Глухие Буераки: Корни и Побеги (гет)

Зима пришла в Глухие Буераки не как гостья, а как полновластная хозяйка. Она явилась неспешно, без суеты, в одну из ночей укрыв землю первым, ещё робким снежком, а затем, осмелев, обрушилась на деревню всей своей тихой, белой мощью. Она завалила дороги высокими сугробами, одела каждое дерево в тяжёлую шубу инея, сковала реку толстым, непрозрачным льдом и установила над миром свою главную власть — власть великой тишины. Тишины, густой и звенящей, нарушаемой лишь скрипом снега под валенками, треском поленьев в печах да редким, басовитым лаем деревенских псов.

Для жителей Глухих Буераков это было время не спячки, а сосредоточенного, внутреннего труда. Жизнь, изгнанная морозом с полей и огородов, переместилась в тёплые, пахнущие деревом и хлебом избы, обретя новый, неспешный и уютный ритм. Каждый был занят своим делом, важным и необходимым в этом вечном круговороте бытия.

Гоша, бывший Гарри Поттер, с рассвета пропадал во дворе. Он рубил дрова. Это простое, монотонное занятие стало для него своего рода медитацией. Каждый удар топора — тяжёлого, надёжного, подаренного Степаном — был точен и выверен. Вжик — и по воздуху разлетался смолистый, хвойный дух. Хрясь — и очередное полено с глухим стуком падало на мёрзлую землю. Молодой человек, чьи руки когда-то знали лишь лёгкость волшебной палочки, теперь гордился твёрдыми мозолями на ладонях. Они были настоящими, осязаемыми, свидетельством его новой, простой и понятной жизни. Взмахивая топором, он чувствовал, как уходит напряжение, как очищается голова от ненужных мыслей, оставляя лишь приятную усталость в мышцах и чувство глубокого удовлетворения.

В это же время в их тёплом, натопленном доме, у окна, выходившего на заснеженный сад, сидела Груша, бывшая Гермиона Грейнджер. В её руках проворно мелькали спицы. Она вязала. Не заколдованные шарфы, меняющие цвет под настроение, не самонадевающиеся носки. Она вязала крошечные, до смешного маленькие пинетки из мягкой, белой шерсти. Каждый стежок, каждая петелька были наполнены такой нежностью и сосредоточенной любовью, что, казалось, сама пряжа начинала светиться изнутри. Её живот, уже заметно округлившийся под просторным платьем, был живым напоминанием о главном чуде, которое они ждали. Иногда она отрывалась от вязания, прислушиваясь к звукам за окном — мерному стуку топора, — и на её губах появлялась тихая, счастливая улыбка.

Чуть поодаль, в своей избе, похожей теперь на лабораторию средневекового алхимика, священнодействовал Северус Снейп, ныне известный как сельский целитель Север. Зима была его временем. Простуды, кашель, ломота в суставах — вся деревня шла к нему со своими хворями. Сейчас над его печью, в большом чугунном котле, булькало тёмно-зелёное варево, источавшее резкий, но целебный аромат сосновых почек, эвкалипта и ещё десятка секретных ингредиентов. Это было его знаменитое «Противопростудное зелье №7», которое ставило на ноги быстрее любого министерского эликсира. Север всё так же хмурился и ворчал, называя своих пациентов «безмозглыми болванами, не умеющими носить шапки», но никто уже не обращал на это внимания. Все знали, что за колючей оболочкой скрывается мастер, нашедший, наконец, достойное применение своему искусству.

А в самой большой избе, ставшей негласным центром деревенской вселенной, за столом, заваленным книгами, сидел Володя. Лорд Волдеморт, повелитель тьмы и гений агрономии, с головой ушёл в новую область знаний. Перед ним лежала потрёпанная, с загнутыми уголками маггловская книга под названием «Психология ребёнка от рождения до семи лет». Он читал её не с праздным любопытством, а с той же убийственной сосредоточенностью, с какой некогда изучал трактаты о крестражах. Володя делал пометки в своей тетради, подчёркивал целые абзацы и бормотал себе под нос:

— Так… «Кризис трёх лет». Негативизм, упрямство, строптивость… Неэффективное поведение. Требует превентивной коррекции… Ага, «сенситивный период развития речи». Необходимо обеспечить правильную акустическую среду. Никаких сюсюканий. Только чёткая, грамотная речь и классическая музыка…

Он готовился к появлению на свет потомства Поттера как к очередной стратегической операции, требующей тщательного планирования и анализа всех переменных. Это был его новый, самый сложный проект.

Именно в один из таких тихих, морозных дней Гоша, сложив последнюю поленницу, вошёл в дом и застал Грушу, с нежностью разглядывавшую очередную пару готовых пинеток. В его голове родилась мысль, простая и ясная, как зимний воздух. Ребёнку нужна будет колыбель. Настоящая, деревянная, сделанная руками отца.

Эта идея захватила его полностью. На следующий день он отправился к Степану за советом. Молчаливый наставник выслушал его, не меняясь в лице, затем отвёл в свой сарай и указал на несколько широких, высушенных липовых досок.

— Липа — дерево мягкое, тёплое, — глухо произнёс Степан. — Для дитя — самое то. Нечистую силу отгоняет. Работать с ней легко. Вот тебе инструмент. Помни, что я показывал. Не спеши. Семь раз отмерь, один раз отрежь. Дерево спешки не любит. Оно душу чувствует.

Гоша принялся за работу с энтузиазмом, но очень скоро понял, что его душа, видимо, была полна противоречий. Доски не слушались. Пила уходила в сторону, рубанок снимал слишком толстую стружку, а соединения получались кривыми и шаткими. Его руки, привыкшие к волшебной палочке, казались неуклюжими и чужими. Через несколько дней мучений у него получилось нечто, отдалённо напоминавшее ящик, но никак не изящную колыбель.

В один из вечеров, когда Груша уже спала, Гоша, раздосадованный очередной неудачей, решил схитрить. Он остался в своём холодном сарае один на один с корявым творением.

«Ну уж нет, — подумал он, доставая из голенища сапога свою верную палочку. — Я победитель Тёмного Лорда, в конце концов! Я не могу проиграть битву куску дерева!».

Он решил украсить изголовье колыбели простым узором — милым, спящим зайчиком. Это должно было быть просто. Лёгкое формирующее заклинание, которому их учили на третьем курсе. Гоша сосредоточился, представил себе образ и, направив палочку на дерево, прошептал:

— Ornatus cuniculus!

Дерево на мгновение засветилось мягким светом. Стружка взвилась в воздух крошечным вихрем. Гоша с предвкушением наклонился, чтобы полюбоваться результатом.

На изголовье колыбели действительно появился узор. Но это был не зайчик. Из дерева на него смотрело нечто. Оно имело уши, но они были разной длины и торчали в разные стороны. Один глаз был закрыт, а второй, огромный и круглый, казалось, безумно выпучился. Рот был перекошен в злобной, хищной ухмылке, обнажая острые, вырезанные с пугающей чёткостью зубы. Это была кривая, одноглазая сова с ухмылкой психопата.

— Чёрт, — выдохнул Гоша, в ужасе глядя на это порождение сбоящей магии.

— М-да, — раздался за его спиной тихий, но полный укоризны голос.

Молодой человек обернулся. В дверях сарая стояла Груша, укутанная в тёплую шаль. Она, видимо, проснулась и пошла его искать. Она посмотрела на чудовищную сову, потом на смущённое лицо своего мужа, и её губы дрогнули. Она прикрыла рот ладонью, но сдержать смех не смогла. Тихий смешок перерос в полнозвучный, весёлый хохот.

— Гоша, милый, — сказала она сквозь слёзы смеха. — Оставь. Пусть будет так. Наша дочка с самого рождения будет знать, что её папа — великий волшебник… но очень плохой резчик по дереву.

В этот самый момент идиллическую тишину деревенского вечера нарушил новый звук — мелодичный звон колокольчиков. Он приближался, становясь всё громче. Все в деревне знали этот звук. Это были не просто сани. Это были сани из Кривых Коленей.

Лёгкие, расписные сани, запряжённые одной крепкой лошадкой, остановились у дома, где жили Долохов, Беллатриса и Володя. Из саней, легко спрыгнув в сугроб, появилась девушка. Это была Люба, заведующая библиотекой из соседней деревни. Румяная от мороза, в тёплом тулупчике и цветастом платке, она выглядела как героиня зимней сказки. В руках девушка держала большую стопку книг, перевязанную бечёвкой.

На скрип калитки из избы вышел Антонин Долохов. Он, как всегда, был хмур и немногословен, одет в тёмный, растянутый свитер. Его мрачная фигура на фоне белого снега казалась ещё более угрюмой.

— Книги, — коротко сказала Люба, протягивая ему стопку. Её щёки отчего-то заалели ещё сильнее. — Новые. Просили про войну. И вот, Есенин. Ещё один сборник.

— Спасибо, — так же коротко ответил Долохов, принимая книги.

Они стояли в неловком молчании, нарушаемом лишь фырканьем лошади и звоном колокольчиков. Казалось, разговор окончен. Но Люба не уходила. Она замялась, а затем полезла в глубокий карман своего тулупчика.

— И это… вам, — пробормотала она, протягивая ему что-то тёмное и мягкое. — Зима холодная. А вы всё без шапки ходите.

Это был шарф. Простой, вязаный, из тёмно-серой, немного колючей шерсти. Вязка была неидеальной, где-то петли были чуть крупнее, где-то — чуть мельче. Было видно, что его вязали не на продажу, а для кого-то. С теплом.

Долохов замер. Он смотрел на этот неказистый шарф, потом на смущённое лицо девушки, которая не смела поднять на него глаза. Он, Пожиратель Смерти, чья шея знала холод Азкабана и жар проклятий, не знал, что делать с этим простым, тёплым предметом. В его мире подарки были либо демонстрацией силы, либо взяткой. А это… это было что-то иное.

Он медленно, почти нехотя, протянул руку и взял шарф. Ткань была ещё тёплой от её рук.

— Холодно, — произнёс он, и это было самое длинное и осмысленное предложение за весь их диалог.

Он не сказал «спасибо». Он просто взял шарф и, не глядя на Любу, небрежно намотал его себе на шею. Шерсть кололась, но от неё исходило удивительное тепло.

— Мне пора, — быстро сказала Люба, словно испугавшись собственной смелости. Она развернулась, вскочила в сани, и через мгновение лишь звон колокольчиков, удаляющийся в морозной тишине, напоминал о её визите.

Антонин Долохов остался стоять у калитки. Он бессознательно коснулся пальцами колючей шерсти на своей шее. На его суровом, испещрённом шрамами лице впервые за долгое, очень долгое время промелькнуло что-то похожее на растерянное, почти детское удивление.

Гоша и Груша, наблюдавшие за этой сценой из своего двора, переглянулись.

— Кажется, наш молчаливый философ нашёл свою музу, — улыбнулся Гоша.

— Кажется, в нашей деревне скоро будет на одну счастливую пару больше, — ответила Груша, прижимаясь к мужу.

Он обнял её, и они вместе посмотрели на свой дом, на соседнюю избу, на всю эту заснеженную, спящую деревню, ставшую для них настоящим домом. Гоша взглянул на уродливую сову на колыбельке и вдруг понял, что это не так уж и важно. Главное не то, каким будет узор. Главное — то, с какой любовью ты это делаешь. Он вернётся в сарай. Но уже не с волшебной палочкой, а с рубанком и наждачной бумагой. Он сделает всё правильно. Руками. Как научил Степан. Потому что настоящие чудеса, как оказалось, творятся не заклинаниями, а простым, терпеливым человеческим теплом.

Январь укутал Глухие Буераки в плотное, звенящее от мороза молчание. Дни стали короткими и ослепительно-белыми, ночи — длинными, тёмными и усыпанными колкими, яркими звёздами. Жизнь в деревне вошла в свою самую спокойную, самую уютную фазу. Дым из труб поднимался в морозный воздух прямыми, недвижными столбами. Мир, казалось, замер в ожидании весны, погружённый в глубокий, безмятежный сон.

В доме Гоши и Груши царила атмосфера тихого, почти осязаемого счастья. Колыбелька, над которой молодой человек трудился с таким упорством, была почти готова. После той памятной ночи с кривой совой, Гоша отложил волшебную палочку и взялся за дело по-настоящему, с рубанком и наждачной бумагой. Под чутким, молчаливым руководством Степана он довёл своё творение до ума. Колыбелька получилась простой, но удивительно крепкой и ладной. Дерево было отшлифовано до шёлковой гладкости, а на изголовье, вместо чудовищной совы, теперь красовался простой, но аккуратно вырезанный подсолнух — символ тепла и жизни. Гоша часами мог смотреть на свою работу, и его сердце наполнялось тихой, мужской гордостью. Это было нечто настоящее, созданное его собственными руками для его будущего ребёнка.

Груша, чья беременность протекала легко и спокойно, проводила дни за чтением и вязанием. Её обычная, неуёмная жажда деятельности сменилась умиротворённой созерцательностью. Она больше не пыталась переделать мир или написать очередной свод законов. Она просто жила, прислушиваясь к новой жизни внутри себя, и в этом простом существовании находила такую полноту и гармонию, какой не давали ей все книги Хогвартской библиотеки.

Всё изменилось в один из таких мирных, ничем не примечательных дней.

Груша сидела у печи, перелистывая старую книгу сказок, которую ей принесла Люба. Гоша возился во дворе, расчищая от снега дорожку к колодцу. В избе было тепло и тихо, слышался лишь треск поленьев да шелест страниц. Молодая женщина почувствовала лёгкую жажду и, не отрываясь от чтения, лениво взмахнула рукой в сторону стоявшего на столе чайника. Простейшее, бытовое заклинание левитации, которое она выполняла тысячи раз, не задумываясь.

Но ничего не произошло. Чайник даже не дрогнул. Груша удивлённо подняла голову. Она попробовала снова, на этот раз вложив в жест чуть больше концентрации. Эффект был странным и пугающим. Эмалированный бок чайника пошёл рябью, словно отражение в воде, затем по нему пробежала тонкая, едва заметная трещина, из которой с тихим шипением вырвалось облачко пара. Сама магия внутри неё, обычно послушная и ясная, как родниковая вода, на мгновение стала мутной, вязкой, неподконтрольной. Ощущение прошло так же быстро, как и появилось, оставив после себя лишь лёгкую дурноту и неприятный холодок в груди.

Она списала это на усталость. Беременность, гормоны — её рациональный ум тут же нашёл десяток логичных объяснений. Она никому ничего не сказала, не желая тревожить Гошу по пустякам.

Но инциденты начали повторяться. Сначала это были мелочи, почти незаметные сбои в её магической силе. Зажжённая заклинанием свеча гасла через минуту. Попытка согреть остывший чай приводила к тому, что кружка покрывалась тонким слоем инея. Эти «магические оговорки» были похожи на помехи в радиоэфире — короткие, случайные, но тревожащие.

Затем к ним прибавились и физические симптомы. Грушу начал пробирать странный, внутренний озноб, который не проходил даже у раскалённой печи. Появилась слабость, не похожая на обычную усталость. Это было глубинное, магическое истощение, словно кто-то невидимый вытягивал из неё силы, оставляя лишь пустую, звенящую оболочку. Она старалась скрыть своё состояние, больше отдыхала, пила горячие отвары, но с каждым днём ей становилось всё труднее поддерживать маску спокойствия.

Гоша, конечно же, всё заметил. Он видел, как побледнело её лицо, как появились тёмные круги под глазами. Он замечал её затянувшиеся паузы в разговорах, её отрешённый взгляд, устремлённый в одну точку. Его сердце сжималось от тревоги. Будущий отец окружал жену трогательной, неуклюжей заботой: укрывал её самыми тёплыми тулупами, заваривал чай с мёдом и малиной, читал ей вслух свои любимые главы из «Приключений Квентина Тримбла». Но всё это не помогало. Невидимая хворь не отступала.

Точка невозврата была пройдена в одно серое, пасмурное утро. Груша проснулась с ощущением, что она не спала вовсе. Слабость была такой сильной, что ей с трудом удалось встать с постели. Увидев пыль, скопившуюся на книжной полке, она решила навести порядок, чтобы отвлечься. Она достала свою палочку и направила её на полку, собираясь применить простейшее очищающее заклинание.

— Scourgify, — тихо произнесла она.

Вместо аккуратного вихря, сметающего пыль, из конца её палочки вырвался слепящий, агрессивный луч света. Он ударил в полку с такой силой, что старое дерево задымилось и почернело, словно от удара молнии. Стоявшая рядом ваза с сухими васильками разлетелась на тысячу осколков. Книги, сброшенные ударной волной, веером разлетелись по комнате. Сама Груша, отброшенная отдачей, тяжело опустилась на кровать, хватая ртом воздух. Её палочка выпала из ослабевшей руки и со стуком покатилась по полу. Силы покинули её полностью.

Гоша, услышав грохот, ворвался в комнату. Картина, представшая его глазам, заставила его похолодеть. Разгром в комнате, запах озона и палёного дерева, и его любимая, бледная как полотно, едва дышащая на кровати.

— Гермиона! — крикнул он, бросаясь к ней.

— Всё… в порядке, — прошептала она, но её голос был слаб и неубедителен. — Просто… сил нет.

В этот момент Гоша понял: это не просто недомогание. Это нечто серьёзное. Магическое. И справиться с этим своими силами они не смогут. Им нужна была помощь специалиста. А единственный специалист по аномальной магии на сотни километров вокруг жил в соседней избе и славился своим отвратительным характером и гениальными познаниями в зельеварении.

Путь до избы Севера показался им вечностью. Гоша бережно вёл жену под руку, поддерживая её на скользких, заснеженных тропинках. Снег, ещё вчера казавшийся таким чистым и красивым, теперь выглядел холодным и враждебным. Тишина давила, наполняясь их общей, невысказанной тревогой.

Дверь им открыл сам хозяин. Снейп был в своём обычном чёрном одеянии, от него пахло травами и чем-то кислым. Увидев их на пороге, он скривил губы в привычной презрительной усмешке.

— Поттер. Мисс Грейнджер. Какая неожиданная… и, несомненно, крайне неприятная встреча. Если вы пришли жаловаться на качество моего последнего зелья от кашля, то спешу заметить, что его эффективность напрямую зависит от интеллекта пациента.

Но его сарказм иссяк, как только он по-настояшему посмотрел на Грушу. Его острый, намётанный взгляд диагноста мгновенно уловил все тревожные симптомы: неестественную бледность, ввалившиеся глаза, ауру магического истощения, которую нельзя было скрыть. Профессионал в нём взял верх над мизантропом.

— Проходите, — коротко бросил он, отступая в сторону и пропуская их в дом. — И не наследите.

Его изба была идеальным отражением своего хозяина: аскетичная, безупречно чистая и организованная. Вдоль стен тянулись полки, уставленные сотнями склянок, банок и пучков трав, каждая из которых была аккуратно подписана. В углу на печи что-то тихо булькало в медном котле. Воздух был густым от запахов, смешавшихся в сложный, лекарственный букет.

— Садитесь, — приказал Снейп, указывая на грубую деревянную лавку. — Грейнджер, руку.

Он взял её запястье своими холодными, тонкими пальцами, приложив их к пульсу. Затем достал свою палочку и начал водить ею над девушкой, что-то бормоча себе под нос на латыни. Кончик его палочки светился тусклым, зеленоватым светом, который то разгорался ярче, то почти угасал. Снейп хмурился всё сильнее.

— Хм-м… нестабильно. Очень нестабильно. Поттер, подойди. Дай свою руку.

Гоша подошёл. Снейп проделал ту же процедуру с ним. Затем он отошёл к столу, взял кусок пергамента и принялся быстро чертить на нём какие-то схемы и руны, сверяясь с показаниями своей палочки. Наступила напряжённая тишина, нарушаемая лишь скрипом его пера.

Наконец, бывший профессор зельеварения отложил перо и тяжело вздохнул. Он повернулся к ним, и на его лице было выражение, которое Гоша видел лишь однажды — в Визжащей хижине, когда тот умирал. Смесь усталости, досады и мрачной констатации неизбежного.

— Что ж, — произнёс он своим ровным, лишённым эмоций голосом. — Диагноз ясен. Хотя «диагноз» — неподходящее слово. У вас не болезнь. У вас… уникальная магическая аномалия.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Ваша магия, Грейнджер, всегда была академической. Структурированной, логичной, почти кристаллической по своей природе. Вы черпаете силу из знаний, из формул, из порядка.

Он перевёл взгляд на Гошу.

— Магия Поттера — полная противоположность. Она инстинктивна, хаотична, это сырая, необузданная сила, намертво связанная с его эмоциями. Он не управляет ею, он просто выпускает её наружу, как прорвавшуюся плотину.

Снейп подошёл к окну и посмотрел на заснеженный лес.

— И вот эти два… взаимоисключающих потока встретились в месте, которое само по себе является магической аномалией. У Глухих Буераков есть своя аура. Древняя, элементальная, почти живая. Она не подчиняется законам, описанным в ваших хогвартских учебниках. Она усиливает, искажает, преломляет любую привнесённую извне магию.

Север снова повернулся к ним, и в его чёрных глазах не было ни капли сарказма, только холодная ясность аналитика.

— Внутри вас, мисс Грейнджер, сейчас бушует настоящая магическая буря в миниатюре. Зарождающееся ядро вашего ребёнка, его собственная магия, пытается сформироваться, найти опору, закрепиться. Но его тянет в разные стороны. Ваша упорядоченная сила пытается выстроить его по законам логики. Хаотичная сила Поттера пытается наполнить его эмоциями. А дикая магия этого места пытается поглотить их обе, подчинить себе.

Он указал на бледное лицо Груши.

— Этот конфликт, эта война трёх стихий, истощает вас. Ребёнок инстинктивно вытягивает вашу энергию, чтобы стабилизировать себя, чтобы выжить в этом хаосе. Он не виноват. Но если это продолжится, он высосет вас досуха. А потом, лишённый якоря, погибнет сам.

