему в глаза — так, что у Рабастана создалось ощущение, будто они разговаривают без слов. Тем более что когда Элиза отвела взгляд, мистер Риддл выглядел чуть менее сердитым.

— Ну и что там? — спросил мистер Антонин.

— Кому-то хватило — или скорее не хватило — мозгов напугать одиннадцатилетнюю сестру до трясучки и заставить ее молчать, что бы ни случилось, — мистер Риддл потер лоб. — Так. Элла, куда его дракклы понесли, ты, конечно же, не знаешь?

— Он пошел какому-то Муну мозги потрошить! — встрял Рабастан. — Я на балконе спрятался и все слышал!

Взрослые снова переглянулись; мистер Риддл вдруг оказался рядом с Рабастаном — быстро, будто змея бросилась.

— А еще что ты слышал, юноша? — мягко спросил он.

— Ну... — Рабастан прикусил губу, припоминая; Родольфус, конечно, будет жутко ругаться, и за болтовню, и за подслушивание, но пусть его сначала найдут. — Рудольф сказал, что ему надо Элли в Хогвартс собрать и нам с ним что-то там обеспечить, а денег он только сто галеонов в месяц из сейфа получает, а за Муна и то... и то, что в его гнилом умишке, ему прилично пообещали. Так что он вытрясет из Муна душу, получит деньги и завяжет, даже думать об этом больше не будет.

Лица у взрослых сделались такие, что Рабастан понял: вот теперь Родольфусу точно влетит по не-хочу-куда, даром что тоже взрослый.

— Завяжет? — еще мягче спросил мистер Риддл. — То есть, он делал это раньше?

— Три раза, — важно кивнул Рабастан. — А Уилл сказал, что это на три раза больше, чем нужно, а Рудольф попросил его не говорить какому-то учителю. А то учитель с него шкуру сдерет и наизнанку наденет, вот.

— Непременно. Только пусть мне оставит пнуть пару раз, — вставил мистер Антонин. — От что удумал, засранец, как будто не знает, что легиллиментов-взломщиков⁽²⁾ Министерство как бешеных шишуг авадит, иногда даже без суда!

— Будем надеяться, что он попался покровителям Муна, а не Министерству, — хмуро сказал мистер Риддл. — Пошли сову Вальбурге, пусть присмотрит за детьми.

— На Гриммо их?

— Нет, пусть прибудет камином сюда. На Гриммо они могут привлечь лишнее внимание, а это сейчас ни к чему, — мистер Риддл поднялся. — У меня есть мысли, откуда начать поиски. Будем надеяться, мальчишка продержится до того момента, как мы его найдем, а если нет — я лично вытащу его с того света, чтобы вколотить немного разума в голову!

Они с мистером Антонином ушли, а еще через час из камина буквально вылетела непривычно взволнованная мама Вальбурга, и Рабастан чуть не разревелся от облегчения — остановила только мысль о том, что мужчинам, которым уже почти семь с половиной, реветь, пусть даже и при виде матери, не пристало.

— А я ведь знала, что ничем хорошим эта затея не кончится! — мама Вальбурга осматривала их с Элизой так, будто они неизвестно на какой помойке побывали: крутила, вертела, накладывала какие-то заклинания, и все время хмурилась. — И я тоже хороша: надо было хотя бы приезжать к вам сюда, а не надеяться на то, что вы мне правду говорите!

— Но у тебя было много дел на Гриммо, — возражала Элиза. — А мы тут справлялись...

— Так, что ты в твоем возрасте стала хозяйкой дома? — прищурилась мама Вальбурга. — Мне нужно было настоять на своем, а не поручать двоих детей третьему. Так нет же: решила не переубеждать — все равно бесполезно, решила, что справится... а он до чего себя и вас довел!

— Руди — не ребенок! — возмутилась Элиза. — Он уже взрослый!

— Не такой уж и взрослый. Во всяком случае, не настолько, чтобы брать на себя такую ответственность, — мама Вальбурга вывела их в в гостиную и усадила на диван, взяв Элизу за руки; Рабастан тут же влез посередке, чтобы прижаться к обеим. — Ты уже большая девочка, Элли, пойми: Родольфус должен был обратиться за помощью к нам, друзьям вашего отца, или к вашему дяде в Берлине, а не пытаться стать вам отцом самому. Это и у Рэйфа-то не очень хорошо получалось, поэтому он и согласился, чтобы я вас растила.

— Но Руди старался. Он... он правда старался, хоть ему и было тяжело.

— Он не должен был так надрываться и мучить себя и вас. Хотя и убедил себя — да и нас всех — в обратном.

