Глухие Буераки: Корни и Побеги (гет)

Зима пришла в Глухие Буераки не как гостья, а как полновластная хозяйка. Она явилась неспешно, без суеты, в одну из ночей укрыв землю первым, ещё робким снежком, а затем, осмелев, обрушилась на деревню всей своей тихой, белой мощью. Она завалила дороги высокими сугробами, одела каждое дерево в тяжёлую шубу инея, сковала реку толстым, непрозрачным льдом и установила над миром свою главную власть — власть великой тишины. Тишины, густой и звенящей, нарушаемой лишь скрипом снега под валенками, треском поленьев в печах да редким, басовитым лаем деревенских псов.

Для жителей Глухих Буераков это было время не спячки, а сосредоточенного, внутреннего труда. Жизнь, изгнанная морозом с полей и огородов, переместилась в тёплые, пахнущие деревом и хлебом избы, обретя новый, неспешный и уютный ритм. Каждый был занят своим делом, важным и необходимым в этом вечном круговороте бытия.

Гоша, бывший Гарри Поттер, с рассвета пропадал во дворе. Он рубил дрова. Это простое, монотонное занятие стало для него своего рода медитацией. Каждый удар топора — тяжёлого, надёжного, подаренного Степаном — был точен и выверен. Вжик — и по воздуху разлетался смолистый, хвойный дух. Хрясь — и очередное полено с глухим стуком падало на мёрзлую землю. Молодой человек, чьи руки когда-то знали лишь лёгкость волшебной палочки, теперь гордился твёрдыми мозолями на ладонях. Они были настоящими, осязаемыми, свидетельством его новой, простой и понятной жизни. Взмахивая топором, он чувствовал, как уходит напряжение, как очищается голова от ненужных мыслей, оставляя лишь приятную усталость в мышцах и чувство глубокого удовлетворения.

В это же время в их тёплом, натопленном доме, у окна, выходившего на заснеженный сад, сидела Груша, бывшая Гермиона Грейнджер. В её руках проворно мелькали спицы. Она вязала. Не заколдованные шарфы, меняющие цвет под настроение, не самонадевающиеся носки. Она вязала крошечные, до смешного маленькие пинетки из мягкой, белой шерсти. Каждый стежок, каждая петелька были наполнены такой нежностью и сосредоточенной любовью, что, казалось, сама пряжа начинала светиться изнутри. Её живот, уже заметно округлившийся под просторным платьем, был живым напоминанием о главном чуде, которое они ждали. Иногда она отрывалась от вязания, прислушиваясь к звукам за окном — мерному стуку топора, — и на её губах появлялась тихая, счастливая улыбка.

Чуть поодаль, в своей избе, похожей теперь на лабораторию средневекового алхимика, священнодействовал Северус Снейп, ныне известный как сельский целитель Север. Зима была его временем. Простуды, кашель, ломота в суставах — вся деревня шла к нему со своими хворями. Сейчас над его печью, в большом чугунном котле, булькало тёмно-зелёное варево, источавшее резкий, но целебный аромат сосновых почек, эвкалипта и ещё десятка секретных ингредиентов. Это было его знаменитое «Противопростудное зелье №7», которое ставило на ноги быстрее любого министерского эликсира. Север всё так же хмурился и ворчал, называя своих пациентов «безмозглыми болванами, не умеющими носить шапки», но никто уже не обращал на это внимания. Все знали, что за колючей оболочкой скрывается мастер, нашедший, наконец, достойное применение своему искусству.