Слова Снейпа, произнесённые бесстрастным тоном, обрушились на Гошу и Грушу, как лавина. Это было страшнее любого пророчества, любого проклятия. Это была холодная, безжалостная правда.

— Но… вы можете что-то сделать? — с отчаянием в голосе спросил Гоша. — Какое-нибудь зелье…

Снейп медленно покачал головой.

— Поттер, я могу сварить зелье, которое вернёт ей силы на пару часов. Могу дать успокоительный настой, чтобы снять дрожь. Я могу лечить симптомы. Но я не могу устранить причину. Мои зелья созданы для известных недугов, для предсказуемых магических структур. Это же… это нечто новое. Беспрецедентное. Любая попытка вмешаться в этот процесс вслепую будет сродни попытке провести операцию на мозге при помощи мясницкого топора. Я могу навредить ещё больше.

Он посмотрел на них, и в его взгляде впервые за долгие годы промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Я бессилен, — тихо признал он. — Моих знаний здесь недостаточно. Вам нужно нечто большее, чем просто зельеварение. Вам нужна сила, которая сможет примирить эти стихии. Сила, которая старше и мудрее нашей.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Гоша и Груша вышли из его избы, погружённые в оцепенение. Диагноз, который они получили, был страшнее их самых худших опасений. Надежда на простое, быстрое решение рухнула, оставив после себя лишь холодную, звенящую пустоту. Они шли обратно по скрипучему снегу, держась за руки, и каждый шаг казался тяжёлым, как будто они несли на своих плечах всю тяжесть этого мира.

Обещание новой жизни, такое яркое и близкое, вдруг оказалось под угрозой. И никто из них не знал, где искать спасение. Их магия, их знания, всё, на что они привыкли полагаться, оказалось бессильно перед лицом этой тихой, внутренней войны, развернувшейся в самом сердце их маленькой, ещё не рождённой семьи.

Новость о беде, пришедшей в дом Гоши и Груши, разнеслась по Глухим Буеракам не со скоростью ветра — ветер в замёрзшей январской тишине дремал, — а по невидимым, но надёжным каналам деревенской связи. Она передавалась без слов: в тревожном взгляде, которым баба Клава проводила понурую пару, возвращавшуюся от избы целителя; в том, как Степан, рубивший дрова, вдруг остановился и долго смотрел им вслед, нахмурив густые брови; в том, как стихли разговоры у колодца, когда мимо них прошли молодые люди, окружённые облаком собственного, видимого на морозе отчаяния. В маленьком, тесном мирке деревни горе одного мгновенно становилось общей заботой.

И деревня не осталась в стороне. Она пришла на помощь так, как умела — без лишних вопросов, без официальных собраний, но с той основательной, немного неуклюжей, но абсолютно искренней решимостью, с которой сообща чинят прохудившийся мост или вытаскивают из грязи застрявший трактор.

Первой, разумеется, на пороге их дома материализовалась баба Клава. Она вошла без стука, как всегда, принеся с собой запах мороза и резкий, аптечный аромат от прижатой к груди тёмной бутыли. Старуха решительно поставила свою ношу на стол, смерила взглядом бледную, укутанную в три одеяла Грушу и вынесла свой вердикт.

— Слыхала я, что вам этот ваш чернокнижник наговорил, — пробасила она, имея в виду Снейпа. — Умный он, спору нет, в склянках своих разбирается. Но книжное знание — оно как палка о двух концах. Одно лечит, другое калечит, потому что души в нём нет. А хворь твою, внучка, не формулами лечить надо, а силой земной, настоящей.

С этими словами она откупорила бутыль. По избе поплыл густой, тяжёлый дух, в котором смешались запахи болотного мха, полыни, валерианы и чего-то ещё, неуловимо-древнего и горького. Жидкость внутри была почти чёрной, вязкой, как дёготь.

— Вот, — с гордостью произнесла баба Клава. — Отвар из семи трав, собранных на заре Ивана Купалы. Прабабка моя им ещё прадеда от лихоманки спасла. Он любую порчу изнутри выжигает, любую нечисть из жил гонит. Пей, милая. По три глотка, три раза в день. Гадость, конечно, редкостная, зато верная.

Груша, чьё научное мировоззрение содрогнулось от такого описания, посмотрела на тёмное варево с отвращением. Её мозг тут же начал анализировать потенциальный химический состав и возможные побочные эффекты. Но она была слишком слаба, чтобы спорить. А Гоша, стоявший рядом, смотрел на бутыль с отчаянной надеждой. Он был готов поверить во что угодно — в травы, в заговоры, в лешего, — лишь бы это помогло его любимой.

— Спасибо, баба Клава, — сказал он, принимая из её рук тяжёлую склянку.

Старуха, выполнив свой долг, удовлетворённо кивнула и удалилась, оставив после себя густой травяной шлейф и робкую искру надежды.

Надежда, увы, прожила недолго. Груша, зажмурившись и с трудом подавив рвотный позыв, выпила положенную дозу. Отвар не принёс ничего, кроме отвратительного послевкусия и лёгкого головокружения. Магическая буря внутри неё не утихла ни на йоту.

Следующим визитёром стал тракторист Петрович. Он явился ближе к вечеру, трезвый, серьёзный и исполненный чувства собственной важности. Под мышкой мужчина держал увесистую трёхлитровую банку, наполненную светло-коричневой, слегка пенящейся жидкостью.

— Услышал я про вашу беду, — с порога заявил он, ставя банку на стол с таким видом, будто это был Грааль. — Лекарствами вас тут, поди, уже напичкали. А я вам принёс не лекарство. Я вам принёс то, что дух укрепляет!

Он с любовью похлопал по стеклянному боку банки.

— Это не то, что вы подумали! — поспешно добавил Петрович, поймав настороженный взгляд Гоши. — Это квас. Но не простой, а особый! На ржаных сухарях, с изюмом и мятой. Рецепт моей покойной матушки. Он безалкогольный, клянусь трактором! Но силу даёт богатырскую! Когда дух крепок, никакая хворь не возьмёт! Вот, Грушенька, пей. Он и жажду утоляет, и мысли дурные из головы гонит.

Жест был настолько искренним и трогательным в своей простоте, что Груша не смогла отказать. Она сделала глоток. Квас был действительно вкусным — холодным, ядрёным, с приятной кислинкой. Он не излечил её, но на несколько минут придал бодрости и отвлёк от мрачных мыслей. Петрович, увидев, что его дар пришёлся по вкусу, расчувствовался, прослезился, пожелал им обоим здоровья и ушёл, гонимый чувством выполненного долга.

Но самый драматичный и запоминающийся визит состоялся, когда на деревню уже спустились густые зимние сумерки. Дверь в избу распахнулась без стука, и на пороге, словно сошедшая со страниц готического романа, появилась Беллатриса Лестрейндж.

Она была при полном параде. Её обычное чёрное платье было дополнено ожерельем из сушёных ягод рябины и вороньих перьев. В спутанных волосах виднелись веточки омелы. В одной руке женщина держала дымящийся пучок чертополоха, в другой — длинную, кривую палку, отдалённо напоминавшую посох. Глаза её горели знакомым безумным огнём.

— Я всё знаю! — прошипела она, входя в комнату и окутывая всё едким дымом. — Тёмные духи ополчились на дитя! Завидуют его силе! Чуют кровь Поттера и величие моего Лорда, что витает в здешнем воздухе! Но я не позволю! Я проведу ритуал очищения!

Не дожидаясь согласия, Беллатриса приступила к действию. Она начала ходить по комнате кругами, размахивая дымящимся чертополохом и что-то бормоча на латыни. Затем, подойдя к кровати, где лежала ошеломлённая Груша, она принялась чертить вокруг неё в воздухе своим посохом какие-то сложные, замысловатые руны.

— Exsisto anxius! Spiritus maligni, fugite! — завывала она, и её голос становился всё громче и пронзительнее.

Гоша, было, дёрнулся, чтобы остановить это безумие, но замер, увидев, что магия Беллатрисы, хоть и дикая, начала действовать. За окном поднялся ветер, заставив жалобно заскрипеть старые ставни. Огонь в печи вспыхнул с новой силой, выбросив сноп искр. Предметы в комнате начали едва заметно вибрировать. Это была мощная, неуправляемая, но абсолютно реальная сила.

Кульминация наступила, когда Беллатриса вскинула свой посох над головой Груши и издала пронзительный, почти нечеловеческий крик. В этот самый момент стеклянная банка с квасом Петровича, не выдержав магического напряжения, с оглушительным звоном лопнула, обдав стены липкой, пенящейся жидкостью.

Ритуал был окончен. Беллатриса тяжело дышала, её лицо было бледным, но довольным.

— Всё, — выдохнула она. — Я отогнала их. На время. Но они вернутся. Они всегда возвращаются…

С этими словами она, шатаясь, вышла из избы, оставив после себя запах гари, разбитую банку и двух совершенно ошарашенных хозяев.

Когда Гоша, наконец, убрал осколки и вытер липкие лужи, а Груша немного пришла в себя от этого представления, стало ясно одно: ничего не изменилось. Слабость никуда не делась. Магическая буря внутри не утихла. Деревенский консилиум, со всем его искренним желанием помочь, потерпел полное фиаско.

Отчаяние, до этого бывшее лишь фоном, начало сгущаться, превращаясь в холодный, липкий туман. Гоша сидел у кровати жены, держал её холодную руку и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Вся его сила, вся его слава Мальчика-Который-Выжил оказались бесполезны перед лицом этой тихой, невидимой угрозы. Он впервые в жизни по-настоящему испугался.

Именно в этот момент, когда тьма, казалось, сгустилась до предела, в дверь постучали. Коротко, властно, так, как мог стучать только один человек в этой деревне.

— Поттер, — раздался с порога тихий, шипящий голос Володи. — Выйди. Разговор есть.

Гоша нехотя поднялся и вышел на мороз. Володя стоял на крыльце, окутанный облаком пара. Он не смотрел на Гошу. Его красные глаза были устремлены на тёмное, звёздное небо.

— Я наблюдал, — произнёс он без предисловий. — Бабкины отвары. Пьяные советы. Театральный шабаш. Предсказуемо и абсолютно неэффективно.

— Они хотели помочь, — глухо возразил Гоша.

— Намерения не имеют значения, Поттер. Важен только результат. А результата нет, — отрезал Володя. — Я изучил данные, которые предоставил Снейп. Его анализ точен, но неполон. Он видит конфликт, но не видит решения, потому что мыслит категориями «лекарств» и «противоядий».

Тёмный Лорд, наконец, повернул голову и вперил свой холодный, змеиный взгляд в лицо молодого человека.

— Это не болезнь, которую нужно лечить. Это система, вышедшая из равновесия. И чтобы её сбалансировать, нужно не зелье. Нужна другая сила. Равновеликая, но противоположная по своей природе.

Он сделал паузу, давая своим словам впитаться в замёрзший воздух.

— Ваша проблема в том, что вы пытаетесь потушить пожар водой из напёрстка. Все эти примитивные ритуалы, отвары, даже зелья Снейпа — это всё полумеры. Они не могут повлиять на фундаментальный конфликт магий, бушующий внутри Грейнджер. Вам нужен не лекарь. Вам нужен тот, кто умеет управлять самой сутью магии. Тот, кто стоит вне ваших примитивных категорий «добра» и «зла». Тот, кто понимает магию земли, магию крови, магию жизни и смерти.

Гоша слушал, затаив дыхание. Он не понимал, к чему клонит его бывший враг, но в ледяной логике Володи была пугающая, неопровержимая правота.

— Вся ваша хогвартская магия, Поттер, — это лишь верхушка айсберга. Укрощённая, причёсанная, загнанная в рамки заклинаний и формул. Но под ней лежит океан. Древняя, дикая сила, которая была здесь задолго до ваших министерств и волшебных палочек. И сейчас вам нужен тот, кто умеет плавать в этом океане, а не барахтаться на мелководье.

Он выпрямился, и его тощая фигура в свете луны вдруг обрела прежнее, тёмное величие.

— Я проанализировал все доступные легенды и свидетельства старожилов. Я сопоставил факты. И я пришёл к единственно возможному выводу. Стандартные методы исчерпаны. Пришло время для радикального, нестандартного решения.

Он не сказал, какого именно. Он просто развернулся и ушёл в свою избу, оставив Гошу одного под холодными, равнодушными звёздами.

Молодой человек стоял на морозе, не чувствуя холода. Слова Володи, лишённые всякого сочувствия, но полные убийственной ясности, прозвучали не как приговор, а как… указание. Они не давали ответа, но указывали направление. Они не давали надежды, но прогоняли отчаяние, заменяя его холодной, как сталь, решимостью.

Он вернулся в дом. Груша не спала, она смотрела на него широко раскрытыми, полными тревоги глазами.

— Что он сказал? — тихо спросила она.

— Он сказал, что нам нужен кто-то, кто понимает дикую магию, — ответил Гоша, присаживаясь на край кровати. — Кто-то… другой.

Они не знали, кто это может быть. Но впервые за последние дни в их маленьком, осаждённом мире появился вектор. Неясный, пугающий, но всё же — путь. И они были готовы пойти по нему, чего бы это ни стоило.

После ночного визита Володи и его загадочного, почти пророческого вердикта, в доме Гоши и Груши воцарилась новая, иная тишина. Это была уже не тишина отчаяния, а тишина напряжённого, сосредоточенного ожидания. Слова Тёмного Лорда, лишённые тепла, но полные холодной, аналитической силы, сработали как горькое, но отрезвляющее лекарство. Они не предложили решения, но сместили фокус, перевели проблему из разряда безнадёжной трагедии в разряд сложной, но потенциально решаемой задачи. Нужна была другая сила. Древняя, дикая, стоящая вне привычных рамок. Но где её искать? Кто мог быть её носителем в этой, казалось бы, простой и немудрёной деревенской глуши?

Ответ пришёл оттуда, откуда и следовало ожидать — из самого сердца деревни, из её живой памяти, хранительницей которой была баба Клава.

Вечером следующего дня, когда за окном завыла по-настоящему злая, февральская метель, заколачивая окна колючим снегом и заставляя мир за стенами избы казаться враждебным и непроницаемым, старуха снова пришла к ним. На этот раз без отваров и советов. Она пришла просто так, «посидеть, кости погреть», как сама сказала. Но и Гоша, и Груша чувствовали, что этот визит был неслучайным.

Они сидели втроём у большой, жарко натопленной русской печи. Огонь в ней гудел, словно живое существо, отбрасывая на бревенчатые стены пляшущие, причудливые тени. В чугунке на краю печи томилась картошка, распространяя по избе сытный, уютный аромат. Груша, укутанная в тёплую шаль, полулежала на широкой лежанке, прислушиваясь к вою ветра. Гоша сидел на низкой скамейке, подбрасывая в огонь поленья. Баба Клава, устроившись в старом кресле, долго молчала, глядя на огонь своими выцветшими, но всё видящими глазами. Казалось, она что-то взвешивала, решалась.

— Запутались вы, детки, — наконец произнесла она, и её низкий, грудной голос идеально вплетался в гул метели за окном. — Заблудились в своих книжных премудростях, как в трёх соснах. Ищете сложное, а ответ-то он простой, на поверхности лежит. Только поверхность эта старая, мхом поросла, не всякий и разглядит.

Она взяла с печи длинную кочергу и поворошила угли. Искры взметнулись вверх, на мгновение осветив её морщинистое, серьёзное лицо.

— Силён ваш чернокнижник Север, и Володька ваш — голова, каких свет не видывал. Но они оба — как деревья, что в небо тянутся, а про корни свои забыли. А вся сила-то — она в корнях. В земле-матушке.

Она сделала паузу, словно давая им время осознать свои слова.

— Есть у нас тут место одно. И человек один. Последняя, может, кто ту силу старую помнит и разумеет. Не по книжкам, а нутром, кровью.

Она отложила кочергу и посмотрела прямо на молодых людей.

— Слыхали, поди, присказку: «Куда-куда? На Кудыкину гору». У нас это не присказка. Гора такая и вправду есть. Далеко отсюда, за Чёрными топями, где лес самый дремучий, медвежий. Люди туда не ходят. Боятся. Место гиблое, говорят. А на самой той горе, на вершине, стоит изба. И живёт в той избе ведьма.

При слове «ведьма» Груша невольно напряглась. В её мире это слово было синонимом тёмной, опасной магии. Но баба Клава, уловив её реакцию, лишь усмехнулась.

— Не та ведьма, что в сказках ваших, с костяной ногой да ступой. Наша — другая. Зовут её Ядвига. Одни говорят, она — последняя из древнего рода знахарок, что тут ещё до царей жили. Другие — что она сама не человек, а дух лесной, обличье принявший. Третьи — что просто баба с умом не в ту сторону, отшельница. Врут всё. Я её видела. Давно, ещё девчонкой была.

Баба Клава прикрыла глаза, словно заглядывая в далёкое прошлое.

— Брат мой тогда захворал сильно. Лежал в жару, бредил, и ни один лекарь помочь не мог. Уж отпевать его собирались. Мать моя, покойница, от отчаяния решилась. Взяла последний узелок с хлебом, поклонилась в четыре стороны и пошла на Кудыкину гору. Три дня её не было. Мы уж думали, сгинула. А на четвёртый вернулась. Не одна. С ней — женщина. Высокая, статная, с косой русой до пят, а глаза — зелёные, как лесной омут. Спокойная такая, молчаливая. Это и была Ядвига.

Она подошла к брату, положила ему руку на лоб, что-то пошептала на языке, похожем на шелест листьев. Потом достала из котомки маленький глиняный горшочек, зачерпнула из него тёмной, пахучей мази и втёрла брату в грудь. И всё. Развернулась и ушла, не взяв ни хлеба, ни денег. А к утру жар у брата спал. И через неделю он уже бегал, здоровее прежнего.

Старуха замолчала, и в комнате было слышно только, как воет ветер и потрескивает огонь.

— Так вот, — продолжила она, открыв глаза. — Эта Ядвига — она не злая и не добрая. Она… как сам лес. Справедливая. Она не любит ни начальников, ни тёмных, ни светлых. Говорит, суета всё это, пыль. Уважает только лес, землю да старое знание. К ней со злом придёшь — сгинешь в топях. С просьбой корыстной — выгонит. А придёшь с чистым сердцем, с бедой настоящей, с уважением, — поможет. Но и взамен попросит что-то. Не денег, нет. Услугу какую. Что ей одной ведомо.

Баба Клава взяла холодную руку Груши в свои, сухие и тёплые.

— Твоя хворь, внучка, не от злобы людской и не от порчи. Она от самой природы, от силы великой, что в тебе с дитём твоим спорит. А кто с природой лучше договорится, чем та, что сама — её часть? Ядвига — ваша последняя надежда. Другого пути я не вижу.

Она поднялась, давая понять, что сказала всё, что хотела.

— Подумайте. Дорога туда тяжёлая, опасная. И не факт, что примет она вас. Но если решитесь — идите. И идите с миром в душе. Она его за версту чует.

С этими словами старая женщина вышла, оставив Гошу и Грушу наедине с новой, ошеломляющей информацией. Легенда, сказка, деревенское суеверие… Но в словах бабы Клавы было столько уверенности, столько простой, непоколебимой веры, что не поверить ей было невозможно.

Они долго сидели в молчании. Мысль о походе к ведьме через заснеженный, дремучий лес казалась безумной. Но вердикт Снейпа, бессилие деревенских лекарей и собственное, медленно угасающее состояние Груши не оставляли выбора.

— Я пойду, — наконец твёрдо сказал Гоша, нарушая тишину.

— Мы пойдём, — поправила его Груша, и в её голосе, хоть и слабом, зазвучали прежние стальные нотки. — Нет. Ты пойдёшь. А я буду ждать. В моём состоянии… я буду только обузой.

Это признание далось ей, привыкшей всегда быть в центре событий, всегда действовать, нелегко. Но сейчас на кону стояло слишком много.

— Ты не пойдёшь один, — добавила она. — Это слишком опасно.

Решение было принято. Но кто пойдёт с ним? Гоша один, даже со своей магией, мог не справиться. Ему нужны были спутники. Люди, которым можно доверять в таком рискованном предприятии.

Утром, едва рассвело, молодой человек направился прямиком к избе, где жили три самых могущественных и непредсказуемых обитателя Глухих Буераков.

Он застал их за завтраком. Володя с хирургической точностью нарезал тонкими ломтиками сало. Снейп с видом дегустатора пил какой-то тёмный отвар. Долохов молча ел кашу. Беллатриса, к счастью, ещё спала.

Гоша, не тратя времени на предисловия, изложил всё, что они узнали от бабы Клавы, и объявил о своём решении идти на Кудыкину гору.

Когда он закончил, воцарилась тишина. Первым её нарушил, как ни странно, Снейп. Он медленно поставил свою кружку на стол.

— Ведьма, живущая на Кудыкиной горе… Ядвига… — задумчиво произнёс он, и в его голосе не было привычного сарказма. — Любопытно. В некоторых редких фолиантах по гербологии упоминаются так называемые «гении места» — могущественные практики, чья сила неразрывно связана с определённой территорией. Их магия не подчиняется классическим законам. Я всегда считал это мифами.

В его чёрных глазах вспыхнул огонь исследователя. Это была загадка, вызов его интеллекту.

— Если такая личность действительно существует, её методы могут представлять значительный научный интерес. Я должен это увидеть. Я иду с тобой, Поттер. Не из-за тебя, разумеется. Исключительно в целях сбора данных.

Гоша удивлённо кивнул, не ожидая такой быстрой поддержки. Затем все взгляды обратились к Володе. Тот невозмутимо доел свой кусок сала и вытер тонкие губы салфеткой.

— Поход в логово потенциально враждебного и непредсказуемого магического субъекта без предварительной разведки и чёткого плана действий — это тактически безграмотно, — ледяным тоном констатировал он. — Вы двое, со своим научным любопытством и героическим безрассудством, попадёте в первую же ловушку или просто замёрзнете в сугробе. Вашей экспедиции нужен стратег. Тот, кто сможет оценить риски и обеспечить успех миссии.

Он поднялся из-за стола.