— Но он говорил...

— Я знаю, что он мог тебе сказать, — прервала ее мама Вальбурга. — И знаю, почему: примерно в твоем возрасте насмотрелся на то, как Теофил с семейством изводят Уилбура, и не хотел того же для своих сестры и брата. Но Элли — Мерлин с Родольфусом, он мог не подумать об этом из-за всего, что на него свалилось, — а ты неужели считала, что если Нотты осмелятся к вам сунуться, я дам своих детей в обиду?

— Но мы же не твои?

— По крови — нет, а так — мои. Такие же, как Регулус.

У Элизы задрожали губы, и она заплакала — впервые за многие месяцы, беззвучно и почти без слез. Мама Вальбурга тяжело вздохнула и притянула их обоих к себе — совсем как во времена на Гриммо.

— Они же найдут его? — всхлипывая, спросила Элиза. — Найдут, да?

— Ну конечно, найдут, — мама Вальбурга быстро поцеловала в макушку сначала ее, потом Рабастана, и он даже не поморщился, так давно этого никто не делал. — Уверена, ваш брат опять во что-то ввязался и пытается решать проблемы, которые ему пока не по силам. А ты будь умницей и не бери с него пример, хорошо? Скажем, не ходи сейчас на кухню, а поднимись к себе, переоденься во что-нибудь приличное и займись чем-нибудь подобающим — почитай Рабастану, например. С ужином и прочим я разберусь.

Рабастан захихикал: когда мама Вальбурга говорила таким тоном, ее слушались все — ну, кроме Сириуса, но он сам себе дурак. А раз мама Вальбурга была здесь и взяла дело в свои руки, значит, все скоро будет в порядке.

Ну, уж точно получше, чем раньше.

* * *

Рабастан проснулся среди ночи — внезапно, как от толчка — и чуть приоткрыл глаза: мама Вальбурга по-прежнему сидела в кресле у камина и что-то читала; на соседней постели, разметавшись, спала Элиза. Рабастан уже хотел уснуть обратно, но тут в коридоре раздались шаги, так что он поспешно стряхнул с себя остатки сна и навострил уши, продолжая притворяться спящим.

— Что тут?

Это был мистер Риддл.

— Спят оба, — ответила мама Вальбурга. — У Эллы голове разболелась после ужина, похоже, нервное. Надо будет показать ее в Мунго перед школой... впрочем, неважно. Как он?

Рабастан чуть не ойкнул, но вовремя удержался: судя по тону мамы Вальбурги, речь шла о Родольфусе.

— Жить будет, — мистер Риддл прошел к камину и вытянул руки к огню. — Но пожалеет о том, что на свет родился, как только встанет с кровати.

— Где он был все это время?

— Да где только не был. Он уже отработал Муна, получил вознаграждение и возвращался домой, как в районе Аргайла заметил, что ему сели на хвост. Несколько дней кружил по всей Шотландии, уводил их подальше от замка и детей, а потом решил окончательно закрыть вопрос с погоней. Вопрос закрыл, но заработал проклятие в лицо и уполз отлеживаться. Мы с Долоховым нашли его в горах, в какой-то деревне на бывших землях Макмилланов... кузнец там не только молотом, но и палочкой, и топором недурно машет, я велел Долохову присмотреться, но это так, к слову.

— Что за проклятие? — встревоженно спросила мама Вальбурга. Мистер Риддл пожевал губами:

— Паскудное. Сейчас зрение я ему сохранил, но если он, скажем, загремит в Азкабан, то с гарантией ослепнет на один глаз. Сам виноват — знал, куда лез.

— Главное, что сохранил, — вздохнула мама Вальбурга. — Вы останетесь до утра?

— Пожалуй. Где моя комната?

— Идем, покажу, — мама Вальбурга закрыла книгу и положила ее на столик рядом с креслом. — Дети спят, так что я тоже лягу.

Взрослые ушли; Рабастан еще какое-то время прислушивался к звукам из коридора, а когда понял, что не слышит ничего, кроме треска дров в камине и тихого дыхания сестры, выбрался из кровати и осторожно шмыгнул за дверь. Ему надо было увидеть Родольфуса — не потому, что он соскучился, а чтобы утром сказать Элизе, что все хорошо и ей не надо волноваться, не то опять голова заболит.

Брат обнаружился этажом ниже — в огромной кровати, бледный, как простыни и с распущенными длинными волосами; правый глаз и часть лица закрывала широкая повязка, а в комнате сильно пахло каким-то лекарственным зельем. Родольфус не спал — лежал и листал газету при свете шандала со свечами; Рабастан хотел было уйти обратно, но тут запнулся о высокий порог, ударился мизинцем и вскрикнул от боли; Родольфус вскинул голову, с минуту рассматривал его в упор, а потом... кивнул на половину кровати рядом с собой.