А в самой большой избе, ставшей негласным центром деревенской вселенной, за столом, заваленным книгами, сидел Володя. Лорд Волдеморт, повелитель тьмы и гений агрономии, с головой ушёл в новую область знаний. Перед ним лежала потрёпанная, с загнутыми уголками маггловская книга под названием «Психология ребёнка от рождения до семи лет». Он читал её не с праздным любопытством, а с той же убийственной сосредоточенностью, с какой некогда изучал трактаты о крестражах. Володя делал пометки в своей тетради, подчёркивал целые абзацы и бормотал себе под нос:

— Так… «Кризис трёх лет». Негативизм, упрямство, строптивость… Неэффективное поведение. Требует превентивной коррекции… Ага, «сенситивный период развития речи». Необходимо обеспечить правильную акустическую среду. Никаких сюсюканий. Только чёткая, грамотная речь и классическая музыка…

Он готовился к появлению на свет потомства Поттера как к очередной стратегической операции, требующей тщательного планирования и анализа всех переменных. Это был его новый, самый сложный проект.

Именно в один из таких тихих, морозных дней Гоша, сложив последнюю поленницу, вошёл в дом и застал Грушу, с нежностью разглядывавшую очередную пару готовых пинеток. В его голове родилась мысль, простая и ясная, как зимний воздух. Ребёнку нужна будет колыбель. Настоящая, деревянная, сделанная руками отца.

Эта идея захватила его полностью. На следующий день он отправился к Степану за советом. Молчаливый наставник выслушал его, не меняясь в лице, затем отвёл в свой сарай и указал на несколько широких, высушенных липовых досок.

— Липа — дерево мягкое, тёплое, — глухо произнёс Степан. — Для дитя — самое то. Нечистую силу отгоняет. Работать с ней легко. Вот тебе инструмент. Помни, что я показывал. Не спеши. Семь раз отмерь, один раз отрежь. Дерево спешки не любит. Оно душу чувствует.

Гоша принялся за работу с энтузиазмом, но очень скоро понял, что его душа, видимо, была полна противоречий. Доски не слушались. Пила уходила в сторону, рубанок снимал слишком толстую стружку, а соединения получались кривыми и шаткими. Его руки, привыкшие к волшебной палочке, казались неуклюжими и чужими. Через несколько дней мучений у него получилось нечто, отдалённо напоминавшее ящик, но никак не изящную колыбель.

В один из вечеров, когда Груша уже спала, Гоша, раздосадованный очередной неудачей, решил схитрить. Он остался в своём холодном сарае один на один с корявым творением.

«Ну уж нет, — подумал он, доставая из голенища сапога свою верную палочку. — Я победитель Тёмного Лорда, в конце концов! Я не могу проиграть битву куску дерева!».

Он решил украсить изголовье колыбели простым узором — милым, спящим зайчиком. Это должно было быть просто. Лёгкое формирующее заклинание, которому их учили на третьем курсе. Гоша сосредоточился, представил себе образ и, направив палочку на дерево, прошептал:

— Ornatus cuniculus!

Дерево на мгновение засветилось мягким светом. Стружка взвилась в воздух крошечным вихрем. Гоша с предвкушением наклонился, чтобы полюбоваться результатом.

На изголовье колыбели действительно появился узор. Но это был не зайчик. Из дерева на него смотрело нечто. Оно имело уши, но они были разной длины и торчали в разные стороны. Один глаз был закрыт, а второй, огромный и круглый, казалось, безумно выпучился. Рот был перекошен в злобной, хищной ухмылке, обнажая острые, вырезанные с пугающей чёткостью зубы. Это была кривая, одноглазая сова с ухмылкой психопата.

— Чёрт, — выдохнул Гоша, в ужасе глядя на это порождение сбоящей магии.

— М-да, — раздался за его спиной тихий, но полный укоризны голос.

Молодой человек обернулся. В дверях сарая стояла Груша, укутанная в тёплую шаль. Она, видимо, проснулась и пошла его искать. Она посмотрела на чудовищную сову, потом на смущённое лицо своего мужа, и её губы дрогнули. Она прикрыла рот ладонью, но сдержать смех не смогла. Тихий смешок перерос в полнозвучный, весёлый хохот.

— Гоша, милый, — сказала она сквозь слёзы смеха. — Оставь. Пусть будет так. Наша дочка с самого рождения будет знать, что её папа — великий волшебник… но очень плохой резчик по дереву.