— Я не могу позволить, чтобы будущее моего… референтного образца, — он кивнул в сторону дома Гоши, — зависело от вашей некомпетентности. Я тоже иду.

Это было не предложение помощи. Это был приказ о взятии командования на себя.

Оставался последний, но, возможно, самый важный вопрос. Им нужен был проводник. Человек, который знает лес не по картам, а ногами. Человек, который чувствует его дыхание.

Ответ был очевиден.

Они нашли Степана у него во дворе. Он чинил старые охотничьи лыжи, подбитые камусом. Гоша изложил ему их план. Степан слушал молча, не отрываясь от работы. Его лицо было непроницаемо. Когда Гоша закончил, старый охотник отложил инструмент, поднял на них свои выцветшие, серые глаза и долго смотрел, словно заглядывая каждому в душу.

— Кудыкина гора… — глухо произнёс он. — Дорогу туда не каждый найдёт. И не каждому она покажется.

Он посмотрел на заснеженный, безмолвный лес, который начинался прямо за его огородом.

— Лес живой. Он чует, с чем человек к нему идёт. С ружьём ли, с добром ли. Ядвига — она сердце этого леса. Обмануть её не выйдет.

Он снова посмотрел на них. На Гошу, в чьих глазах горела решимость и страх за любимую. На Снейпа, в чьём взгляде читался холодный научный интерес. На Володю, чьи красные глаза были пусты и непроницаемы, как два осколка рубина.

— Что ж, — наконец сказал Степан. — Попробуем. Может, и пропустит вас лес. Собирайтесь. Выходим на рассвете.

Решение было принято окончательно. Самая странная экспедиция в истории магического и немагического миров была готова отправиться в путь. Герой, тёмный лорд, шпион и молчаливый охотник. Четыре человека, которых судьба свела вместе в заснеженной русской глуши, должны были отправиться в самое сердце дикой, древней магии, чтобы просить о помощи. И никто из них не знал, что ждёт их на вершине таинственной Кудыкиной горы.

Предрассветная тьма, густая и холодная, ещё цепко держала Глухие Буераки в своих объятиях, когда четверо путников собрались у избы Степана. Мороз крепчал, воздух был неподвижным и колким, а тишина казалась такой плотной, что, чудилось, вот-вот зазвенит от собственного напряжения. Единственным источником света был тусклый жёлтый квадрат окна в доме Гоши и Груши, где осталась ждать самая важная часть их маленького мира. Гоша, перед уходом, долго стоял у постели спящей жены, вглядываясь в её бледное, измученное лицо. Он не произнёс ни слова, лишь осторожно коснулся губами её лба, вкладывая в этот безмолвный поцелуй всё своё отчаяние, всю свою надежду и обещание вернуться с исцелением.

Сборы проходили в молчании, но само это молчание было красноречивее любых слов. Оно отражало всю нелепость и серьёзность их предприятия. Каждый из участников этой странной экспедиции готовился к походу в соответствии со своим характером и жизненным опытом, и контраст между ними был разительным.

Степан, как истинный хозяин леса, был воплощением практичности и минимализма. На нём был старый, но добротный овчинный тулуп, валенки и тёплая шапка-ушанка. За спиной — простой вещмешок, в котором угадывались лишь самые необходимые вещи: фляга с водой, краюха хлеба, нож, кремень и мешочек с солью. На плече висело старое, но ухоженное охотничье ружьё — не для защиты от людей, а для отпугивания случайного, разбуженного метелью зверя. Рядом с ним стояли широкие, подбитые камусом лыжи. В его облике не было ничего лишнего, каждая деталь была выверена десятилетиями жизни в лесу.

Гоша, хоть и прожил в деревне уже достаточно времени, всё ещё оставался «городским». Он попытался одеться по-деревенски, натянув на себя толстый свитер, подаренный Молли Уизли, и ватные штаны, но выглядел в них немного неуклюже. Главной его проблемой был рюкзак. По привычке полагаясь на магию, он применил к нему заклинание незримого расширения. В итоге невзрачный на вид мешок был набит под завязку всем, что, по мнению молодого человека, могло пригодиться в походе: аптечкой первой помощи, несколькими одеялами, запасом еды на неделю, котлом для варки зелий и даже парой любимых книг Груши — на случай, если придётся долго ждать. Рюкзак был лёгким, но его содержимое выдавало тревогу и желание предусмотреть все возможные и невозможные сценарии. В голенище сапога, как всегда, покоилась его верная волшебная палочка из остролиста.

Полной противоположностью ему был Северус Снейп. Бывший профессор зельеварения смотрел на сборы остальных с нескрываемым презрением. Он не признавал никакой другой одежды, кроме своей вечной, непроницаемо-чёрной мантии, подбитой каким-то тёплым, но незаметным мехом. Она была обработана целым набором заклинаний — водоотталкивающим, согревающим и, вероятно, грязеотталкивающим. На ногах у него были высокие кожаные сапоги, идеально начищенные, несмотря на снег. За плечами висела изящная кожаная сумка, в которой, несомненно, находился не просто набор для выживания, а целая портативная алхимическая лаборатория: склянки с редкими ингредиентами, набор серебряных ножей для сбора трав, хрустальные пробирки и, возможно, пара томов по ядовитым грибам для вечернего чтения. Он был похож не на путника, а на тёмного инквизитора, отправившегося инспектировать свои владения.

Но самым абсурдным и одновременно самым подготовленным выглядел Володя. Тёмный Лорд подошёл к вопросу экипировки с той же маниакальной тщательностью, с какой планировал захват Министерства. На нём был современный маггловский зимний костюм для экстремальных условий — лёгкий, многослойный, камуфляжной расцветки «зимний лес». На голове — плотно облегающая шапка, на руках — тактические перчатки. За спиной — идеально подогнанный по росту рюкзак, из карманов которого торчали компас, барометр и ещё какие-то непонятные приборы. Он выглядел как боец элитного спецподразделения, готовящийся к заброске во вражеский тыл.

— Поттер, — произнёс он своим ледяным, шипящим голосом, оглядев огромный рюкзак Гоши, — твоя иррациональная запасливость снижает нашу мобильность. В условиях пересечённой местности каждый лишний грамм — это тактическая ошибка.

— У меня всё самое необходимое, — буркнул Гоша в ответ.

— «Необходимое» и «желаемое» — разные категории, — отрезал Володя. — Но спорить сейчас неэффективно. Просто постарайся не застрять в сугробе со своими одеялами.

Снейп, стоявший поодаль, лишь презрительно фыркнул, глядя на их препирательства.

— Если вы закончили сравнивать размеры своих рюкзаков, может, мы уже выдвинемся? Световой день короток.

Степан, не обращая внимания на их перепалку, молча надел лыжи, взял в руки палки и кивнул.

— Пора. Идти будем долго. До темноты надо успеть дойти до зимовья. Там заночуем. Разговоры — потом. В лесу тишину любят.

И они тронулись в путь. Степан шёл первым, легко и бесшумно скользя на лыжах по нетронутому снежному покрову. Он не выбирал дорогу — он её чувствовал, двигаясь по едва заметным, известным лишь ему одному ориентирам. Гоша, Снейп и Володя шли следом, проваливаясь в глубокий, пушистый снег. Лыж у них не было, и это сразу поставило их в проигрышное положение.

Первые часы похода превратились в изнурительную борьбу со снегом. Лес, который из деревни казался мирным и сказочным, вблизи явил свою дикую, первобытную мощь. Вековые сосны и ели, укрытые тяжёлыми снежными шапками, стояли плотной стеной, пропуская лишь тусклый, серый свет. Тишина была почти абсолютной, нарушаемой лишь их собственным тяжёлым дыханием и скрипом снега.

Гоша, несмотря на физическую подготовку, быстро начал выдыхаться. Его магически облегчённый рюкзак не давил на плечи, но широкий и бесформенный, он цеплялся за ветки, замедляя движение. Каждые несколько шагов ноги по колено увязали в снегу, и приходилось прилагать огромные усилия, чтобы сделать следующий шаг. Пот скоро начал замерзать на его спине ледяной коркой.

Снейп, благодаря своим согревающим заклинаниям, не страдал от холода, но его городские сапоги были совершенно не приспособлены для глубокого снега. Он шёл с видом аристократа, вынужденного пересекать свинарник, и на его лице было написано такое вселенское отвращение, что, казалось, снег под его ногами должен был шипеть и плавиться.

Удивительно, но лучше всех, не считая Степана, держался Володя. Его маггловская экипировка работала безупречно. Лёгкий костюм не сковывал движений, а специальные ботинки с высоким голенищем не давали снегу забиваться внутрь. Он шёл ровным, размеренным шагом, экономя силы, его дыхание было почти не слышно. Время от времени он останавливался, сверялся с компасом и что-то отмечал на карте, которую доставал из нагрудного кармана.

— Мы отклонились от азимута на три градуса к северо-западу, — произнёс он во время одного из коротких привалов, обращаясь к Степану.

Старый охотник, пивший воду из фляги, медленно повернул к нему голову.

— Мой азимут — вон на той сосне, — глухо ответил он, указывая на едва заметную зарубку на стволе дерева в сотне метров от них. — А твой… бумажный. Лес по бумажке не ходят. Лес ногой чуют.

Это был первый, но не последний раз, когда столкнулись два мира — мир природной интуиции и мир холодной, выверенной стратегии.

К полудню они сделали привал на небольшой, защищённой от ветра поляне. Степан одним движением топора срубил несколько сухих нижних веток с ели, разжёг небольшой, почти бездымный костёр. Гоша, благодарно скинув свой рюкзак, рухнул на поваленное дерево. Снейп, с брезгливым видом очистив от снега пенёк, достал из своей сумки серебряную флягу и сделал небольшой глоток. Судя по тому, как он поморщился, там был не чай.

Володя же, не теряя времени, достал из рюкзака какой-то прибор и принялся измерять температуру и влажность воздуха.

— Атмосферное давление падает, — констатировал он, записывая показания в блокнот. — К ночи ожидается усиление снегопада. Нам необходимо увеличить темп, чтобы достичь укрытия до начала бури.

— Буран будет, — просто сказал Степан, глядя на верхушки деревьев. — Ветер с севера потянул. Чуешь, хвоей кислой запахло? Это он, предвестник. Успеем.

Во время этого привала и произошла их первая серьёзная стычка, продемонстрировавшая всю глубину противоречий в их маленьком отряде. Снейп, заметив, что Гоша пытается согреть замёрзшие руки, применив слабое согревающее заклинание, презрительно хмыкнул.

— Поттер, твоё неумение терпеть малейший дискомфорт поражает. Вместо того чтобы тратить магию на такие примитивные нужды, лучше бы ты сохранил её для действительно важных вещей.

— Например, для того, чтобы согревать твою мантию? — огрызнулся Гоша, раздражённый усталостью и нравоучениями.

— Моя мантия, в отличие от твоего разума, Поттер, является самодостаточной и эффективно функционирующей системой, — отрезал Снейп. — А твои беспорядочные магические всплески в этом лесу — всё равно что кричать «ау» в лагере гоблинов. Они привлекают ненужное внимание.

— Какое ещё внимание? — не понял Гоша. — Здесь на сотни километров ни одной живой души!

— Души, может, и нет. А вот сущности — вполне возможно, — вмешался Володя, убирая свои приборы. Он говорил своим обычным лекторским тоном, но в его словах была холодная предостерегающая нотка. — Этот лес аномален. Магическое поле здесь нестабильно, искажено. Это идеальная среда для обитания элементалей, неупокоенных духов и прочих энергетических паразитов. Любой неконтролируемый выброс магии может послужить для них маяком. Приманкой.

— Он прав, — неожиданно поддержал его Степан, и от его слов по спине Гоши пробежал холодок. — Лес не пустой. В нём Хозяин есть. И он не любит, когда шумят и балуются.

Гоша смущённо опустил руки. Он почувствовал себя глупым, самонадеянным мальчишкой. Он привык, что магия — это его оружие, его инструмент. Но здесь, в этом древнем, молчаливом лесу, она, казалось, могла стать его главной слабостью.

Они двинулись дальше. После привала идти стало тяжелее. Небо потемнело, повалил мелкий, колючий снег, который ветер бросал им в лицо. Лес становился всё более дремучим и мрачным. Деревья стояли так плотно, что их ветви переплетались над головой, создавая тёмный, заснеженный тоннель.

Именно здесь, в самой глухой части леса, они и столкнулись с первым настоящим испытанием. Степан, шедший впереди, вдруг резко остановился и поднял руку, призывая к тишине. Все замерли.

— Что там? — шёпотом спросил Гоша.

Степан молча указал вперёд. В нескольких десятках метров от них, прямо на их пути, тропу перегораживало огромное, вырванное с корнем дерево. Но страшно было не это. Вокруг поваленного ствола вился едва заметный, призрачный туман, который, казалось, жил своей жизнью. Он клубился, извивался, и в его колыхании угадывались неясные, постоянно меняющиеся очертания. И от этого тумана исходил ощутимый, давящий холод — не физический, а какой-то внутренний, пробирающий до самых костей.

— Моро́к, — тихо произнёс Степан. — Лесной дух. Шутит он так. Путь путает. Кто в него войдёт — будет кружить до тех пор, пока не упадёт без сил.

— Примитивная астральная проекция, — прошипел Снейп, и в его руке уже была палочка. — Простое развеивающее заклинание…

— Не смей! — резко оборвал его Володя. — Ты не знаешь природу этой сущности! Твоё заклинание может его разозлить. Агрессия — неверная тактика.

Они стояли перед призрачным барьером, и их маленький отряд впервые столкнулся с той самой «дикой магией», о которой все они говорили. И оказалось, что никто из них не знает, что с ней делать.

— Его надо задобрить, — сказал Степан. — Уважить. Он любит блестящее. Или сладкое.

Гоша полез в свой рюкзак, но что он мог предложить лесному духу? Шоколадную лягушку?

И тут вперёд вышел Володя. Он медленно, без резких движений, подошёл к границе тумана.

— Я решу эту проблему, — сказал он. — Это вопрос не магии, а психологии.

Он снял свой рюкзак, порылся в нём и достал… небольшую стеклянную фляжку. Ту самую, со «Слезой Василиска».

Он отвинтил крышку, и по морозному воздуху поплыл резкий, но благородный аромат можжевельника и спирта.

— Я предлагаю сделку, — произнёс Володя, обращаясь к туману. Его голос был ровным и лишённым эмоций, как у дипломата на переговорах. — Мы проходим. А я оставляю тебе это. Эссенция чистой энергии. Концентрированная радость бытия. Тебе понравится.

Он поставил фляжку на снег у самой кромки тумана и медленно отошёл назад.

Туман на мгновение замер, а затем одна из его призрачных струй медленно потянулась к фляжке, обвила её, словно щупальце. На секунду фляжка исчезла в тумане, а затем… вся призрачная завеса втянулась в себя, сжалась и исчезла, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и пустое место на снегу. Путь был свободен.

Гоша и Снейп смотрели на Володю с немым изумлением. Тот лишь пожал плечами.

— Любая сущность, обладающая зачатками разума, стремится к новым ощущениям, — менторским тоном пояснил он. — Я просто предложил ему более интересный опыт, чем бессмысленное запугивание путников. Это основы переговоров. А теперь идёмте. Мы теряем время.

Он был явно раздосадован потерей драгоценного напитка, но горд своим стратегическим гением.

Они двинулись дальше, и Гоша вдруг понял, что в этом странном походе у него целых три наставника. Степан учил его читать лес. Снейп — осторожности и магической дисциплине. А Лорд Волдеморт, как это ни было парадоксально, преподавал ему урок дипломатии и нестандартного мышления. Этот поход становился чем-то большим, чем просто экспедиция за лекарством. Он становился путешествием вглубь самих себя. И они только начали свой путь.

Снегопад, предсказанный Володей с точностью маггловского барометра и подтверждённый вековой интуицией Степана, начался внезапно и яростно. Небо, до этого лишь хмурившееся, словно прорвало. Снег повалил не хлопьями, а плотной, густой стеной, мгновенно стирая все ориентиры и превращая мир в белое, клубящееся небытие. Ветер, до этого лишь заигрывавший с верхушками деревьев, превратился в ревущего, ледяного зверя, который с воем проносился между стволами, швыряя в лица путников пригоршни колючей снежной крупы. Идти дальше было не просто тяжело — было невозможно.

Они брели, опустив головы, ориентируясь лишь на тёмный силуэт Степана, который, казалось, шёл не по земле, а по какому-то невидимому следу, начертанному лишь для него одного. Гоша чувствовал, как холод пробирается под одежду, как замерзают ресницы и деревенеют пальцы на ногах. Даже Снейп, укутанный в свои магические мантии, сгорбился под натиском стихии, а на его крючковатом носу повисла сосулька, придавая ему сходство с какой-то мрачной готической горгульей. Один лишь Володя в своём спецкостюме продолжал идти ровным шагом, но и на его лице проступила тень озабоченности: даже самая совершенная технология была бессильна перед лицом настоящего русского бурана.

— Зимовьё… близко! — прокричал Степан, перекрывая вой ветра. — Ещё с полверсты! Держись!

Эти слова придали им сил. Они сделали последний, отчаянный рывок, продираясь сквозь сугробы, которые росли прямо на глазах. И когда уже казалось, что силы их окончательно покинули, Степан остановился.

— Пришли.

Перед ними, едва различимая в снежной круговерти, стояла крошечная, вросшая в землю избушка. Она была такой старой, что казалась не постройкой, а частью самого леса, сроднившись с ним, покрывшись толстой корой времени. Из крошечной, занесённой снегом трубы не вился дымок, но от самого сруба исходило едва уловимое ощущение... жизни. Словно внутри дремал кто-то большой и тёплый.

Степан с трудом отвалил намёрзшую дверь, и они, отряхивая с себя снег, один за другим ввалились внутрь. В зимовье было темно, холодно и пахло застарелым дымом, сухим мхом и чем-то ещё, неуловимо-звериным. Но главное — здесь не было ветра. Эта простая передышка от безжалостной стихии ощущалась как величайшее благо.

Старый охотник, не теряя времени, принялся разжигать огонь в небольшой, сложенной из камней печке-каменке. Сухие дрова, которые он предусмотрительно оставил здесь ещё с осени, быстро занялись, и по избушке поползло живительное тепло. Гоша, Снейп и Володя, скинув мокрую верхнюю одежду, рухнули на широкие деревянные нары, покрытые старыми оленьими шкурами. Усталость была свинцовой, ночевать в лесу никому не хотелось.

Следующее утро встретило их оглушительной тишиной и ослепительным солнцем. Буран улёгся так же внезапно, как и начался, оставив после себя мир, преображённый до неузнаваемости. Всё вокруг было покрыто толстым, пушистым одеялом свежевыпавшего снега, который искрился на солнце мириадами крошечных алмазов. Воздух был морозным, чистым и таким прозрачным, что, казалось, можно было увидеть край света.

Позавтракав остатками припасов и горячим чаем на талой воде, который заварил Степан, они снова отправились в путь. Идти стало легче. Снег под ногами приятно хрустел, а солнце согревало лица. Лес вокруг изменился. Он стал светлее, реже, и всё чаще стали попадаться могучие, древние кедры, чьи тёмно-зелёные лапы были щедро присыпаны сверкающим снегом.

— Близко, — коротко сказал Степан, и в его голосе прозвучало почти благоговение. — Гора.

Они вышли на край большой поляны и замерли. Перед ними, вырастая из заснеженного леса, возвышалась она — Кудыкина гора. Она была невысокой и не скалистой, а скорее походила на огромный, поросший лесом холм, но было в её плавных, могучих очертаниях что-то величественное и первобытное. Она словно дышала покоем и незыблемой силой. А на самой её вершине, на фоне пронзительно-синего зимнего неба, виднелось тёмное пятнышко — их цель.

Подъём оказался на удивление лёгким. Словно сама гора помогала им, подставляя под ноги удобные, присыпанные снегом уступы. И чем выше они поднимались, тем отчётливее становилось странное ощущение. Магия здесь была другой. Она не вибрировала, не давила, как в тёмных чащобах. Она была разлита в самом воздухе, спокойная, плотная и ясная, как вода в лесном роднике. Она пахла хвоей, талым снегом и мёдом. Гоша почувствовал, как магическая буря в его собственной душе, вечный отголосок связи с Волдемортом, утихает, словно её успокаивает невидимая, ласковая рука. Даже Снейп перестал хмуриться, а на его лице появилось выражение глубокой, почти научной сосредоточенности. Он прислушивался к этой магии, как музыкант прислушивается к совершенной гармонии.

И вот они стояли на вершине.

Перед ними, на небольшой, идеально ровной площадке, стояла изба. Она не была похожа на сказочную избушку на курьих ножках. Она не вращалась и не кланялась. Но было в ней что-то живое, почти разумное. Сруб из тёмного, почти чёрного от времени морёного дуба казался не построенным, а выросшим из самой земли. Резные наличники на окнах изображали не цветы и птиц, а причудливое переплетение корней, трав и каких-то невиданных зверей. Крыша была покрыта не дранкой, а толстым слоем живого, зелёного мха, который даже под снегом выглядел живым. Из трубы, сложенной из дикого камня, вился тонкий, ароматный дымок.

Но самым удивительным был не дом, а то, что его окружало. Вокруг избы, несмотря на глубокий снег и лютый мороз, царил идеальный порядок. Вдоль стен были развешаны на просушку пучки трав, знакомых и совершенно невиданных. У крыльца стояли несколько ульев, аккуратно укутанных в соломенные маты, и от них исходило едва слышное, сонное гудение. Рядом с домом была расчищена от снега небольшая площадка, на которой в деревянных кадках росли какие-то вечнозелёные, пряные растения, источавшие тонкий аромат. А у самого порога лежала огромная, рыжая кошка размером с небольшую рысь, которая лениво открыла один янтарный глаз, смерила пришедших презрительным взглядом и снова задремала. Этот маленький островок порядка и жизни посреди дикого, заснеженного леса производил ошеломляющее впечатление.

Путники остановились у края площадки, не решаясь подойти ближе. Они ждали. И дождались.