Приглашение было вполне однозначным, и Рабастан не стал заставлять брата повторять: юркнул в комнату, забрался на постель и уселся рядом, скрестив ноги.

— Злишься на меня? — осторожно спросил он.

— За что?

— Ну, я подслушивал вас с Уиллом, а потом все рассказал...

Родольфус потер лоб над повязкой — видимо, рана еще беспокоила:

— Взгреть бы тебя, чтобы уши больше не парил... но если бы ты их не парил, мне была бы крышка, так что нет, не злюсь. К тому же, ты и так меня ненавидишь.

— Не ненавижу! — возмутился Рабастан. — Просто... сержусь. Потому, что ты такой большой и такой дурак.

— Ну прости, — Родольфус свернул газету. — Я думал, что делаю так, как лучше для вас, а вас не спрашивал. Без шуток.

— Ты старался, — ободряюще сказал Рабастан. — Просто ты забыл, что ты наш брат, а не наш папа, ага?

— Вроде того. Пожалуй. Да.

— Тогда просто больше так не делай, — Рабастан протянул ему мизинец. — Мир?

Родольфус грустно усмехнулся, но мизинец тоже протянул:

— Мир, егоза. Иди спать, время позднее.

— А можно я с тобой посплю? — сделал щенячьи глазки Рабастан. — Ну, раз уж мир?

Он, конечно, мог вернуться обратно в детскую... но надо же было проверить, что теперь брат будет ему позволять?

Родольфус закатил глаза — точнее, глаз:

— Будешь пинаться — спать пойдешь на коврик перед камином.

— Есть, сэр! — Рабастан проворно забрался под одеяло и взбил одну из большущих подушек. — А тебе сильно от взрослых влетело?

— Тебе и в кошмаре не приснится, — болезненно скривился Родольфус. — И это еще не все, чует моя... спина.

— У-у-у... это за то, что ты мозги потрошил?

— Не совсем. За то, что я делал это за деньги и без разрешения.

— Тут ты, конечно, дал маху, — тоном умудренного опытом исследователя затопленных гротов и заброшенных башен сказал Рабастан. — А Элли теперь поедет в Хогвартс? Нам хватит денег?

— И еще останется.

— А можно мне тогда новую метлу?

— На метлу не хватит.

— Тогда хотя бы конфет?

— На солдатиках сойдемся.

— Сойдемся! — обрадовался Рабастан. — А как ты узнал, что я имбирные пряники люблю? Это ты мне их клал, да?

— Да ты их пакетами лопал, сложно было не заметить, — от второго вопроса Родольфус ушел. — Спать будешь или нет?

Рабастан послушно устроился под одеялом, и тут вспомнил еще кое о чем важном.

— Ру... Руди, — позвал он. — А те люди, которые... которые из детей домовиков делают... они за нами не придут?

Родольфус, снова взявшийся за газету, опустил лист.

— Не придут, — коротко сказал он после недолгой паузы. — Пока я жив — не придут.

— А если... если с тобой что-то случится?

— Тогда придут, но останутся ни с чем. Ни ты, ни Элиза к ним не попадете — я... более серьезно займусь этим вопросом.

— Это потому, что они делали что-то плохое с Уиллом? А что?

— Я расскажу тебе, когда ты немного подрастешь. Все, спи.

Рабастан закрыл глаза; тепло комнаты, тяжесть одеяла и близость старшего брата — немного слишком серьезного, зато большого и надежного — его убаюкивали. Он почти заснул, когда невероятно занятная мысль пришла ему в голову:

— Ой, Руди, а если они из Уилла домовика сделали, как же он обратно человеком стал?

— Моргановы т... туфли, Раба, спи немедленно!!

На этот раз Рабастан счел за лучшее послушаться — и моментально уснул.

И засыпая, понял, что и ему — и брату с сестрой, вероятно — теперь будет намного легче.

1) По авторскому фанону у Лестрейнджа-старшего и его жены было 14 детей; выжили трое: Родольфус — первенец, Рабастан — самый младший, и Алиса/Элиза — средняя дочь и то ли 9й, то ли 10й ребенок в общем счете.

Вернуться к тексту

2) В авторском фаноне — тех, кто за вознаграждение насильно добывает те или иные сведения из разума людей, подчас "ломая" естественную или установленную окклюментивную защиту.

Вернуться к тексту