В этот самый момент идиллическую тишину деревенского вечера нарушил новый звук — мелодичный звон колокольчиков. Он приближался, становясь всё громче. Все в деревне знали этот звук. Это были не просто сани. Это были сани из Кривых Коленей.

Лёгкие, расписные сани, запряжённые одной крепкой лошадкой, остановились у дома, где жили Долохов, Беллатриса и Володя. Из саней, легко спрыгнув в сугроб, появилась девушка. Это была Люба, заведующая библиотекой из соседней деревни. Румяная от мороза, в тёплом тулупчике и цветастом платке, она выглядела как героиня зимней сказки. В руках девушка держала большую стопку книг, перевязанную бечёвкой.

На скрип калитки из избы вышел Антонин Долохов. Он, как всегда, был хмур и немногословен, одет в тёмный, растянутый свитер. Его мрачная фигура на фоне белого снега казалась ещё более угрюмой.

— Книги, — коротко сказала Люба, протягивая ему стопку. Её щёки отчего-то заалели ещё сильнее. — Новые. Просили про войну. И вот, Есенин. Ещё один сборник.

— Спасибо, — так же коротко ответил Долохов, принимая книги.

Они стояли в неловком молчании, нарушаемом лишь фырканьем лошади и звоном колокольчиков. Казалось, разговор окончен. Но Люба не уходила. Она замялась, а затем полезла в глубокий карман своего тулупчика.

— И это… вам, — пробормотала она, протягивая ему что-то тёмное и мягкое. — Зима холодная. А вы всё без шапки ходите.

Это был шарф. Простой, вязаный, из тёмно-серой, немного колючей шерсти. Вязка была неидеальной, где-то петли были чуть крупнее, где-то — чуть мельче. Было видно, что его вязали не на продажу, а для кого-то. С теплом.

Долохов замер. Он смотрел на этот неказистый шарф, потом на смущённое лицо девушки, которая не смела поднять на него глаза. Он, Пожиратель Смерти, чья шея знала холод Азкабана и жар проклятий, не знал, что делать с этим простым, тёплым предметом. В его мире подарки были либо демонстрацией силы, либо взяткой. А это… это было что-то иное.

Он медленно, почти нехотя, протянул руку и взял шарф. Ткань была ещё тёплой от её рук.

— Холодно, — произнёс он, и это было самое длинное и осмысленное предложение за весь их диалог.

Он не сказал «спасибо». Он просто взял шарф и, не глядя на Любу, небрежно намотал его себе на шею. Шерсть кололась, но от неё исходило удивительное тепло.

— Мне пора, — быстро сказала Люба, словно испугавшись собственной смелости. Она развернулась, вскочила в сани, и через мгновение лишь звон колокольчиков, удаляющийся в морозной тишине, напоминал о её визите.

Антонин Долохов остался стоять у калитки. Он бессознательно коснулся пальцами колючей шерсти на своей шее. На его суровом, испещрённом шрамами лице впервые за долгое, очень долгое время промелькнуло что-то похожее на растерянное, почти детское удивление.

Гоша и Груша, наблюдавшие за этой сценой из своего двора, переглянулись.

— Кажется, наш молчаливый философ нашёл свою музу, — улыбнулся Гоша.

— Кажется, в нашей деревне скоро будет на одну счастливую пару больше, — ответила Груша, прижимаясь к мужу.

Он обнял её, и они вместе посмотрели на свой дом, на соседнюю избу, на всю эту заснеженную, спящую деревню, ставшую для них настоящим домом. Гоша взглянул на уродливую сову на колыбельке и вдруг понял, что это не так уж и важно. Главное не то, каким будет узор. Главное — то, с какой любовью ты это делаешь. Он вернётся в сарай. Но уже не с волшебной палочкой, а с рубанком и наждачной бумагой. Он сделает всё правильно. Руками. Как научил Степан. Потому что настоящие чудеса, как оказалось, творятся не заклинаниями, а простым, терпеливым человеческим теплом.