Дверь избы со скрипом отворилась, и на порог вышла хозяйка.

Это была не сгорбленная, крючконосая старуха из детских страшилок. Женщина, стоявшая перед ними, была высокой и статной. На вид ей можно было дать лет сорок пять, а может, и все сто, — её возраст был неуловим, как возраст самого леса. Длинная, толстая русая коса, едва тронутая сединой, спускалась почти до колен. Она была одета в простое, но добротное домотканое платье тёмно-зелёного цвета, перехваченное в талии кожаным поясом. Но главным в ней были глаза. Большие, чуть раскосые, они были того же пронзительного зелёного цвета, что и мох на крыше её избы. В них не было ни злобы, ни страха, ни удивления. Только глубокое, спокойное знание и толика насмешливой иронии. Она оперлась на притолоку и обвела пришедших долгим, изучающим взглядом.

— Давно жду, — произнесла она, и её голос оказался на удивление низким и мелодичным, как журчание ручья под слоем льда. — Лорд, потерявший королевство. Шпион, потерявший цель. И Герой, потерявший путь... А, Степан, здравствуй. Рада, что ты ещё топчешь землю.

Степан, сняв шапку, молча поклонился. Это был знак глубочайшего уважения. Остальные трое замерли, поражённые таким приветствием. Эта женщина не просто видела их — она видела их суть, их прошлое, их самые глубокие раны.

— Меня зовут Ядвига, — продолжила она, хотя это было излишне. — А вас я и так знаю. Проходите, раз пришли. Только снег с ног отряхните. Не люблю грязь в доме.

Она отступила в сторону, пропуская их внутрь. Интерьер избы был таким же простым и функциональным, как и её внешний вид. Огромная русская печь, занимавшая почти половину комнаты, широкие лавки вдоль стен, большой стол посередине. Но и здесь царил тот же идеальный порядок. Вдоль стен тянулись полки, уставленные глиняными горшками и деревянными туесками, каждый из которых был подписан какими-то непонятными рунами. Под потолком висели пучки трав, источавшие сложный, дурманящий аромат. Было тепло, чисто и на удивление уютно.

Она указала им на лавку у стола.

— Садитесь. Рассказывайте, с чем пожаловали. Хотя я и так догадываюсь. Беда у вас. С новой жизнью, что на свет просится.

Она говорила об этом так просто, будто речь шла о погоде. Её спокойствие обезоруживало.

Гоша, как главный проситель, шагнул вперёд и, волнуясь, начал рассказывать. Он говорил о Груше, о её слабости, о магической буре, о вердикте Снейпа. Ядвига слушала его, не перебивая, её зелёные глаза смотрели, казалось, сквозь него, видя саму суть проблемы. Когда Гоша закончил, она долго молчала, глядя на пляшущий в печи огонь.

— Всё так, — наконец кивнула она. — Дитя сильное. И магия в нём — как дикий жеребёнок. Рвётся на волю, не зная, куда бежать. Мать его пытается в стойло загнать, отец — на волю выпустить, а земля здешняя — под себя подмять. Вот и мечутся они, силы теряя.

Она перевела свой пронзительный взгляд на Снейпа.

— А ты, чернокнижник, всё правильно увидел, да не то лекарство ищешь. Ты думаешь, как бурю унять. А её не унять надо. Её направить надо. Дать ей русло, чтобы текла, а не крушила.

Это было началом их странного, почти сюрреалистичного разговора. Разговора, в котором сталкивались два мира — мир академической, упорядоченной магии и мир древнего, интуитивного знания. И в этом столкновении рождалось нечто новое.

Слова Ядвиги, простые и образные, повисли в тёплом, пахнущем травами воздухе избы. Они не были диагнозом — они были приговором всей той магии, которую трое величайших волшебников своего поколения считали вершиной знания. Приговором, вынесенным с таким спокойным, небрежным авторитетом, что оспаривать его не имело смысла. Гоша, чья душа была полна отчаянной мольбы, замер в ожидании. Степан, стоявший у двери, лишь молча кивнул, словно слова ведьмы подтвердили его собственные, смутные догадки.

Но Северус Снейп не был бы собой, если бы позволил кому-то так просто обесценить дело всей его жизни. Его разум, отточенный как бритва, привыкший к точности формулировок и безупречности логических построений, восстал против этого «деревенского» мистицизма. В нём проснулся не только зельевар, но и учёный, столкнувшийся с непонятным феноменом.

— «Направить», — медленно повторил он, и в его голосе прозвучали первые нотки язвительности, от которой он так долго воздерживался. — Какое удобное, расплывчатое определение. Боюсь, для решения проблемы такого уровня требуются не поэтические метафоры, а конкретные методики. Какие именно «русла» вы предлагаете? И каков предполагаемый механизм их действия?

Ядвига медленно повернула к нему голову. Она не обиделась, не рассердилась. В её зелёных глазах мелькнула тень той же иронии, с которой опытный мастер смотрит на усердного, но слишком самоуверенного подмастерье.

— Твоя беда, чернокнижник, в том, что ты ищешь механизм там, где живёт организм, — спокойно ответила она. — Ты хочешь разобрать живую реку на винтики и шестерёнки, как какой-то маггловский прибор. Ты думаешь, что если узнаешь название каждой травинки, то познаешь силу леса. Но лес — это не просто сумма деревьев. А магия — не просто сумма заклинаний.

Она поднялась, подошла к одной из полок и сняла с неё два глиняных горшочка. Один был наполнен высушенными цветками ромашки, другой — какими-то тёмными, невзрачными корешками.

— Вот, смотри, — ведьма поставила горшочки на стол. — Ромашка. Matricaria chamomilla. Успокаивает нервы, снимает воспаление. Ты знаешь её состав, знаешь, как извлечь из неё нужные эссенции. Ты можешь создать из неё зелье, точное, как аптекарские весы. Оно сработает. Снимет боль. Но оно будет мёртвым.

Затем она указала на второй горшочек.

— А это — корень одолень-травы. В твоих книгах его, может, и нет. Он растёт только в тихих омутах, в полнолуние. Он не просто лечит тело. Он отгоняет дурные сны, усмиряет тоску, возвращает человеку волю к жизни. Его нельзя «извлечь». Его можно только попросить поделиться силой. И он поделится, но только если почувствует, что просьба идёт от чистого сердца, а не от холодного ума. Твои зелья, Шпион, — она впервые назвала его так, и это слово ударило точнее любого проклятия, — точны, как удар скальпеля. Но в них нет души земли. Ты лечишь симптом, но не видишь причину. А причина здесь не в магии. А в разладе с миром.

Снейп застыл с каменным лицом, но Гоша заметил, как в его чёрных глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на растерянность. Эта женщина видела его насквозь. Она видела не только его знания, но и его внутреннюю пустоту, его вечный разлад с самим собой и со всем миром. Впервые за долгие, очень долгие годы он встретил не просто равного по интеллекту, а кого-то, кто стоял на совершенно ином, недосягаемом для него уровне понимания.

— Допустим, — процедил он, с трудом возвращая себе самообладание. — Допустим, в ваших словах есть… доля истины. Каково же ваше решение?

— Решение простое, как сама земля, — ответила Ядвига. — Дитя нужно «заземлить». Привязать его магию не к матери и отцу, а к силе этого места. Чтобы оно черпало энергию не из них, а из земли, из воды, из самого воздуха. Чтобы стало частью этого мира ещё до своего рождения. Для этого нужно зелье. Но не такое, как варишь ты. В нём будут не только травы, но и глина с родника, утренняя роса с кедровых лап и капля воды из Мёртвого болота. Оно не «вылечит». Оно «примирит».

Она говорила об этом с такой будничной уверенностью, что сомнений не оставалось — она знала, что делать. Но прежде чем кто-либо успел выразить облегчение, Ядвига перевела свой тяжёлый, пронзительный взгляд на последнюю, до сих пор молчавшую фигуру в комнате.

— Но есть одна проблема, — продолжила ведьма, и её голос стал жёстче. — Один из ингредиентов достать не так-то просто.

Взгляд её зелёных глаз впился в Володю. Тёмный Лорд, до этого момента наблюдавший за происходящим с отстранённым видом энтомолога, изучающего повадки странных насекомых, чуть подался вперёд. Впервые за весь разговор он почувствовал, что игра начинает касаться и его.

— Ты, Лорд, — произнесла Ядвига, и в её голосе не было ни страха, ни почтения — лишь холодная констатация факта. — Ты тоже пытался подчинить магию, как дикого зверя. Думал, что власть над миром даст тебе власть над силой. Но сила — она как река. Её можно направить, но не запереть. Ты построил плотину из своих тёмных дел, но река просто обошла её стороной, оставив тебя в сухом, безжизненном русле.

Володя молчал, но на его тонких губах появилась едва заметная, ледяная усмешка. Эта женщина была либо безумна, либо обладала силой, не уступающей его собственной. И то, и другое вызывало у него не страх, а острый, хищный интерес.

— В твоём анализе есть логика, — прошипел он. — Но он не учитывает одного. Я здесь не для того, чтобы обсуждать мои прошлые стратегические просчёты. Мы пришли с конкретной проблемой. У тебя есть решение. Назови свою цену.

— Цену? — Ядвига усмехнулась. — Ты всё меряешь категориями сделок и цен. Но с лесом не торгуются. С ним живут в согласии. Мне не нужны твои сокровища или твоя тёмная сила. Мне нужна услуга.

Она подошла к окну и посмотрела на заснеженную вершину соседней, более высокой и скалистой горы.

— В сердце той горы есть пещера. Глубокая и холодная. А в той пещере, в самом её нутре, лежит камень. В народе его зовут «сердце-камень», а вы, книжники, — лунным камнем. Он не светится, не даёт силы. Он делает иное — он вбирает в себя, успокаивает любую магию. Он — якорь. Именно он нужен, чтобы унять бурю в дитя. Но пещера та не пустая. Её сторожит дух. Старый, злой. Он не пропустит никого, в ком есть хоть капля страха или злобы. Он питается ими.

Она снова повернулась к Володе.

— Но есть одна вещь, которую дух боится. Он боится крови древних родов. Не потому, что она сильнее. А потому, что она — другая. Она несёт в себе память земли, память веков. Она для него — как огонь для тени. Ты — последний из рода Слизерина. В тебе течёт та самая кровь. Только ты можешь пройти мимо духа, взять камень и вернуться. Ни герой со своей пылкой душой, ни шпион со своим холодным сердцем этого не сделают. Их дух просто сожрёт.

Наступила тишина. Предложение было не просто просьбой — это был вызов. Вызов, брошенный лично ему. Ядвига не просила его помочь. Она ставила его перед фактом: только он, со своим происхождением, которое он считал источником своего величия, мог выполнить эту задачу.

Гоша и Север переглянулись. Отправлять своего злейшего врага, пусть и бывшего, в логово злого духа за волшебным камнем — сюжет был достоин самой безумной сказки. Но выбора у них не было.

Володя медленно поднялся. Он подошёл к столу и посмотрел на Ядвигу в упор. Их взгляды скрестились, как два клинка. Это была безмолвная дуэль двух могущественных воль.

— Интересная диспозиция, — наконец произнёс Тёмный Лорд. — Ты используешь мою главную силу против меня же. Заставляешь меня служить чужим целям, апеллируя к моему наследию. Искусно.

— Я не заставляю, — пожала плечами ведьма. — Я предлагаю выбор. Ты можешь отказаться. И тогда дитя Поттера, скорее всего, погибнет. А ты вернёшься в свою деревню и будешь дальше выращивать свою идеальную картошку, зная, что в твоих силах было всё изменить, но ты предпочёл бездействие. Для такого стратега, как ты, это, должно быть, будет самым мучительным поражением в жизни. Поражением не от врага, а от самого себя.

Это был удар ниже пояса. Точный, выверенный, безжалостный. Она ударила по его главному страху — страху неэффективности, страху упущенной возможности.

Володя долго молчал, его красные глаза превратились в две узкие щёлочки. В его голове с бешеной скоростью проносились расчёты, варианты, анализ рисков и потенциальной выгоды. Помочь сыну Поттера? Абсурд. Рисковать собой ради чужого ребёнка? Иррационально. Но… доказать этой самоуверенной ведьме, что он, Лорд Волдеморт, способен на всё, что его наследие — это не просто слова, а реальная сила… это было соблазнительно. А главное — проиграть самому себе, упустить шанс продемонстрировать своё превосходство — это было стратегически недопустимо.

— Хорошо, — наконец вынес он свой вердикт. — Я принимаю твои условия. Я достану твой камень. Но взамен я требую не только зелье для ребёнка Поттера.

— И что же ещё? — с лёгкой усмешкой спросила Ядвига.

— Рецепт, — отрезал Володя. — Полный, детальный рецепт этого вашего зелья. С точными пропорциями, фазами луны и всеми заговорами. Я не доверяю интуитивным методам. Я должен иметь возможность воспроизвести и проанализировать технологию.

Ядвига расхохоталась. Её смех был чистым и сильным, как лесной ветер.

— Торговец до мозга костей! — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Будет тебе рецепт, Лорд. Запишу на берёсте, как предки наши делали. Если, конечно, вернёшься живым.

Сделка была заключена. Самая странная сделка в истории мира. И теперь их маленькому отряду предстоял новый, ещё более опасный поход — в сердце тёмной горы, где последний потомок Слизерина должен был встретиться лицом к лицу с древним злом, чтобы спасти жизнь последнего потомка Гриффиндора. Абсурдность ситуации достигла своего апогея, но никто из присутствующих уже не удивлялся. В мире Глухих Буераков это казалось почти… нормальным.

После того, как Лорд Волдеморт с холодным достоинством принял брошенный ему вызов, атмосфера в избе Ядвиги неуловимо изменилась. Напряжение, висевшее до этого в воздухе, схлынуло, уступив место деловой, почти будничной сосредоточенности. Задача была поставлена, роли распределены. Теперь оставалось лишь действовать.

Ядвига, удовлетворённая исходом переговоров, превратилась из загадочной лесной ведьмы в радушную, хоть и немногословную хозяйку.

— До темноты вам уже не выйти, — констатировала она, глядя в окно, за которым солнце уже начало клониться к заснеженным вершинам. — А ночью в Чёрных топях и леший заблудится. Переночуете здесь. Места хватит. А утром, по холодку, и отправитесь.

Она не спрашивала, она ставила перед фактом. Никто и не думал возражать. Перспектива снова брести по ночному, морозному лесу не прельщала никого, даже Володю в его спецкостюме.

Вечер в избе лесной ведьмы оказался на удивление… мирным. Ядвига двигалась по своему дому с лёгкостью и грацией, присущей тем, кто живёт в полной гармонии со своим окружением. Она растопила печь сильнее, и по избе поплыл густой, уютный аромат сосновых дров и чего-то пряного. Вскоре на большом дубовом столе появился простой, но сытный ужин: дымящаяся в глиняном горшке гречневая каша с грибами, квашеная капуста, хрустящая и ядрёная, краюха тёмного, ноздреватого хлеба и большой кувшин с брусничным морсом.

Гости ели в молчании, но это было уже не неловкое молчание чужих людей, а спокойное молчание уставших путников, нашедших приют. Даже Снейп, который обычно смотрел на любую еду, приготовленную не им самим, с глубочайшим подозрением, ел с каким-то мрачным аппетитом. Володя методично и эффективно поглощал кашу, мысленно анализируя её состав и вкусовые качества. Степан ел основательно и неторопливо, как и всё, что он делал. Один лишь Гоша почти не притронулся к еде. Его мысли были далеко, в деревне, рядом с Грушей. Тревога за неё тяжёлым камнем лежала на сердце, не давая проглотить и куска.

Ядвига, заметив это, подошла к нему и поставила перед ним маленькую деревянную чашку с тёмным, пахучим отваром.

— Выпей, герой, — тихо сказала она. — Это не лекарство. Это сон-трава. Думы твои тяжёлые она не разгонит, но сон даст глубокий, без сновидений. Силы тебе завтра понадобятся. И голова ясная.

Гоша с благодарностью посмотрел на неё и выпил. Отвар был горьковатым, но тёплым, и почти сразу по его телу разлилась приятная, обволакивающая истома.

Пока мужчины устраивались на ночлег на широких лавках, покрытых шкурами, Ядвига и Снейп, два антипода, два представителя разных миров, сошлись у печи в профессиональном диалоге, который для остальных звучал как магическая абракадабра. Их спор был похож на поединок двух фехтовальщиков — быстрый, точный, без единого лишнего движения.

— …использование вытяжки из корня белладонны в третьей фазе луны, — доказывал Снейп, чертя пальцем по рассыпанной на столе золе какую-то сложную формулу, — позволяет стабилизировать летучие алкалоиды и минимизировать токсичность, сохраняя при этом основной седативный эффект. Это аксиома.

— Твоя аксиома, чернокнижник, не учитывает душу растения, — парировала Ядвига, подбрасывая в печь полено. — Белладонна — трава тёмная, обидчивая. Её нельзя брать силой, выжимать из неё соки. С ней договариваться надо, шептать ей слова правильные. Тогда она сама отдаст ровно столько силы, сколько нужно, и яда в ней не будет. Ты работаешь с мёртвой материей, а я — с живым духом. В этом вся разница.

Снейп хотел было возразить, назвать всё это примитивным анимизмом, но не мог. Он видел результат работы этой женщины. Он чувствовал гармонию и силу, разлитую в её доме. И его научный, скептический разум впервые в жизни столкнулся с чем-то, что он не мог ни измерить, ни классифицировать, но и отрицать не мог. Он был одновременно раздражён и безмерно заинтригован.

Ночь прошла спокойно. Гоша, убаюканный сон-травой, спал глубоким, исцеляющим сном. А утром, когда первые лучи солнца окрасили заснеженные вершины в нежно-розовый цвет, они были готовы к новому походу.

Ядвига вышла проводить их на порог. Она вручила Степану небольшой кожаный мешочек.

— Здесь сушёное мясо и лепёшки. Хватит на дорогу.

Затем она подошла к Володе.

— Пещера ждёт. Помни, Лорд, дух чует не только кровь, но и мысли. Иди с головой пустой, как у младенца, думай лишь о камне. Любая другая мысль — о власти, о мести, о прошлом — станет твоей погибелью.

Тёмный Лорд лишь коротко кивнул. Он не нуждался в советах по контролю над разумом. Окклюменция была его второй натурой.

Путь к Мёртвому болоту и пещере лежал через перевал. Это была самая сложная часть их путешествия. Тропа, если её можно было так назвать, вилась по крутому склону, то теряясь в глубоких сугробах, то превращаясь в обледенелый карниз над пропастью. Но их маленький отряд, уже сплочённый общими трудностями, двигался вперёд с упрямой решимостью. Степан шёл первым, прощупывая дорогу шестом. Володя, используя свои тактические навыки, постоянно корректировал маршрут, выбирая наиболее безопасные участки. Снейп, ворча и проклиная «эту варварскую разновидность альпинизма», тем не менее, шёл уверенно, при необходимости применяя лёгкие заклинания сцепления, чтобы не поскользнуться на льду. Гоша, отдохнувший и полный решимости, замыкал шествие, готовый в любой момент прийти на помощь.

К полудню они достигли цели. Перед ними расстилалась широкая, заснеженная низина, окружённая чахлым, корявым лесом. Это и было Мёртвое болото. Зимой оно выглядело не так зловеще, как, должно быть, летом, но даже под толстым слоем снега чувствовалась его гнилая, застойная аура. Воздух здесь был неподвижным и тяжёлым.

А на дальнем краю болота, в склоне скалистой горы, чернел уродливый, неправильной формы провал. Вход в пещеру.

— Дальше я не пойду, — сказал Степан, останавливаясь на краю низины. — Место нехорошее. Не для живых.

Он указал на вход.

— Тебе туда, — обратился он к Володе. — Мы будем ждать здесь.

Володя кивнул. Это был его выход. Он оставил рюкзак, взял с собой лишь небольшой мешок для камня и свою волшебную палочку из тиса — не для боя, а скорее по привычке, как солдат берёт с собой личное оружие.

Он шёл по заснеженному болоту один. Его тёмная фигура на фоне ослепительно-белого снега казалась чужеродной и зловещей. Остальные трое молча наблюдали за ним с безопасного расстояния.

Подойдя ко входу, Тёмный Лорд остановился. Из пещеры тянуло могильным холодом и запахом сырой земли и тлена. Он закрыл глаза, на мгновение сосредоточившись. Его разум стал чистым, холодным и пустым, как ледяная пустыня. Все мысли, все эмоции, вся его сложная, истерзанная личность были заперты в самом дальнем уголке сознания. Осталась лишь цель. Камень.

Он шагнул во тьму.

Внутри было темно и тихо. Первые несколько десятков метров туннель был узким и извилистым, но затем он расширился, выведя его в огромный, гулкий зал. С высокого, теряющегося во мраке потолка свисали гигантские ледяные сталактиты, похожие на зубы какого-то неведомого чудовища. Под ногами хрустел лёд.

И здесь он его почувствовал. Присутствие. Оно не было похоже ни на что, с чем он сталкивался раньше. Это не был дементор, высасывающий радость. Это не был призрак, терзаемый муками прошлого. Это было нечто иное. Древнее, безымянное, чистое воплощение голода и отчаяния. Дух-хранитель.

Он не явился ему в видимом обличье. Он просто… был. Его присутствие ощущалось как резкое падение давления, как внезапный, беспричинный ужас, который сковывает члены⁽¹⁾ и леденит кровь в жилах. Володя почувствовал, как дух пытается проникнуть в его сознание, ища зацепку, ища страх, злобу, сомнение, чтобы вцепиться в них и пожрать.

Но он не находил ничего. Разум Лорда Волдеморта был идеально гладкой, непроницаемой стеной из льда. Дух метался, бился о неё, но не мог найти ни единой трещины. Раздосадованный, он отступил, затаившись во тьме.

Володя шёл дальше, вглубь зала. И вскоре он его увидел.

В самом центре пещеры, на небольшом ледяном возвышении, лежал камень. Он был размером с большое гусиное яйцо, молочно-белого, почти прозрачного цвета. Он не светился, не испускал ауру. Он просто был, и от него исходило ощущение абсолютного, незыблемого покоя. Это было сердце пещеры, её якорь, точка равновесия. Лунный камень.

Тёмный Лорд медленно подошёл к нему. Он уже протянул руку, чтобы взять его, как вдруг ощутил новую волну ментальной атаки. На этот раз дух действовал хитрее. Он не пытался напугать. Он начал показывать ему образы.

Перед его мысленным взором пронеслись картины его прошлого. Вот он, маленький Том Реддл в сиротском приюте, одинокий и всеми презираемый. Вот он, молодой, амбициозный студент в Хогвартсе, жадно поглощающий знания и мечтающий о величии. Вот битва в Министерстве, унижение, поражение от руки Поттера. А вот — самое страшное — задний двор «Норы», розовые фламинго и презрительный смех Рона Уизли. Дух пытался разбудить в нём старые обиды, гнев, жажду мести.

Но разум Володи оставался холоден. Он смотрел на эти картины с отстранённостью учёного, разглядывающего под микроскопом бактерии. Да, это было. Да, это были стратегические ошибки, основанные на неверной оценке противника и переоценке собственных сил. Но это было в прошлом. Анализ проведён, выводы сделаны. Эмоции здесь были неэффективны.

Дух, поняв, что прошлое не работает, сменил тактику. Он начал показывать ему будущее.

Володя увидел себя, стоящего во главе огромной, покорённой армии. Он увидел магический мир, лежащий у его ног. Он увидел поверженного Поттера, молящего о пощаде. Он увидел бессмертие, абсолютную власть, триумф его воли. Дух предлагал ему всё то, о чём он когда-то мечтал.

И вот здесь ледяная стена его разума впервые дрогнула. Это было соблазнительно. Очень соблазнительно. Но…

В тот самый миг, когда он уже готов был поддаться, в его сознании всплыл другой образ. Не насланный духом, а его собственный. Образ маленькой, кривой совы, вырезанной Поттером на колыбельке. Образ презрительной усмешки Снейпа над его самогоном. Образ уважительного кивка Степана. Образ своего идеального, ухоженного огорода.

И он понял. То будущее, которое предлагал ему дух, было… скучным. Предсказуемым. Он уже играл в эту игру и знал все её правила. А здесь, в Глухих Буераках, он столкнулся с чем-то новым, иррациональным, не поддающимся его логике. И это было гораздо интереснее. Битва с колорадским жуком была сложнее и непредсказуемее, чем битва за Хогвартс.

Он усмехнулся. Впервые за всё время. Холодная, змеиная усмешка, полная презрения к примитивным искушениям духа.

Эта усмешка стала для хранителя последней каплей. Он взревел от ярости и бессилия, и вся пещера содрогнулась. Гигантские сталактиты затрещали и с оглушительным грохотом начали падать вниз.

Володя не стал ждать. В тот самый миг, когда дух отвлёкся на свою истерику, он схватил лунный камень, сунул его в мешок и бросился бежать к выходу. За его спиной рушился ледяной свод, но он не оглядывался. Он двигался быстро и эффективно, как всегда.

Он выскочил из пещеры на яркий солнечный свет, целый и невредимый. В руке он сжимал мешок с драгоценным камнем.

Гоша, Снейп и Степан, услышав грохот, вскочили на ноги, готовые к худшему. Увидев Володю, они замерли.

— Проблема решена, — бросил он, отряхивая с одежды ледяную крошку. — Ингредиент доставлен. Возвращаемся. Мы теряем драгоценное время.

Он был всё тем же — холодным, высокомерным, эффективным. Но что-то в нём изменилось. Там, в глубине ледяной пещеры, Лорд Волдеморт не просто победил древнего духа. Он окончательно победил своё прошлое. Он сделал свой выбор. И его новым полем битвы стал не весь мир, а маленький, затерянный в лесах клочок земли, полный иррациональных, но таких интересных задач.

1) Член — то же, что наружный орган тела (рука, нога, палец, ухо и пр.)

Вернуться к тексту

Обратный путь всегда кажется короче. Эта старая маггловская поговорка оказалась на удивление точной. Окрылённые успехом миссии, они шли быстро, почти не чувствуя усталости. Лунный камень, надёжно укрытый в мешке у Володи, казалось, источал ауру спокойствия, которая влияла не только на магию, но и на самих путников. Тревога, гнавшая их вперёд, сменилась сосредоточенной решимостью поскорее вернуться.

Они снова заночевали в том же зимовье, которое теперь казалось почти родным. Метель утихла, и ночь была ясной, морозной и на удивление тихой. Небо над лесом раскинулось тёмно-синим бархатным куполом, на котором мириады звёзд горели холодным, бриллиантовым огнём. После скудного ужина из сушёного мяса и остатков лепёшек, Степан и Снейп, утомлённые тяжёлым переходом, почти сразу улеглись на нары и заснули. Степан спал крепко и беззвучно, как и подобает человеку, живущему в ладу с миром. Снейп же, даже во сне, сохранял своё напряжённое, аскетичное положение, и казалось, что он не спит, а находится в глубоком трансе, анализируя события дня.

Гоша спать не мог. Адреналин от пережитых опасностей и жгучее нетерпение поскорее увидеть Грушу, принести ей надежду, будоражили кровь. Он тихонько выбрался из зимовья наружу. Морозный воздух обжёг лёгкие, но эта боль была приятной, отрезвляющей. Молодой человек сел на поваленное бревно у догорающего костра, разведённого Степаном, и уставился на пляшущие языки пламени.

Огонь гипнотизировал. В его изменчивых, живых очертаниях Гоша видел лица, события, обрывки воспоминаний. Он думал о будущем. О том, что скоро станет отцом. Это осознание было одновременно и радостным, и пугающим. Каким отцом он будет? Сможет ли он дать своему ребёнку то, чего был лишён сам — любовь, защиту, семью? И как он сможет защитить его, если тень прошлого, тень Волдеморта, всё ещё незримо присутствует в их жизни? Пусть они стали соседями, пусть заключили негласное перемирие, но между ними всё ещё оставались недосказанность, тайны, кровь. И пока эти тайны не будут раскрыты, полного мира в душе Гоши не будет.

Дверь зимовья тихо скрипнула. Из темноты выступила высокая, тощая фигура. Володя тоже не спал. Он подошёл к костру и сел на другой конец бревна, на безопасном расстоянии. Некоторое время они сидели в полном молчании, разделённые и одновременно объединённые треском поленьев и глубокой тишиной зимнего леса.

Именно в этой тишине, под бесконечным звёздным небом, вдали от всего мира, Гоша понял, что другого такого момента может не быть. Здесь они были не врагами, не героями и злодеями, а просто двумя людьми, сидящими у костра. И он решился.

— Почему? — тихо спросил он, не глядя на своего соседа.

Володя медленно повернул голову. В отблесках пламени его красные глаза казались почти чёрными, и в их глубине не было привычной злобы — лишь холодное, отстранённое любопытство.

— Уточни вопрос, Поттер. Твоя склонность к неопределённым формулировкам всегда была твоей тактической слабостью.

— Почему ты пошёл за камнем? — Гоша, наконец, посмотрел ему в глаза. — Ты мог отказаться. Ты ничего не должен ни мне, ни ей. Ты рисковал собой ради моего ребёнка. Зачем?

Володя на мгновение замер. Вопрос был прямым, и он требовал такого же прямого ответа. Тёмный Лорд мог бы отшутиться, съязвить, сказать что-то о стратегической целесообразности. Но здесь, у этого костра, ложь и увёртки казались неуместными.

— Не строй иллюзий, Поттер, — прошипел он, и его голос был тих, как шелест змеиной кожи. — Я делал это не ради твоего потомства. Эмоциональная привязанность к чужому репродуктивному циклу мне несвойственна.

Он отвёл взгляд и уставился на огонь.

— Я сделал это по двум причинам. Первая — это вызов. Та ведьма, Ядвига… она бросила мне перчатку. Она поставила под сомнение мою силу и моё право, основанное на наследии. Отказаться — означало бы признать её правоту. Это было бы неэффективно с точки зрения поддержания моего… статуса.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— А вторая причина… — Володя помедлил, и в его голосе прозвучали новые, почти человеческие нотки. — Я наблюдал за тобой. За тем, как ты неуклюже мастеришь эту… колыбель. С какой отчаянной, иррациональной надеждой ты смотришь на свою женщину. И я увидел в этом… определённую эстетику. Эстетику созидания. Всю свою жизнь я разрушал. Я считал это высшей формой проявления воли. Разделял, властвовал, уничтожал. А ты, Поттер, пытаешься строить. Криво, бестолково, полагаясь на эмоции, а не на расчёт. Но ты строишь. И мне стало… любопытно. Чем закончится твой эксперимент. Лишить тебя этой возможности на данном этапе было бы равносильно тому, чтобы сжечь интересную книгу, не дочитав до конца.

Это было самое откровенное признание, на которое он был способен. Признание не в симпатии, а в холодном, почти научном интересе к чужой жизни, которая стала частью его собственной.

Гоша слушал, и внутри него боролись два чувства. Часть его была тронута этой странной, извращённой формой заботы. Но другая часть, та, что помнила смерть родителей, помнила Седрика, помнила все жертвы войны, не могла принять это так просто.

— Значит, мы для тебя просто… эксперимент? — спросил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Интересная книга? Но в этой книге есть главы, которые ты написал сам. Кровью.

Володя снова посмотрел на него. Его взгляд стал жёстким, как сталь.

— Ты хочешь поговорить об этом? Здесь? Сейчас? Хорошо. Я вижу, этот гештальт, как говорят магглы, требует закрытия. Спрашивай. Я отвечу. Один раз. И мы больше никогда не вернёмся к этой теме.

Сердце Гоши заколотилось. Это был тот самый момент. Момент, когда можно было задать все вопросы, которые мучили его всю жизнь.

— Крестражи, — выдохнул он. — Что с ними стало? Со всеми?

Володя откинулся назад, прислонившись к бревну. Он говорил ровным, бесстрастным голосом, словно читал лекцию по истории тёмных искусств.

— Большинство из них уничтожено, как ты и сам знаешь. Чаша Хаффлпафф, медальон Слизерина, диадема Рейвенкло, дневник… всё это прах. Они выполнили свою функцию и были устранены. Кольцо Мраксов… — он на мгновение запнулся, — магия в нём угасла после моей «смерти» от твоей руки. Осколок души, заключённый в нём, был уничтожен, когда Дамблдор расколол камень. Теперь это просто старое, уродливое кольцо. Беллатриса его носит. Ей нравится.

— А я? — Гоша задал главный вопрос, которого боялся всю свою жизнь. — Что стало с той частью, что была во мне?

— Ты был самым дефектным, самым нестабильным из моих крестражей, — с лёгким презрением ответил Володя. — Случайный контейнер, созданный в момент моей слабости. Он не был сделан по правилам. Поэтому и связь между нами была такой… хаотичной. Когда я применил к тебе Убивающее заклятие в Запретном лесу, я, сам того не ведая, уничтожил тот осколок своей души. Связь была разорвана окончательно. Можешь спать спокойно, Поттер. Ты чист. Никакой части меня в тебе больше нет. К счастью для нас обоих.

Гоша почувствовал, как огромный, невидимый груз, который он носил на себе с самого детства, рухнул с его плеч. Он свободен. По-настоящему свободен.

— Нагайна, — продолжил он, голос его был уже твёрже.

— Погибла от меча Гриффиндора, как ты помнишь. Потеря эффективного боевого товарища, — без тени эмоций констатировал Тёмный Лорд. — Она была предана и полезна. Но заменимых в этом мире нет только для сентиментальных идиотов.

Оставался последний, самый важный артефакт.

— Бузинная палочка, — произнёс Гоша. — Где она? Ты был её хозяином.

Володя усмехнулся. И в этой усмешке была вся горечь его величайшего фиаско.

— Ах, палочка… — протянул он. — Моя самая большая стратегическая ошибка. Я думал, что она — абсолютное оружие. Ключ к непобедимости. А она оказалась… капризной девчонкой. Её сила зависит от настроения, от лояльности, от какой-то иррациональной чепухи, вроде «права завоевания». После того унижения с фламинго, Поттер, я понял одну простую вещь: любой инструмент, который может предать тебя в решающий момент, — плохой инструмент.

Он посмотрел на свои длинные, тонкие пальцы.

— Моя истинная сила всегда была не в палочке, а здесь, — он постучал пальцем по своему виску. — В моём разуме. Палочка была лишь костылём. И я отбросил его.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего, — пожал плечами Володя. — После битвы на заднем дворе «Норы» я просто оставил её там. Лежать в грязи, рядом с тем проклятым эмалированным чайником. Я отрёкся от её власти. Отказался от неё. Думаю, какой-нибудь суетливый аврор подобрал её и сдал в архив Министерства как трофей. Её сила угасла в тот момент, когда я, её последний истинный хозяин по праву завоевания, мысленно разорвал с ней связь. Теперь это просто красивая, бесполезная деревяшка.

Всё. Круг замкнулся. Все тайны были раскрыты. Все осколки прошлого собраны. Гоша смотрел на человека, сидящего напротив, и впервые видел его не как монстра, не как Тёмного Лорда, а просто… как Тома Реддла. Гениального, сломленного, бесконечно одинокого человека, который проиграл свою войну не Гарри Поттеру, а самому себе.

— Спасибо, — тихо сказал Гоша.

Володя удивлённо поднял бровь.

— За что? За то, что я убил твоих родителей и искалечил твою жизнь?

— Нет, — покачал головой молодой человек. — За то, что ответил. Теперь между нами больше ничего нет.

Тёмный Лорд ничего не ответил. Он просто отвернулся и снова уставился на огонь. Разговор не изменил их отношений кардинально. Он не сделал их друзьями. Но он убрал последнюю стену, снял последнее напряжение. Теперь они могли просто быть. Соседями. Соратниками по несчастью. Двумя странными отшельниками в затерянной русской деревне.

Они ещё долго сидели у костра, каждый думая о своём. Гоша думал о том, что теперь он, наконец, готов стать отцом. Он закроет эту главу своей жизни и начнёт новую, с чистого листа. А Володя… возможно, он впервые за многие десятилетия думал не о власти и не о бессмертии. Он думал о том, что завтра ему предстоит вернуться в деревню, где его ждёт недописанный рецепт зелья, спор со Снейпом о качестве дистиллята и, возможно, новая, ещё более сложная и интересная битва. Битва с тлёй на его любимых розовых кустах. И эта мысль, как ни странно, не вызывала в нём ничего, кроме холодного, делового азарта.

Костёр догорал. Угли, подёрнутые сизым пеплом, тускло тлели, отбрасывая на лица двух собеседников последние, слабые отблески. Ночь достигла своей самой глубокой, самой тихой точки. Лес вокруг замер, погружённый в морозный, безмолвный сон. Даже ветер, казалось, затаил дыхание, прислушиваясь к разговору, который должен был состояться лишь однажды, чтобы расставить все точки над «i» в одной из самых кровавых историй магического мира.

Гоша чувствовал себя странно опустошённым и одновременно — невероятно лёгким. Признание Володи в том, что осколок его души больше не живёт внутри молодого человека, сняло с него невидимые путы, которые сковывали его всю сознательную жизнь. Но этого было мало. Чтобы начать новую жизнь, чтобы стать отцом, он должен был понять не только что произошло, но и почему. Он должен был заглянуть в бездну, из которой родилось всё то зло, что искалечило его судьбу.

— Ты сказал, что ответишь на всё, — Гоша нарушил затянувшееся молчание, и его голос в звенящей тишине прозвучал непривычно твёрдо. — Я хочу знать, с чего всё началось. Не с моих родителей. Не с пророчества. А с тебя. Зачем ты создал первый крестраж? Чего ты так боялся?

Володя не пошевелился. Он продолжал смотреть на угасающие угли, и в его глазах отражались их тусклые, красные отсветы. Вопрос не застал его врасплох. Он, казалось, ждал его.

— Страх — это эмоция, Поттер, — произнёс он своим ровным, лекторским тоном. — А я всегда предпочитал оперировать логикой. Я не боялся смерти. Я считал её… неэффективной. Прекращение существования столь уникального и развитого сознания, как моё, представлялось мне колоссальной, недопустимой потерей для вселенной. Это было нелогично. Это была ошибка в системе мироздания, которую я намеревался исправить.

Он говорил об этом так, словно речь шла о починке сложного механизма.

— Первый крестраж… — Тёмный Лорд едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, лишь тень давнего, интеллектуального азарта. — Это был чистый научный эксперимент. Вершина тёмных искусств. Возможность обмануть саму энтропию. Я нашёл упоминания в древних свитках, намёки, обрывки формул. Никто до меня не решался зайти так далеко. Это был вызов. Смогу ли я? Оказалось, что смог.

— И ты убил, чтобы сделать это, — тихо, но с нажимом сказал Гоша.

— Убийство было необходимым, но второстепенным условием, — без тени раскаяния ответил Володя. — Технический аспект ритуала. Раскол души требует мощнейшего магического выброса, акта, идущего вразрез с самой природой жизни. Убийство — самый простой способ добиться такого эффекта. Я выбрал в качестве… катализатора, — он на мгновение запнулся, подбирая слово, — ту плаксивую девочку из туалета. Миртл. Она была слабой, незначительной. Идеальный расходный материал.

Гоша почувствовал, как внутри него поднимается волна холодной ярости. Он говорит о человеческой жизни, как о лабораторной мыши.

— А дальше? — заставил себя спросить молодой человек. — Один крестраж давал тебе бессмертие. Зачем понадобились остальные?

— Диверсификация рисков, — просто ответил Володя. — Полагаться на один-единственный артефакт было бы стратегически неверно. Что, если бы его нашли? Уничтожили? Нет, система должна была быть многоуровневой, дублирующей саму себя. Семь — магически совершенное число. Семь якорей, разбросанных по миру, делали меня практически неуязвимым. Это была безупречная система защиты.

— Безупречная система, которая раз за разом давала сбой, — не удержался от укола Гоша.

— Система была безупречна, — холодно поправил его бывший враг. — Сбой давали внешние, иррациональные факторы. Такие, как ты. Твоё существование с самого начала было аномалией, переменной, не учтённой в моих расчётах. Материнская жертва, древняя магия крови… вся эта сентиментальная, не поддающаяся логическому анализу чепуха. Я пытался устранить эту аномалию, но каждое моё действие лишь усиливало её. Это было… досадно.

Он впервые за весь разговор повернулся и посмотрел на Гошу в упор. И в его взгляде не было ненависти. Было лишь холодное раздражение учёного, чей гениальный эксперимент был испорчен случайным, непредвиденным загрязнением.

— Ты был не врагом, Поттер. Ты был ошибкой в коде. Багом в моей идеальной программе. И я потратил годы, пытаясь этот баг устранить.

И тут Гоша, сам от себя не ожидая, задал вопрос, который родился из их нового, деревенского бытия.

— А ты никогда не думал… что если бы ты потратил весь свой гений, всю свою силу не на создание крестражей, а на… выращивание картошки?

Володя замер. Вопрос был настолько абсурдным, настолько выбивающимся из контекста их разговора о жизни и смерти, что на мгновение сбил его с толку.

— Что, прости? — переспросил он, решив, что ослышался.

— Я серьёзно, — продолжил Гоша, почувствовав, что нащупал что-то важное. — Ты гений, Том. Этого у тебя не отнять. Ты мог бы стать величайшим Министром магии в истории. Величайшим зельеваром. Ты мог бы совершать открытия, двигать магическую науку вперёд. Ты мог бы создать что-то… настоящее. Вместо этого ты потратил жизнь на то, чтобы не умереть. Но ведь это не жизнь. Это просто… существование. Консервация. Ты законсервировал себя, но потерял всё остальное. Здесь, в деревне, ты создал лучший самогон в округе. Ты разработал систему борьбы с фитофторой. Это реальные, осязаемые достижения. Они принесли пользу. Тебе не кажется, что в этом больше смысла, чем в погоне за призраком бессмертия?

Тёмный Лорд долго молчал. Он снова отвернулся к костру. Вопрос Гоши, заданный с деревенской прямотой, попал в самую больную точку. В ту самую пустоту, которую он начал ощущать в последнее время, сравнивая удовлетворение от идеально окученной грядки с пустым триумфом от очередного поверженного врага.

— Смысл — это субъективная категория, — наконец глухо произнёс он. — В тот момент моей целью была вечность. Я считал её высшей формой эффективности. Возможно… — он запнулся, и это «возможно» прозвучало как раскат грома, — в моих расчётах была допущена фундаментальная ошибка. Я недооценил переменную под названием «качество существования». Но переигрывать партию уже поздно.

Этот разговор, тяжёлый и выматывающий, стал для них обоих своего рода очищением. Гоша, наконец, получил ответы, которые искал. Он увидел не абстрактное зло, а трагедию гениального ума, выбравшего не тот путь. Он не простил. Прощать было нечего и не за что. Но он… понял.

А Володя, возможно, впервые в жизни, был вынужден не просто констатировать свои ошибки, а задуматься над их первопричиной. И этот короткий, почти случайный разговор у костра в заснеженном русском лесу повлиял на него сильнее, чем все битвы и поражения.

Когда первые, робкие лучи рассвета начали окрашивать восток, они всё ещё сидели у догоревшего костра. Молча. Между ними больше не было тайн. Прошлое было препарировано, проанализировано и убрано в архив.

— Пора, — сказал Володя, поднимаясь. — Нас ждут.

— Да, — ответил Гоша, тоже вставая.

Они разбудили Снейпа и Степана, и через полчаса их маленький отряд снова двинулся в путь, спускаясь с горы.

Когда они вернулись к избе Ядвиги, та уже ждала их на пороге. Она не спросила, как всё прошло. Она просто посмотрела на Володю, затем на Гошу, и едва заметно кивнула, словно увидела то, что и ожидала увидеть.

— Камень, — коротко сказала она, протягивая руку.

Володя молча отдал ей мешок. Ведьма взяла молочно-белый камень, и тот, казалось, на мгновение вспыхнул в её руках тёплым, мягким светом.

— Хорошо, — произнесла она. — Я сдержу своё слово. Зелье будет готово к закату. И рецепт твой тоже, Лорд.

Затем она посмотрела на них всех.

— А теперь ступайте. Отдыхайте. Вам ещё предстоит обратная дорога. И она будет не легче.

Она скрылась в своей избе, оставив их одних. Но атмосфера была уже другой. Тяжёлое бремя прошлого, которое они несли с собой, осталось где-то там, на вершине горы, у ночного костра. Теперь их гнала вперёд только одна цель — спасение новой жизни. И эта цель была общей для всех.

Пока Ядвига колдовала над своим зельем, четверо путников расположились на поляне перед её домом. Степан, пользуясь случаем, учил Гошу, как правильно ставить силки на зайца, используя лишь ивовый прут и конский волос. Снейп, с видом величайшего одолжения, согласился осмотреть ульи Ядвиги и теперь вёл с ней через приоткрытую дверь оживлённый спор о преимуществах рамочной системы над колодной и о влиянии маточного молочка на стабилизацию магических эликсиров.

А Володя… Володя сидел чуть поодаль, на старом кедровом пне, и что-то чертил на куске берёсты остро заточенной палочкой. Гоша подошёл поближе, чтобы посмотреть.

Он ожидал увидеть что угодно — магические формулы, стратегические планы, руны. Но то, что он увидел, заставило его замереть в изумлении.

На куске берёсты, каллиграфическим, бисерным почерком, был выведен заголовок: «Проект “Наследник”». А под ним шли пункты:

«1. Анализ целесообразности продолжения рода. (Вывод: целесообразность подтверждена на примере референтной группы “Поттер-Грейнджер”).

2. Выбор оптимальной кандидатуры для материнского объекта. (Кандидат №1: Беллатриса Лестрейндж. Преимущества: чистокровность, высокий магический потенциал, абсолютная лояльность. Недостатки: психологическая нестабильность, требует коррекции).

3. Разработка поэтапного плана реализации проекта…»

Гоша смотрел на эти строки и не знал, смеяться ему или ужасаться. Лорд Волдеморт, только что окончательно разобравшись со своим прошлым, уже с головой ушёл в планирование будущего. Своего будущего. И это будущее, судя по всему, обещало быть не менее интересным и абсурдным, чем настоящее. Жизнь, которую он так долго пытался обмануть, наконец, брала своё, заставляя его подчиняться её главному, вечному закону — закону продолжения.

Пока четверо мужчин пробивались сквозь заснеженные леса и вели переговоры с древними духами, жизнь в Глухих Буераках текла своим, внешне спокойным, но внутренне тревожным чередом. Отсутствие сильной половины деревни ощущалось во всём: в опустевших дворах, в непривычной тишине, не нарушаемой стуком топоров, в беспокойных взглядах, которые женщины то и дело бросали в сторону темнеющего на горизонте леса. Вся деревня, затаив дыхание, ждала.

Центром этого напряжённого ожидания стала, разумеется, изба Гоши. Груша, хоть и ослабевшая, не позволяла себе поддаваться унынию. Поддерживаемая заботой бабы Клавы и неуёмной, хоть и своеобразной энергией Беллатрисы, она держалась, черпая силы в одной-единственной мысли: Гоша вернётся. Он всегда возвращается.

Они проводили долгие зимние дни вместе, три совершенно разные женщины, объединённые общей тревогой. Баба Клава, с её вековой, земной мудростью, рассказывала старые сказки и поила Грушу тёплым молоком с мёдом. Беллатриса, не в силах сидеть без дела, пыталась развлечь больную, читая ей вслух отрывки из своей новой готической пьесы, от которых у здорового человека кровь стыла бы в жилах. Груша слушала, улыбалась слабой улыбкой и вязала, упрямо перебирая спицами, словно в этом простом, монотонном действии был залог будущего благополучия.

Именно в эту тихую, женскую заводь и вторглась беда. Беда, куда более приземлённая и оттого не менее неприятная, чем лесные духи и магические хвори. Беда эта прибыла на уже знакомом, казённого вида автомобиле «УАЗ», который, натужно ревя мотором, пробился-таки по заснеженной, едва расчищенной дороге.

Семён Петрович Червяков, инквизитор от районной администрации, не забыл своего унизительного поражения. Мысль о процветающей, неподконтрольной деревне, которая посмела поставить его в тупик абсурдными драмкружками и цитатами из законов царских времён, ядовитым червём точила его бюрократическую душу. Он долго готовился, собирал информацию, подключал смежные ведомства. И теперь он вернулся, чтобы нанести ответный, сокрушительный удар.

На этот раз он был не один. Его сопровождали двое специалистов, призванных придать его визиту вес и неопровержимую законность. Первым был худощавый, нервного вида мужчина в очках с толстыми линзами и с портфелем, набитым пробирками. Это был эколог из районной СЭС, человек, способный найти превышение нормы нитратов даже в родниковой воде. Второй — грузная, суровая женщина с лицом римского прокуратора и блокнотом в руках, санитарный инспектор, чей взгляд, казалось, мог простерилизовать любую поверхность. За рулём сидел всё тот же сонный участковый, который смотрел на всю эту затею с выражением глубочайшей тоски.

Прибытие комиссии не осталось незамеченным. Первой их увидела жена Петровича, вышедшая к колодцу. Через минуту вся деревня уже знала: ревизоры вернулись.

В доме Гоши новость вызвала переполох.

— Опять! — всплеснула руками баба Клава. — Да что ж им неймётся-то, иродам! И как не вовремя! Мужиков-то нет, защитить некому!

— Защитить? — глаза Беллатрисы сверкнули опасным, хищным огнём. — Зачем нам мужики? Мы сами справимся. Я превращу их сердца в ледышки, а их души…

— Белла, сядь, — устало сказала Груша, с трудом приподнимаясь на лежанке. — Никаких ледышек. И никаких душ. С ними нужно действовать их же оружием.

— Топором? — с надеждой уточнила Беллатриса.

— Бюрократией, — поправила Груша. — И абсурдом.

Комиссия, возглавляемая сияющим от предвкушения Червяковым, начала свой поход с дома Володи. Дверь им открыла Беллатриса. Она смерила их долгим, театральным взглядом, полным трагического презрения.

— Семён Петрович Червяков, районная администрация, — отрапортовал чиновник, потрясая какой-то бумагой. — Мы проводим комплексную проверку. Санитарно-экологический надзор. Где гражданин Реддл?

— Маэстро в творческой командировке, — ледяным тоном ответила Беллатриса. — Он ищет вдохновение в лоне дикой природы. А вы… вы вторглись в святая святых! В его лабораторию! Без приглашения! Вы нарушаете тонкий творческий процесс!

Червяков на мгновение опешил от такого напора.

— Какой ещё творческий процесс? У нас предписание! Мы должны взять пробы почвы с вашего приусадебного участка и образцы… производимой продукции.

Эколог, достав из портфеля совок и пробирку, уже шагнул было к огороду, укрытому снегом.

— Стойте! — закричала Беллатриса так, что эколог подпрыгнул на месте. — Вы не можете этого делать! Это не почва!

— А что же это? — недоумённо спросил Червяков.

— Это — перформанс! — с пафосом заявила Беллатриса. — Арт-инсталляция под названием «Тлен и плодородие»! Каждая пядь этой земли пропитана эманациями скорби и удобрена прахом моих несбывшихся надежд! А под снегом… под снегом спит будущее произведение искусства — «Колорадский жук как метафора экзистенциального ужаса»! Любое вторжение, любое взятие проб будет расценено как акт вандализма и оскорбление чувств художника! Я буду жаловаться! В ЮНЕСКО!

Эколог растерянно замер с совком в руке. Он умел определять состав почвы, но как брать пробу с арт-инсталляции, его не учили. Червяков побагровел от злости.

— Это нелепо! А продукция? Мы знаем, что здесь производится самогон!

— Ложь! — взвизгнула Беллатриса. — Это не самогон! Это — эликсиры! Концептуальные напитки, каждый из которых является жидким воплощением определённой эмоции! Вот это, — она указала на ряд бутылей, стоявших в сенях, — «Слеза Василиска», символ холодной ярости. А это — «Поцелуй дементора», квинтэссенция отчаяния. Это не для употребления! Это для инсталляций! Вы что, хотите разрушить произведение искусства?!

Червяков понял, что с этой сумасшедшей он ничего не добьётся.

— Хорошо, — процедил он. — С вами мы разберёмся позже. Ведите нас к Поттеру и Грейнджер. С ними, я надеюсь, разговор будет более конструктивным.

Троица женщин уже была готова к их приходу. Они разработали простой, но гениальный план.

Когда комиссия вошла в избу Гоши, их встретила душераздирающая картина. В комнате царил полумрак, окна были плотно занавешены. Груша, бледная, с трагическим выражением лица, лежала на печи. Баба Клава сидела у её изголовья и вытирала глаза кончиком платка. Беллатриса стояла в углу в позе скорбящего ангела.

— Что здесь происходит? — строго спросил Червяков.

— Тише вы, ироды! — зашипела на них баба Клава. — Не видите, человек при смерти! Хворь на неё напала лютая, незнакомая! Сохнет на глазах, бедняжка!

Санитарный инспектор, женщина суровая и привыкшая ко всему, недоверчиво подошла поближе.

— Какая ещё хворь? Заразная?

— А кто ж её знает, — всхлипнула баба Клава. — Местные мы, тёмные. Докторов у нас нет. Сглазил её кто-то, не иначе! Вот, мается теперь. Ни есть, ни пить не может. Только стонет по ночам.

Груша, услышав это, сочла момент подходящим. Она издала тихий, жалобный стон, полный такой неподдельной муки, что даже у санитарского инспектора на лице промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Мы должны зафиксировать случай неизвестного заболевания, — деловито сказала женщина, доставая блокнот. — Симптомы?

— Да вот, — подхватила баба Клава, входя в раж. — Слабость, озноб… а главное — чудит она! Вчера вот чайник силой мысли взорвала! А позавчера ложка у неё в руке в змею превратилась и уползла под печку! Мы её теперь боимся, как огня! Порча на ней, верное слово! Чёрная порча!

При упоминании змеи и взорванного чайника эколог побледнел и попятился к двери. Червяков тоже почувствовал себя неуютно. Одно дело — бороться с самогонщиками, и совсем другое — связываться с какой-то деревенской чертовщиной.

— И это ещё не всё! — трагическим шёпотом добавила Беллатриса, выступая из тени. — Эта хворь… она меняет её! По ночам, в полнолуние, её глаза начинают светиться зелёным огнём, и она говорит на древнем, мёртвом языке! Языке теней!

Это был контрольный выстрел. Санитарный инспектор торопливо захлопнула блокнот.

— Это… это не по нашей части, — пробормотала она. — Здесь нужны другие специалисты. Возможно, экзорцисты.

— Но проверка! — попытался возразить Червяков, чувствуя, как его триумф рассыпается в прах.

— Какая проверка, Семён Петрович! — возмутилась инспектор. — Здесь очаг неизвестной эпидемии с мистическими осложнениями! Мы должны немедленно изолировать этот район и доложить в областной центр! Это чрезвычайная ситуация!

Последний, сокрушительный удар нанесла баба Клава. Она подошла к комиссии с большим деревянным блюдом, на котором горкой лежали какие-то странного вида грибы — тёмные, склизкие, покрытые фиолетовыми пятнами.

— Отведайте, милки, грибочков, — с заговорщицкой улыбкой предложила она. — Угощайтесь! Это у нас тут главное лекарство от всех хворей. Грушеньке, правда, не помогает, слаба она стала. А здоровому человеку — самое то! Любую заразу изнутри выжигают! И мысли проясняют! Такие дали открываются, закачаешься!

Эколог, который, видимо, что-то понимал в грибах, посмотрел на блюдо, и его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Он узнал их. Это были ложные опята вперемешку с бледными поганками.

— Нет-нет, спасибо, мы не голодны! — залепетал он, пятясь к выходу.

— Да вы не стесняйтесь, берите! — настаивала старуха. — У нас их много! Мы ими тут всю зиму питаемся!

Это было последней каплей. Комиссия, забыв про все предписания и проверки, бросилась вон из избы, словно за ними гналась вся нечистая сила ада. Они в панике запрыгнули в свой «УАЗ», и машина, взревев мотором, рванула прочь, оставляя за собой лишь облако снежной пыли.

Червяков сидел на пассажирском сиденье, бледный и раздавленный. Он снова проиграл. Проиграл не законам, а чему-то иррациональному, древнему, тому, что не укладывалось в рамки его циркуляров.

Когда звук мотора затих вдали, в избе наступила тишина. А затем Груша, которая всё это время лежала с трагическим лицом, не выдержала. Она тихо фыркнула, и этот смешок, как искра, поджёг остальных. Через секунду все три женщины — юная волшебница, старая деревенская бабка и безумная тёмная колдунья — хохотали до слёз, до икоты, до колик в животе. Они победили. Вместе.

— Ну, девки, — сказала баба Клава, утирая слёзы. — Дали мы им жару! Теперь они к нам до самой весны носа не покажут! А то и дольше!

Груша, отсмеявшись, снова почувствовала приступ слабости. Но на этот раз в её душе не было прежнего отчаяния. Этот маленький бой, эта общая победа, основанная на женской хитрости, солидарности и изрядной доле абсурда, придали ей сил. Она была не одна. За неё стояла её новая, странная, но невероятно крепкая семья. И пока они были вместе, они могли справиться с чем угодно. Даже с самой тёмной магической хворью. Она снова легла на лежанку, и, засыпая, думала о Гоше. Он должен скоро вернуться. Он обязательно принесёт спасение. Она в это верила.

К закату того же дня, когда комиссия Червякова в панике бежала из Глухих Буераков, Ядвига закончила свою работу. Она вышла из избы, держа в руках небольшой, плотно закупоренный глиняный флакон. От него исходило едва уловимое свечение и тонкий, сложный аромат, в котором смешались запахи озона после грозы, влажной земли и чего-то неуловимо-сладкого, как дикий мёд.

— Вот, — сказала она, протягивая флакон Гоше. — Давайте ей по три капли с утренней росой. Каждый день, до самого новолуния. Это не снимет бурю сразу. Это даст ей русло. Магия дитя и магия земли начнут говорить на одном языке. А мать станет для них не полем битвы, а мостом.

Гоша принял флакон с благоговением. Эта маленькая, невзрачная склянка была сейчас для него дороже всех сокровищ Гринготтса. В ней была заключена его надежда.

— Спасибо, — искренне сказал он. — Я не знаю, как вас благодарить.

— Благодарить будешь лес, когда вернёшься, — отрезала Ядвига. — Оставь на опушке краюху хлеба и крынку молока. Он ценит уважение.

Затем она повернулась к Володе и протянула ему тонкий свиток из берёсты, исписанный мелкими, витиеватыми рунами.

— А это — твоя плата, Лорд. Рецепт. Как и договаривались. Попробуй только сварить из него очередное пойло для своих деревенских пьяниц, — я узнаю. Это знание — для исцеления, а не для забавы.

Володя взял свиток, и на его лице промелькнуло выражение глубокого интеллектуального удовлетворения. Он получил то, что хотел — новую технологию, новую загадку для своего острого ума.

— Мои… эликсиры, — процедил он, — являются не «пойлом», а катализаторами для изменения сознания. Но твоё знание будет применено строго по назначению. Я ценю точность.

Прощание было коротким. Мужчины поблагодарили ведьму, Степан снова молча поклонился, и их маленький отряд двинулся в обратный путь. Ядвига долго смотрела им вслед со своего порога, и в её зелёных глазах читалась сложная смесь из усталости, иронии и, возможно, толики грусти. Она снова оставалась одна в своей заснеженной, безмолвной цитадели.

Обратная дорога, как это ни парадоксально, оказалась ещё тяжелее. Физическая усталость, накопившаяся за дни пути, давала о себе знать. Ноги гудели, каждый шаг по глубокому снегу требовал усилий. Но теперь их гнала вперёд не тревога, а нетерпение. Каждый из них думал о доме. Гоша — о Груше. Снейп — о своей лаборатории и недоделанном зелье от мигрени. Володя — о своём проекте «Наследник» и о необходимости срочно внести в него коррективы на основе полученных данных. А Степан — просто о своей тёплой печи и миске горячих щей.

Они вернулись в Глухие Буераки поздней ночью, когда деревня уже спала под покровом звёздного, морозного неба. Их появление было тихим, почти незаметным. Никто не вышел их встречать. Лишь в окне дома Гоши всё ещё горел тусклый огонёк лампы — Груша ждала.

Гоша, не заходя к себе, первым делом бросился к её двери. Он распахнул её, боясь увидеть ту же картину, что и перед уходом — бледное, измученное лицо, угасающий взгляд.

Но то, что он увидел, заставило его сердце замереть, а потом бешено заколотиться от радости.

Груша сидела за столом и… ела. С аппетитом, с наслаждением, она уплетала варёную картошку с солёным огурцом. Увидев его на пороге, она подняла глаза, и в них больше не было прежней тоски. В них светились облегчение, радость и безграничная любовь.

— Вернулся, — прошептала она, и её голос был уже не слабым, а просто тихим.

Он, не говоря ни слова, пересёк комнату в два шага, опустился перед ней на колени и уткнулся лицом в её колени, как заблудившийся ребёнок, нашедший мать. Она гладила его по спутанным, заснеженным волосам, и оба молчали, потому что слова сейчас были не нужны. Они были вместе. И всё будет хорошо.

На следующий день, после того как Груша приняла первые три капли чудодейственного зелья, эффект стал очевиден для всех. К ней вернулся румянец. Ушла изматывающая слабость. А главное — вернулась её магия. Не буйная и неконтролируемая, а спокойная, ровная, сильная. Она сидела на лавке, и вокруг неё в воздухе медленно кружились клубки разноцветной пряжи, сами собой складываясь в аккуратные мотки. Это была её магия, но какая-то иная — не книжная, не выверенная, а живая, игривая, словно она и вправду подружилась с той силой, что дремала в этой земле.

Увидев, что худшее позади, Гоша, наконец, почувствовал, как спадает с его души чугунное напряжение последних недель. И эта пустота тут же заполнилась новым, деятельным порывом. Колыбель. Он должен её закончить.

Он ушёл в свой сарай, который за время его отсутствия покрылся толстым слоем снега, и снова взялся за работу. Но теперь это была совсем другая работа. Не отчаянная попытка сделать хоть что-то, а радостный, созидательный труд.

Его руки, казалось, сами вспомнили всё, чему учил его Степан. Рубанок ходил плавно, снимая тончайшую, ароматную стружку. Стамеска в его пальцах была послушной и точной. Он работал с упоением, с наслаждением, вкладывая в каждое движение всю свою любовь, всё своё облегчение. Он отшлифовал каждую дощечку до такой гладкости, что дерево казалось тёплым и живым на ощупь. Он подогнал все детали так, что колыбелька стала единым, цельным организмом, крепким и надёжным.

Последним штрихом должна была стать резьба. Гоша взял нож и решительно соскрёб символ подсолнуха. Теперь перед ним было чистое поле для творчества. Он долго думал, что изобразить. Хотелось чего-то особенного, символичного.

Он вспомнил свой герб — герб Гриффиндора. Лев. Символ храбрости, благородства, силы. Он начал вырезать его, и на этот раз его руки, направляемые не магией, а сердцем, были на удивление твёрдыми. Лев получался гордым и красивым.

Но, закончив, он почувствовал, что чего-то не хватает. Это была лишь половина истории. Его истории. Но у его ребёнка будет и другая половина.

И тогда он, поколебавшись лишь мгновение, начал вырезать рядом со львом змею. Не зловещего Василиска, а изящную, мудрую змею, символ рода Слизерин. Символ его бывшего врага, который, как это ни парадоксально, стал частью его новой жизни, его спасителем. Он вырезал их не сражающимися, а сплетшимися в объятиях, как в древнем символе единства противоположностей. Лев и змея. Храбрость и хитрость. Огонь и вода. Гарри Поттер и Том Реддл. Их вечное противостояние, завершившееся здесь, в этой глуши, не победой, а примирением, должно было стать оберегом для его ребёнка.

Когда он закончил, на избушку уже спустились сумерки. Гоша отступил на шаг и посмотрел на своё творение. Колыбелька была прекрасна. Простая, без изысков, но в ней чувствовалась душа. Она была не просто предметом мебели. Она была историей. Историей о любви, о борьбе, о прощении и о новой жизни.

В этот момент в сарай заглянул Степан. Он пришёл молча, как всегда, словно вырос из-за сугроба. Старый охотник подошёл к колыбельке, долго, внимательно её осматривал, провёл своей широкой, мозолистой ладонью по резному узору. Гоша затаил дыхание, ожидая его вердикта.

— Хорошо, — наконец глухо произнёс Степан. — Крепко. И… правильно.

Он посмотрел на Гошу, и в его выцветших глазах впервые промелькнула тень тёплой, отцовской гордости.

— Стал ты мужиком, Гоша. Настоящим.

Для Гоши эти два слова — «хорошо» и «правильно» — были высшей похвалой, дороже любого Ордена Мерлина.

— Спасибо, Степан, — тихо сказал он. — За всё.

— А теперь занеси в дом, — пробасил старик. — Негоже ей в холоде стоять. Ждёт уже.

Они вместе, бережно, как величайшую драгоценность, внесли колыбельку в тёплую, натопленную избу. Груша, увидев её, ахнула. Она подошла, коснулась гладкого дерева, провела пальцами по удивительному узору — льву и змее, — и посмотрела на мужа глазами, полными слёз и любви.

— Она… идеальная, — прошептала молодая женщина.

Они поставили колыбельку у печи, в самом тёплом углу. И изба, которая и так уже была домом, обрела, наконец, свой настоящий центр, своё сердце. Всё было готово. Теперь оставалось только ждать.

В соседней избе в это же время происходил другой, не менее важный разговор. Володя, разложив на столе свиток Ядвиги, пытался расшифровать её витиеватые руны. Рядом сидел Снейп, с критическим видом заглядывая ему через плечо.

— Примитивная символика, — цедил он. — Никакой системности. «Возьми слезу луны, когда она смотрит в зеркало воды»… Что это? Поэзия для экзальтированных девиц? Где точная дозировка в миллиграммах?

— Это не рецепт, Северус, это алгоритм, — возразил Володя, не отрываясь от свитка. — Она описывает не количество, а состояние ингредиента. «Слеза луны» — это, очевидно, роса, собранная в полнолуние. «Зеркало воды» — поверхность спокойного озера. Всё логично. Просто её логика — не химическая, а природная. Это… элегантно.

Он был полностью поглощён новой задачей. Но краем сознания он отметил, что его собственный великий проект — проект «Наследник» — требует пересмотра. Наблюдая за Поттером и Грейнджер, он понял, что одного лишь генетического и магического превосходства недостаточно. В уравнение необходимо было ввести новую, иррациональную переменную.

Он подошёл к Володе, который с видом гения, разгадавшего тайну мироздания, делал пометки в своей тетради. Напротив пункта «Кандидат №1: Беллатриса Лестрейндж» он сделал приписку: «Требуется дополнительная психологическая подготовка. Фаза 1: Укрепление эмоциональной связи. Рекомендованный метод: совместное прослушивание классической музыки (Вивальди, “Времена года”) и обсуждение нейтральных тем (агрономия, погода)».

Тёмный Лорд готовился к своей самой сложной миссии. Миссии по созданию не просто наследника, а человека. И он ещё не догадывался, что этот путь окажется куда более тернистым и непредсказуемым, чем поход в ледяную пещеру.

Зима, казалось, не собиралась сдавать свои права. Февраль сменился колючим, ветреным мартом, который то засыпал деревню мокрым снегом, то сковывал оттаявшие за день лужи ночным ледком. Но в самом воздухе, в том, как по-особенному ярко светило солнце, в едва уловимом запахе влажной земли, уже чувствовалось робкое, но настойчивое дыхание приближающейся весны. Природа, как и все жители Глухих Буераков, замерла в ожидании.

Дни для Груши тянулись медленно, как густой мёд. Зелье Ядвиги творило чудеса. Магическая буря внутри неё утихла, сменившись ровным, мощным течением силы. Она чувствовала себя хорошо, насколько это было возможно в её положении. Слабость ушла, вернулся аппетит и здоровый румянец. Она много гуляла, опираясь на руку Гоши, дышала морозным, чистым воздухом и с улыбкой наблюдала, как её муж с деловитым видом будущего отца заканчивает последние приготовления: утепляет стены в детской, мастерит крошечные деревянные игрушки, неуклюжие, но полные любви.

Их дом превратился в средоточие тишины и покоя. В углу, у тёплой печи, стояла наготове колыбелька, застеленная мягкой овчиной. На полках аккуратными стопками лежали пинетки, чепчики и распашонки — плоды её зимнего рукоделия и щедрых даров бабы Клавы. Всё было готово. Всё ждало.

Срок, который высчитали общими усилиями Снейп (по магическим циклам), Володя (по лунному календарю) и баба Клава (по каким-то своим, известным лишь ей одной приметам), приходился на конец марта, как раз к весеннему равноденствию. И природа, словно подчиняясь этому древнему ритму, решила сделать свой подарок.

Это началось в ночь, когда после долгой череды пасмурных дней на небе, наконец, показалась полная, яркая луна. Она залила заснеженную деревню своим холодным, серебристым светом, превратив обыденный пейзаж в волшебную, сказочную декорацию.

Груша проснулась от странного, тянущего ощущения внизу живота. Сначала оно было слабым, почти незаметным, похожим на лёгкий спазм. Она не придала ему значения, перевернулась на другой бок и попыталась снова уснуть. Но через полчаса ощущение повторилось, на этот раз чуть сильнее, настойчивее. А потом ещё раз. Это не было похоже на болезнь или магический сбой. Это было что-то иное. Ритмичное, целенаправленное, словно внутри неё проснулась какая-то могучая, древняя сила, которая начала свою неспешную, но неотвратимую работу.

Она осторожно, чтобы не разбудить спавшего рядом Гошу, села на кровати. Сердце забилось чаще — не от страха, а от внезапного, ошеломляющего осознания. Началось.

Она не стала его будить. Ещё было слишком рано. Она тихо встала, накинула тёплую шаль и подошла к окну. Деревня спала, укрытая серебристым лунным светом. Всё было тихо, спокойно. И только она одна в целом мире была сейчас посвящена в великую тайну, в священный ритуал, который вот-вот должен был свершиться. Она прислушивалась к своему телу, к этим нарастающим волнам, и вместо паники чувствовала удивительное, глубокое спокойствие. Её тело знало, что делать. Природа брала своё.

К утру, когда первые лучи солнца окрасили снег в нежно-розовый цвет, схватки стали регулярными и сильными. Скрывать своё состояние было уже невозможно. Гоша проснулся от её тихого, сдавленного стона. Он мгновенно сел, его сон как рукой сняло.

— Гермиона? Что такое? — спросил он, и в его голосе прозвучала паника, которую он так старался скрывать все эти месяцы.

— Всё в порядке, Гоша, — ответила она, пытаясь улыбнуться сквозь очередную волну боли. — Просто… кажется, наш ребёнок решил, что пора познакомиться с этим миром.

Слово «пора» подействовало на Гошу как удар грома. Весь его план, вся его выстроенная в голове система действий, рухнула в один миг. Он вскочил с кровати, начал метаться по комнате, не зная, за что хвататься.

— Так… что делать? Воды! Нужно вскипятить воды! И полотенца! Чистые полотенца! Баба Клава говорила… — он спотыкался о мебель, ронял вещи, его движения были хаотичными и абсолютно бессмысленными.

— Гоша, милый, успокойся, — сказала Груша, с трудом сдерживая смех сквозь боль. — У нас ещё есть время. Иди… иди за бабой Клавой. И позови остальных.

«Остальные» — это был их негласный медицинский штаб, утверждённый на многочисленных деревенских консилиумах: Снейп, как главный фармацевт, и Ядвига, которую предусмотрительно, под предлогом сбора редких зимних кореньев, пригласили пожить в деревне за неделю до предполагаемого срока. Она поселилась в пустующей избе на краю деревни и ждала своего часа.

Гоша, получив, наконец, чёткую инструкцию, вылетел из дома, как ошпаренный. Он бежал по хрустящему утреннему снегу, и его сердце колотилось в такт его шагам. Паника, страх, восторг, чувство абсолютной беспомощности и одновременно — вселенской ответственности смешались в его душе в один бурлящий, пьянящий коктейль. Он станет отцом. Прямо сейчас. Эта мысль была такой огромной, такой невероятной, что не умещалась в сознании.

Новость о том, что Груша рожает, облетела деревню мгновенно. И деревня, как единый, слаженный организм, пришла в движение.

Началась великая суета, священный переполох, который сопровождает рождение новой жизни испокон веков.

Баба Клава, услышав новость, преобразилась. Из обычной деревенской старухи она превратилась в грозного фельдмаршала, главнокомандующего операцией. Она зычным голосом отдавала приказы, и никто не смел её ослушаться.

— Так, мужики! А ну, кыш отсюда! — пробасила она, выгоняя из избы Гоши сбежавшихся на шум Петровича и Степана. — Не мужское это дело! Только под ногами мешаться будете! Гоша, тебе отдельное задание! Топи баню! Да так, чтоб пар костей не ломил! Вода нужна будет, много! А вы, — она повернулась к остальным мужикам, столпившимся во дворе, — ждите. И молитесь, ироды!

Мужчин как ветром сдуло. Они ретировались на безопасное расстояние — к избе Володи, где стихийно образовался «мужской штаб ожидания». Там они нервно курили, переговаривались вполголоса и то и дело бросали тревожные взгляды в сторону дома, который превратился в закрытый, таинственный мир, куда им вход был воспрещён.

Тем временем в избе Гоши разворачивалась основная деятельность. Командование приняла на себя баба Клава. Её ассистентами, вопреки всем законам логики и здравого смысла, стали Ядвига и Северус Снейп.

— Так, ведьма, — без обиняков обратилась старуха к Ядвиге, которая уже раскладывала на чистом полотенце свои склянки и пучки трав. — Ты у нас по части природной. Давай свои отвары, что силу дают да боль отводят. Только без мухоморов, я тебя знаю!

— Не волнуйся, старая, — с ироничной усмешкой ответила Ядвига. — Сегодня только белая магия. Отвар из листьев малины — для лёгких родов, настойка на одолень-траве — для спокойствия духа.

Затем баба Клава повернулась к Снейпу, который стоял в углу с видом человека, приговорённого к самой мучительной из казней.

— А ты, чернокнижник, у нас по науке. Если что не так пойдёт, чтоб под рукой у тебя были твои склянки. Обезболить, кровь остановить, в чувство привести. Понял?

— Я не акушер, — процедил Снейп сквозь зубы, и его лицо было бледнее мела. — Мои познания в этой… специфической области ограничиваются теорией.

— Вот и отлично! — отрезала баба Кlava. — Теоретик нам и нужен! Будешь за приборами следить! — Она ткнула пальцем в его волшебную палочку. — Чтоб всё по науке было! А руками мы и сами справимся!

Так сформировалась самая невероятная акушерская бригада в истории. Деревенская повитуха, лесная ведьма и профессор зельеварения. Их методы были диаметрально противоположными, но цель была одна.

Ядвига зажгла в углу пучок сушёного вереска, и по комнате поплыл успокаивающий, смолистый аромат. Она тихонько что-то напевала на своём древнем, лесном языке, и эта мелодия, казалось, гармонизировала пространство, снимая напряжение.

Снейп, подчиняясь приказу, с мрачным видом достал из своей сумки несколько флаконов с зельями — укрепляющим, кровоостанавливающим и обезболивающим — и расставил их на столе в идеальном порядке. Он то и дело направлял на Грушу свою палочку, и над ней появлялись какие-то полупрозрачные, мерцающие диаграммы, которые, видимо, показывали её состояние.

— Пульс учащённый, магический фон нестабилен, но в пределах нормы, — монотонно докладывал он, как бортовой компьютер космического корабля.

А баба Клава была главной силой. Она держала Грушу за руку, говорила ей простые, ободряющие слова, вытирала пот со лба, дышала вместе с ней во время самых сильных схваток. В ней была вековая мудрость всех матерей и бабушек, которые проходили через это до неё.

Но был ещё один, не менее важный участник этого действа, пусть и находился он снаружи. Беллатриса Лестрейндж восприняла новость о родах как сигнал к началу священной войны. Она видела в этом не просто физиологический процесс, а великую битву сил света (в лице ребёнка Поттера) и тьмы (в лице невидимых злых духов, которые, по её мнению, непременно должны были попытаться навредить младенцу).

Она облачилась в свои самые тёмные одежды, нарисовала на лице какие-то боевые руны сажей из печи и заняла боевой пост под окнами избы. Там она устроила свой собственный, одиночный ритуал. Она то ходила кругами, бормоча заклинания на древнеарамейском, то замирала в странных позах, раскинув руки, словно пытаясь создать невидимый защитный купол. А когда схватки у Груши становились особенно сильными, Беллатриса, чувствуя это своей безумной интуицией, издавала протяжный, дикий вой, который, по её мнению, должен был отгонять злых духов.

Вой этот разносился по всей деревне, наводя ужас на кур и заставляя мужиков, сидевших в «штабе ожидания», нервно вздрагивать.

— Это что ещё за звуки? — спросил Петрович, с тревогой глядя в окно.

— Это Белла, — со вздохом пояснил Володя, который наблюдал за всем этим фарсом с ледяным спокойствием. — У неё… поддерживающая терапия. Не обращайте внимания.

— А поможет? — с надеждой спросил Гоша, который не находил себе места и уже в сотый раз подходил к окну.

— Психологически — возможно, — философски заметил Тёмный Лорд. — По крайней мере, она занята делом и не пытается ассистировать при родах. Это уже большой плюс.

Время тянулось бесконечно. Солнце поднялось высоко, день был в самом разгаре. Из избы доносились то приглушённые голоса женщин, то стоны Груши, то команды бабы Клавы. Мужчины во дворе уже выкурили весь запас махорки. Гоша от напряжения и бессилия готов был лезть на стену. Он чувствовал себя абсолютно бесполезным. Все великие битвы, которые он пережил, казались детской игрой по сравнению с этим мучительным, невыносимым ожиданием. Там он мог действовать, сражаться. А здесь он мог только ждать.

В какой-то момент он не выдержал. Он подошёл к Володе, который с непроницаемым видом читал свою книгу.

— Я не могу так больше, — выдохнул молодой человек. — Я должен что-то делать!

Володя медленно поднял на него свои красные глаза.

— Твоя функция на данном этапе, Поттер, — ждать, — отрезал он. — Любое твоё вмешательство лишь создаст хаос. Твоя задача — не мешать специалистам работать. Сядь. И выпей воды. Дегидратация снижает когнитивные функции.

Его холодный, рациональный тон подействовал на Гошу как ушат ледяной воды. Он сел.

День клонился к вечеру. Солнце уже коснулось горизонта, окрасив снег в кроваво-красные тона. Напряжение достигло своего пика. Из избы вдруг донёсся особенно громкий, долгий крик Груши, а затем… наступила тишина.

Тишина, такая глубокая и внезапная, что у всех, кто был снаружи, замерло сердце. Гоша вскочил, готовый броситься к дому, не слушая никаких запретов.

И в этой звенящей, испуганной тишине раздался новый звук. Тонкий, пронзительный, требовательный. Крик. Крик новой жизни.

Дверь избы распахнулась. На пороге, уставшая, но сияющая, стояла баба Клава.

— Ну, чего застыли, истуканы? — пробасила она, и в её голосе звучал триумф. — Поздравляю тебя, папаша! Девка у тебя! Здоровая, голосистая! Настоящая богатырша!

Гоша застыл на месте, не в силах пошевелиться, не в силах поверить своему счастью. А за его спиной раздался дружный, облегчённый рёв. Мужики кричали «Ура!», обнимались, хлопали его по плечам. Петрович, прослезившись, схватил свою гармонь и заиграл какой-то разудалый марш. Даже Степан, всегда такой сдержанный, подошёл и крепко, по-мужски, пожал ему руку.

Но Гоша не видел и не слышал ничего этого. Он смотрел только на дверь, из которой сейчас должна была донестись весточка о самом главном человеке в его жизни.

Крик новорождённой, пронзительный и полный первобытной жизненной силы, разорвал пелену тревожного ожидания и прокатился по затихшей деревне победным кличем. Он возвестил не просто о рождении ребёнка, а о триумфе жизни над хворью, надежды над отчаянием. В этот самый миг для всех, кто был свидетелем этого долгого, мучительного дня, мир стал проще, яснее и бесконечно добрее.

Пока снаружи гремели радостные крики, играла гармонь и лились первые поздравительные тосты, внутри избы, в эпицентре свершившегося чуда, царила совершенно иная атмосфера. Тихая, умиротворённая, почти священная.

Груша лежала на кровати, обессиленная, но безмерно счастливая. Капли пота блестели на её лбу, волосы спутались, но глаза сияли таким ярким, лучистым светом, какого Гоша не видел в них никогда. На её груди, завёрнутый в чистое льняное полотно, лежал крошечный, сморщенный комочек жизни. Её дочь. Она спала, тихонько посапывая, изредка подергивая крошечными, почти прозрачными пальчиками. У неё были тёмные, как у Гоши, пушистые волосики и крошечный, упрямый подбородок — точная копия материнского.

Рядом, на низкой скамейке, сидела баба Клава. Её лицо, обычно суровое и обветренное, разгладилось и светилось тихой, мудрой радостью. Она обмывала младенца тёплой водой с отваром череды, и её грубые, мозолистые руки двигались с невероятной нежностью и сноровкой. Каждое её движение было выверено веками, передавалось из поколения в поколение — от матери к дочери, от повитухи к повитухе.

— Ишь ты, красавица какая, — ворковала старуха, обращаясь к спящей крохе. — Глазки мамины будут, умные. А носик — отцовский, с горбинкой. Характер-то, чую, мой будет — боевой! Ну, ничего, с таким не пропадёшь.

В углу, у стола, разворачивалась своя, безмолвная драма. Ядвига и Северус Снейп, два гения от мира магии, приводили в порядок свои «рабочие места». Их совместная работа, начавшаяся со скепсиса и взаимных уколов, превратилась в удивительно слаженный дуэт. Они не стали друзьями, но обрели глубокое, молчаливое профессиональное уважение друг к другу.

Ядвига собирала свои травы, протирала склянки и с какой-то внутренней, спокойной улыбкой поглядывала на мать и дитя. Её миссия была выполнена. Она помогла этой новой жизни прийти в мир, связала её с силой земли, и теперь могла со спокойной душой отступить в тень, уступив место природе. Её дело было сделано.

Снейп же находился в состоянии, близком к катарсису. Он, человек, чья жизнь прошла в тёмных подземельях, шпионских интригах и смертельных поединках, только что стал свидетелем и непосредственным участником самого великого таинства — таинства рождения. Это зрелище, простое и одновременно бесконечно сложное, потрясло его до глубины души.

Он стоял у стола, методично раскладывая свои флаконы в идеальном порядке, но его руки слегка дрожали. Бывший профессор зельеварения пытался анализировать произошедшее с научной точки зрения: «Физиологический процесс прошёл без аномалий. Магический фон стабилизировался. Угрозы для жизни объектов отсутствуют». Но его холодный, аналитический ум давал сбой. Он не мог найти формулу, которая описала бы то чувство, что он испытал, услышав первый крик младенца. Это была не просто реакция лёгких на кислород. Это была сама жизнь, заявившая о своих правах. И эта простая, неопровержимая истина была могущественнее любого, самого сложного заклинания.

— Ваше обезболивающее зелье оказалось… приемлемым, — нарушила тишину Ядвига, и в её голосе не было иронии, лишь констатация факта. — Оно сняло пиковую боль, не нарушив естественного течения процесса.

— Ваш отвар из одолень-травы… продемонстрировал неожиданно высокую седативную эффективность, — так же бесстрастно ответил Снейп, не поворачивая головы. — Психологическое состояние пациентки оставалось стабильным на протяжении всей критической фазы.

Это был их способ сказать друг другу «спасибо».

— Северус! — зычно позвала баба Клава, прерывая их научный диспут. — Чего застыл, как истукан? Неси-ка сюда свою склянку. Укрепляющую. Матери силы восстановить надо.

Снейп, вздрогнув, взял с полки флакон с перламутровой, слегка светящейся жидкостью и подошёл к кровати. Он впервые оказался так близко к новорождённому. Он посмотрел на крошечное, безмятежное личико, на тонкие, почти невидимые реснички, на пухлые губки, сложившиеся в подобие улыбки. И что-то в его ледяном, истерзанном сердце дрогнуло. Он увидел в этом младенце не «потомство Поттера», не ещё одного несносного гриффиндорца, а просто… чудо. Хрупкое, беззащитное, совершенное в своей простоте.

Он протянул флакон Груше, стараясь не смотреть на ребёнка, словно боялся, что этот вид окончательно разрушит его циничную броню.

— Принимать по пять капель, — сухо проинструктировал он. — Восстановит физические и магические силы в течение часа. Побочных эффектов… не выявлено.

— Спасибо, профессор, — тихо, но искренне сказала Груша. — Спасибо вам за всё.

Он лишь коротко кивнул и поспешил ретироваться в свой тёмный угол. Но Гоша, который в этот момент, наконец, получил разрешение войти в дом, успел заметить на лице своего бывшего учителя выражение, которого никогда не видел прежде — смесь растерянности, удивления и чего-то, отдалённо напоминающего… нежность.

Вход молодого отца в комнату был похож на замедленную съёмку. Он остановился на пороге, боясь подойти ближе, боясь нарушить эту священную тишину. Его взгляд был прикован к маленькому свёртку на груди у жены. Все его страхи, вся его паника, всё мучительное ожидание — всё это исчезло, смытое одной-единственной волной всепоглощающего, оглушающего счастья.

— Иди сюда, папаша, — ласково позвала Груша. — Иди, знакомься с дочкой. Она тебя уже заждалась.

Гоша медленно, почти на цыпочках, подошёл к кровати. Он опустился на колени у изголовья, боясь дышать, боясь издать хоть один лишний звук. Его взгляд был прикован к маленькому свёртку. Он, Гарри Поттер, победивший Тёмного Лорда, смотревший в глаза смерти десятки раз, сейчас испытывал такой трепет, какого не знал никогда в жизни.

Баба Клава, закончив свои дела, бережно взяла младенца и протянула его отцу.

— Держи, — пробасила она. — Крепко держи, да не бойся, не сахарная, не растает. Пусть отцовское тепло почует.

Гоша неуклюже, с величайшей осторожностью, принял в руки драгоценную ношу. Дочь была почти невесомой, тёплой и пахла чем-то совершенно невероятным — молоком, травами и самой жизнью. Она во сне недовольно крякнула и уткнулась крошечным носиком ему в грудь. И в этот миг мир для Гоши сузился до этого маленького, доверчиво сопящего существа. Он смотрел на её крошечное личико, на тонкие, почти невидимые реснички, трепетавшие во сне, на пухлые губки, смешно вытянутые, словно для поцелуя. Он осторожно, боясь спугнуть это видение, коснулся пальцем её щеки. Кожа была нежной и бархатистой, как лепесток дикой розы. И в этот самый миг маленькая ручка, до этого сжатая в крошечный кулачок, разжалась. Тонкие, как паутинки, пальчики растопырились и неуверенно, инстинктивно, обхватили его большой, огрубевший от топора палец. Хватка была на удивление крепкой, цепкой, словно эта кроха, только что явившаяся в мир, уже знала, кто он, и не хотела его отпускать.

Всё. Это был тот самый момент, та самая точка невозврата, после которой мир уже никогда не будет прежним. Вся его жизнь — Хогвартс, квиддич, битва с Волдемортом, слава, изгнание, Глухие Буераки — всё это сжалось, сконцентрировалось в одном-единственном ощущении: в тепле крошечной ладошки, сжимающей его палец. Невидимая плотина, которую он строил в своей душе все эти годы, плотина из страхов, долга, одиночества и сдерживаемых эмоций, рухнула. Из его глаз хлынули слёзы. Не горькие слёзы потерь, а горячие, очищающие слёзы безграничного, оглушающего счастья. Он, не отрывая взгляда от дочери, беззвучно плакал, и ему не было стыдно.

— Ну вот, — с тихой, любящей улыбкой прошептала Груша, глядя на своего мужа. — Признала отца.

Баба Клава, наблюдавшая за этой сценой, одобрительно крякнула.

— Верно. Отцовскую руку сразу чует. Теперь ты, парень, по-настоящему привязан. Крепче любого каната.

Ядвига, стоявшая у окна, молча улыбалась своей загадочной, лесной улыбкой. Она видела не просто трогательную семейную сцену. Она видела, как сплетаются нити судьбы, как замыкается круг жизни, свидетелем и участником которого ей довелось стать.

И только один человек в этой комнате чувствовал себя абсолютно чужим на этом празднике жизни. Северус Снейп застыл в своём углу, как изваяние из чёрного мрамора. Он смотрел на плачущего Поттера, на умиротворённое лицо Грейнджер, на крошечное существо, ставшее центром этой вселенной. Он был свидетелем чуда, но это чудо было ему чуждо и непонятно. Вся его жизнь была построена на отрицании, на жертве, на одиночестве. А здесь, в этой простой избе, ему в лицо дышало то, от чего он отрёкся навсегда — простое, незамутнённое, иррациональное человеческое счастье. Это было невыносимо.

Не говоря ни слова, не прощаясь, бывший профессор зельеварения тихо, как тень, выскользнул за дверь и растворился в сгущающихся сумерках. Ему нужно было побыть одному. В своей тёмной, холодной лаборатории, среди знакомых и понятных склянок и реторт, где всё подчинялось логике и формулам, а не этому всепоглощающему, иррациональному чувству под названием «любовь».

Его ухода никто не заметил. Всё внимание было сосредоточено на новой семье.

— Как… как мы её назовём? — наконец выдохнул Гоша, немного придя в себя и осторожно поглаживая дочку по тёмному пушку на голове.

Груша улыбнулась. Она уже давно всё решила.

— Я думала об этом, — тихо сказала она. — Мы получили её как величайший дар. От этой земли, от судьбы, от всех, кто нам помогал. Поэтому я хочу, чтобы её звали Дарья. Наш дар. Наша Даша.

— Даша, — повторил Гоша, пробуя имя на вкус. Оно было простым, светлым и очень русским. Оно идеально подходило этому месту, этой новой жизни. — Дарья Гарриевна. Звучит… правильно.

Тем временем снаружи известие о благополучном разрешении, принесённое бабой Клавой, было встречено всеобщим ликованием. Мужской «штаб ожидания» взорвался радостными криками. Петрович, смахнув скупую мужскую слезу, ударил по клавишам гармони с удвоенной силой. Мужики бросились качать Степана, который, хоть и не принимал участия в родах, по праву считался одним из главных «виновников» — ведь это он привёл их в этот мир, научил его понимать. Старый охотник отбивался от них с суровым, но довольным видом.

Один лишь Володя сохранял олимпийское спокойствие. Он сделал пометку в своём вездесущем блокноте: «Проект “Поттер-Грейнджер”. Репродуктивный цикл успешно завершён. Результат: особь женского пола, жизнеспособна. Начальные параметры в пределах нормы». Затем он поднял свою стопку с остатками «Слезы Василиска».

— Что ж, — произнёс он, обращаясь к столпившимся вокруг него мужикам. — Предлагаю поднять тост. За успешную реализацию проекта и за нового жителя нашей… агрокоммуны.

Мужики, не поняв и половины слов, но уловив главное, дружно осушили свои стаканы.

Беллатриса, услышав новость, прекратила свой ритуальный вой. Её миссия по отгону злых духов была выполнена. Теперь начиналась новая, куда более важная миссия. Она подкралась к окну избы Гоши и, прижавшись к замёрзшему стеклу, с благоговением и восторгом уставилась на младенца в руках молодого отца. Её безумные глаза горели новым, материнским огнём.

— Она прекрасна, — прошептала Беллатриса в морозный воздух. — Такая маленькая… такая беззащитная… Я научу её всему! Она будет знать самые тёмные колыбельные на древнешумерском! Она будет играть с черепами кротов! Она станет величайшей тёмной волшебницей со времён Морганы! Я стану её тёмной крёстной! Мой Лорд будет гордиться!

Новоиспечённые родители, к счастью, не слышали этих зловещих планов. Они были в своём собственном, отдельном мире.

Баба Клава, дав последние наставления и убедившись, что с матерью и дитём всё в порядке, выпроводила из избы и Ядвигу, забрав её к себе — «отпаивать чаем и отдыхать». В доме, наконец, воцарилась тишина.

Гоша бережно уложил спящую Дашу в её новую колыбельку. Она идеально поместилась в ней, словно была создана именно для неё. Он сел на пол рядом, не в силах оторвать взгляда от спящей дочери. Груша, откинувшись на подушки, с улыбкой смотрела на них.

— Теперь мы — настоящая семья, — тихо сказала она.

— Да, — так же тихо ответил Гоша. Он взял её за руку. — Настоящая.

Он смотрел на свою дочь, спящую в колыбели, украшенной сплетшимися львом и змеёй. На свою любимую жену, уставшую, но прекрасную в этом мягком свете лампы. На их маленький, тёплый дом, за окнами которого выла метель, но им было не страшно. Вся его прошлая жизнь, полная битв, потерь и пророчеств, казалась сейчас далёким, почти нереальным сном. А настоящая жизнь — вот она. Здесь. В этом тихом, простом моменте. В сопении маленького носика, в тепле руки любимой женщины, в запахе дерева и молока. И он не променял бы этот момент ни на какую магию, ни на какую славу в мире. Он был дома. И он был счастлив.

Рождение Дарьи стало для Глухих Буераков событием, по значимости сравнимым разве что с победой над засухой или изобретением «Слезы Василиска». Новорождённая девочка была не просто ребёнком Гоши и Груши. Она была общей дочерью, общим символом, живым воплощением обновления и надежды для всей деревни. Её первый крик не просто возвестил о появлении на свет нового человека — он пробудил саму жизнь, замершую было в долгой зимней спячке.

И деревня решила праздновать.

Стихийное веселье, начавшееся во дворе у Володи в день родов, плавно перетекло в грандиозный, многодневный пир, который в народе тут же окрестили «обмыванием ножек». Это был ритуал древний, как сама земля, и подошли к нему со всей широтой русской души. Столы, наскоро сколоченные ещё для Праздника Урожая, снова были вынесены на центральную площадь. Погреба и закрома были вскрыты. Из дома Володи рекой полились его лучшие «эликсиры», потому что, как авторитетно заявил Петрович, «такое событие простым первачом отмечать — грех!».

В центре всего этого радостного хаоса находились, разумеется, новоиспечённые родители. Их дом превратился в место паломничества. С утра до вечера к ним тянулись гости с подарками и поздравлениями. Дарили не деньги и не бесполезные безделушки. Дарили то, что было действительно нужно и шло от самого сердца. Баба Клава принесла огромный овечий тулупчик, в котором младенец тонул, как в пушистом облаке, и который мог бы согреть его даже в лютую стужу на Северном полюсе. Степан молча положил на стол крошечные, идеально выделанные меховые унты, которые он, видимо, шил всю зиму. Петрович торжественно вручил Гоше пожизненный «сертификат» на бесплатный ремонт любой детской коляски, самоката или трёхколёсного велосипеда. Даже Фома из Кривых Коленей, узнав новость, примчался на своём УАЗике и, смущаясь, преподнёс молодой семье живую козу — «чтобы у дитя молочко всегда было свежее, парное».

Гоша и Груша, уставшие, но бесконечно счастливые, принимали эти дары с благодарностью, которая шла из самой глубины души. Они, сироты, выросшие без настоящей семьи, вдруг обрели её — большую, шумную, немного сумасшедшую, но невероятно заботливую.

Главной героиней, конечно же, была маленькая Даша. Она, казалось, совершенно не обращала внимания на царившую вокруг суету. Большую часть времени кроха спала в своей колыбельке у тёплой печи, лишь изредка просыпаясь, чтобы громким, требовательным криком заявить о своих правах на еду и внимание. Каждый житель деревни считал своим долгом заглянуть в избу, постоять у колыбельки, поцокать языком и вынести свой вердикт.

— Ух, серьёзная какая! Вся в мать! Профессором будет! — говорила жена Петровича.

— Да нет, глянь на кулачки-то! Крепкие! В отца пошла, воином будет! — возражал дед Митрич.

Эти простые, незамысловатые разговоры, полные тепла и любви, были для Гоши и Груши лучшей музыкой. Их дочь ещё не сделала и шагу, а у неё уже была целая деревня нянек, готовых носить её на руках.

Самым трогательным и неожиданным стало поведение Беллатрисы. Её первоначальный план по воспитанию величайшей тёмной волшебницы дал сбой при первом же контакте с реальностью. Когда ей, как самопровозглашённой «тёмной крёстной», позволили взять Дашу на руки, Беллатриса замерла. Она держала крошечное, тёплое тельце с такой осторожностью, будто это был самый хрупкий и драгоценный артефакт в мире. Безумный огонь в её глазах на мгновение угас, сменившись выражением растерянного, почти испуганного умиления.

— Она… она такая маленькая, — прошептала Беллатриса, и в её голосе не было привычных трагических ноток. — И пахнет… мёдом.

Она забыла и про колыбельные на шумерском, и про черепа кротов. Вместо этого она начала напевать какую-то простую, незамысловатую мелодию, которую, возможно, слышала в далёком детстве, ещё до того, как её мир раскололся на тьму и безумие. В ней проснулось нечто глубоко спрятанное, почти забытое — простой, чистый материнский инстинкт.

Вечером, когда гости расходились, и в доме воцарялась тишина, наступало их время. Время Гоши и Груши. Они сидели рядом с колыбелькой, боясь пошевелиться, и просто смотрели на свою дочь. Это была их собственная, молчаливая магия. Они изучали каждую чёрточку её лица, каждую складочку на крошечных ручках, каждый вздох.

— У неё твои глаза, — шёпотом говорила Груша. — Такие же… зелёные. Как весенний лес.

— Нет, — так же шёпотом отвечал Гоша. — У неё твои ресницы. Длинные и густые. И она так же смешно морщит нос во сне, как ты.

Они могли говорить об этом часами. В этом маленьком человечке они видели отражение друг друга, продолжение своей любви. Все их прошлые жизни — жизнь героя и жизнь лучшей ученицы — казались сейчас лишь долгой, запутанной прелюдией к этому простому, тихому моменту.

Однажды ночью Гоша проснулся от плача дочери. Груша, уставшая за день, спала крепко. Он тихонько встал, подошёл к колыбельке и осторожно взял дочку на руки. Она сразу утихла, прижавшись к его тёплой груди. Он начал ходить с ней по комнате, покачивая и что-то тихонько напевая — какую-то простую мелодию без слов, которая сама рождалась в его сердце.

Лунный свет падал в окно, освещая его фигуру — высокого, сильного мужчину, бережно баюкающего на руках крошечного младенца. Он смотрел в окно на спящую, заснеженную деревню, на далёкие, холодные звёзды, и чувствовал себя абсолютно и безоговорочно на своём месте. Он больше не был Мальчиком-Который-Выжил. Он был отцом. И эта роль, эта ответственность, была куда важнее и значимее всех его прошлых титулов. Он защитит её. Не от тёмных лордов, а от сквозняков, от злых снов, от всех бед этого мира. Это была его новая, главная миссия.

А в соседней избе в это самое время шёл другой, не менее важный процесс.

Пир, посвящённый рождению Даши, стал для Володи не просто поводом для всеобщего веселья, а ценнейшим источником данных. Он с холодным вниманием учёного наблюдал за всем, что происходило. Он фиксировал реакции, анализировал поведение, делал выводы.

Он видел, как изменился Поттер. Ушла его юношеская угловатость, вечная тревога во взгляде. Появились спокойствие и уверенность, которые даёт только осознание своей нужности.

Он видел, как светилась изнутри Грейнджер. Вся её книжная, теоретическая магия, казалось, обрела, наконец, плоть и кровь, воплотившись в этом маленьком существе.

Он видел, как преобразилась даже Беллатриса. Её безумие, всегда направленное на разрушение, вдруг нашло новый, созидательный вектор.

И Володя видел, как вся деревня, весь этот маленький, замкнутый социум, сплотился вокруг новорождённой, как вокруг нового центра вселенной.

Его выводы были неумолимы.

«Анализ референтной группы “Поттер-Грейнджер” показал:

1. Репродуктивный цикл оказывает стабилизирующее и позитивное воздействие на психологическое состояние и социальную интеграцию индивидов.

2. Наличие потомства создаёт мощную, долгосрочную мотивацию для развития и защиты занимаемой территории.

3. Появление нового члена социума укрепляет внутренние связи и повышает общую жизнеспособность группы».

Вывод был очевиден и вытекал из его главной философии — философии эффективности. Продолжение рода было не просто биологической функцией. Это был стратегически верный шаг.

Володя закрыл блокнот, поставив жирную точку после третьего пункта. Теоретическая база была подведена. Данные «референтной группы» свидетельствовали об успехе. Но Волдеморт никогда не полагался только на теорию. Прежде чем запустить свой собственный проект, ему требовалось лично убедиться в простоте и воспроизводимости технических процессов ухода за «объектом».

Он погасил магический светильник и посмотрел в окно на дом Поттера.

— Требуется финальная верификация эксплуатационных протоколов, — пробормотал он в темноту. — Завтра приступим к полевым испытаниям.

Пир в честь рождения Дарьи отгремел, оставив после себя приятную усталость, пустые бутыли из-под «Слезы Василиска» и стойкое ощущение всеобщего братства. Жизнь в Глухих Буераках медленно, нехотя, возвращалась в свою привычную колею. Но что-то неуловимо изменилось. Появление маленького человека стало для деревни точкой отсчёта, началом новой эры. Это чувствовалось во всём: в том, как стали тише и уважительнее разговоры мужиков у лавки, в том, как женщины, проходя мимо дома Гоши и Груши, невольно замедляли шаг и прислушивались, надеясь уловить плач или смех младенца.

Но если для деревни рождение Даши стало символом обновления, то для Лорда Волдеморта наступил решающий момент. Теоретический анализ был завершен, выводы записаны. Оставалось лишь одно «белое пятно» в его бизнес-плане по созданию наследника: бытовая составляющая. Насколько ресурсозатратен процесс обслуживания новой единицы жизни? Не помешает ли это его глобальным планам?

Именно для прояснения этого вопроса, не откладывая дело в долгий ящик, он нанес свой визит в дом напротив.

Володя подошёл к дому Гоши и Груши как раз в тот момент, когда молодой отец с видом величайшего сосредоточения пытался искупать свою дочь. Процесс проходил в большой деревянной лохани, установленной прямо посреди комнаты. Гоша, закатав рукава, одной рукой неуклюже поддерживал крошечное тельце, а другой пытался поливать его тёплой водой из ковшика. Даша, которой, видимо, не нравилась эта процедура, выражала свой протест громким, требовательным криком. Груша стояла рядом с большим пушистым полотенцем наготове и давала мужу ценные указания.

— Гоша, осторожнее, не залей ушки! И спинку, спинку поддерживай!

Тёмный Лорд остановился на пороге, с нескрываемым отвращением наблюдая за этой сценой бытовой неэффективности.

— Поттер, твой уровень координации движений находится на уровне инфузории-туфельки, — произнёс он своим обычным ледяным тоном, заставив обоих родителей вздрогнуть. — Ты создаёшь излишний шумовой фон и стрессовую ситуацию для младенца. Процедура должна быть быстрой и точной.

Не дожидаясь приглашения, он вошёл в комнату.

— Дай сюда, — коротко приказал он.

Гоша опешил, но что-то во властном тоне бывшего врага заставило его подчиниться. Володя закатал рукава своей тельняшки, обнажив тонкие, жилистые руки с длинными, почти паучьими пальцами. Он подошёл к лохани.

— Техника безопасности, Поттер. Во-первых, температура воды. Должна быть ровно тридцать семь градусов. Ты проверял?

— Ну… она тёплая, — промямлил Гоша.

Володя презрительно фыркнул. Он опустил палец в воду, на мгновение замер, словно сложный термометр, и вынес вердикт:

— Тридцать пять и шесть. Недопустимо. Грейнджер, заклинание лёгкого подогрева, на полтора градуса. Плавно.

Груша, удивлённая, но заинтригованная, выполнила указание. Затем Володя продемонстрировал им то, чего они никак не могли ожидать. Он с невероятной, почти хирургической точностью и неожиданной нежностью взял из рук Гоши скользкое, извивающееся тельце. Его длинные пальцы легли на спинку и под шейку младенца так, что Даша мгновенно почувствовала себя в безопасности и перестала плакать.

— Во-вторых, фиксация, — менторским тоном продолжил он. — Голова всегда должна быть выше уровня воды. Тело погружается плавно, чтобы избежать температурного шока. Вот так.

Он опустил Дашу в воду с такой выверенной грацией, что она даже не пискнула. Напротив, оказавшись в тёплой воде, в надёжных, уверенных руках, кроха расслабилась и даже издала какой-то довольный, булькающий звук. Гоша и Груша смотрели на это, открыв рты. Лорд Волдеморт, злейший враг всего живого, купал их дочь, и делал это с профессионализмом опытной медсестры из роддома.

— В-третьих, — продолжал свою лекцию Володя, аккуратно поливая младенца водой из ковшика, — последовательность действий. Сначала голова, затем шея, складки, конечности. Всё быстро, чтобы избежать переохлаждения. Никакой лишней суеты.

— Откуда… откуда ты всё это знаешь? — наконец смог выговорить Гоша.

— Я читал, — просто ответил Тёмный Лорд, не отрываясь от процесса. — Инструкция по уходу за новорождёнными. Раздел «Гигиенические процедуры». Там всё предельно ясно изложено. В отличие от некоторых, я предпочитаю подходить к любому делу, изучив теоретическую базу.

Через пять минут процедура была окончена. Володя так же ловко извлёк из воды чистого, розового, абсолютно довольного младенца и передал его в руки ошеломлённой Груши, которая тут же завернула дочь в тёплое полотенце.

— Вот, — заключил Володя, вытирая руки о тряпицу с видом хирурга, закончившего сложнейшую операцию. — Эффективно, быстро, минимальный стресс для объекта. Учитесь, Поттер. Отцовство — это не только сентиментальные вздохи, но и точное соблюдение протоколов.

С этими словами он, не прощаясь, развернулся и вышел из избы, оставив молодых родителей в состоянии глубокого шока. Они переглянулись.

— Он… он только что назвал нашу дочь «объектом»? — неуверенно спросил Гоша.

— Да, — кивнула Груша, прижимая к себе тёплый, пахнущий ромашкой свёрток. — Но при этом искупал её лучше, чем мы оба вместе взятые.

Этот странный, почти сюрреалистичный визит стал последней каплей, последним «подтверждающим данным» в исследовании Володи. Он убедился, что процесс ухода за потомством, хоть и требует определённых навыков, вполне поддаётся освоению и систематизации. Он видел счастье на лицах Поттера и Грейнджер. Он чувствовал новую, спокойную силу, исходящую от них. Он проанализировал все «за» и «против». И решение было принято окончательно и бесповоротно.

Вечером того же дня, когда на деревню опустилась тихая, прохладная ночь, и в окнах зажглись тёплые огни, состоялся тот самый разговор.

Володя, как и планировал, подошёл к Беллатрисе, которая сидела на крыльце их избы и с мрачным вдохновением сочиняла очередную арию для своей оперы — «Плач покинутой кикиморы».

— Беллатриса, — произнёс он, и его голос был необычайно серьёзен.

Она тут же отложила свою тетрадь и вскинула на него преданные, вопрошающие глаза.

— Мои наблюдения завершены, — начал Тёмный Лорд без предисловий. — Проект «Поттер-Грейнджер» можно считать успешно реализованным. Референтная группа демонстрирует стабильные положительные показатели.

Беллатриса слушала, затаив дыхание, пытаясь понять, к чему ведёт её повелитель.

— Я провёл окончательный анализ и пришёл к выводу, что дальнейшее промедление нецелесообразно, — продолжил Володя, глядя куда-то вдаль, на далёкие, тёмные силуэты деревьев. — Род Слизерина должен быть продолжен. Стратегическая необходимость этого шага не вызывает сомнений.

Он сделал паузу, которая показалась Беллатрисе оглушительной.

— Фаза наблюдения и анализа завершена. Проект «Наследник» переходит в активную стадию.

Беллатриса застыла. Её сердце, казалось, перестало биться. Она поняла. Она всё поняла. Это не было предложением любви, не было признанием в чувствах. Это был приказ. Величайший. Самый желанный.

— Мы приступаем к реализации, — закончил Володя своим обычным, деловым тоном. — Пора.

В следующий миг Беллатриса соскользнула со своего места и опустилась на колени перед ним, прямо на холодные, дощатые ступени. Её лицо, обычно искажённое гримасой безумия, сейчас выражало почти святой экстаз. Она подняла на него свои огромные, полные слёз глаза.

— Мой Лорд! — выдохнула она, и её голос дрожал от переполнявших её чувств. — Я… я знала! Я ждала! Я готова!

Её обычная театральность, её вечная экзальтация сейчас были наполнены такой искренней, такой всепоглощающей радостью, что это было почти пугающе.

— Я выношу и рожу вам не просто одного наследника! Я рожу вам армию сыновей, которые будут достойны вашей крови! Они будут сильными, как вы! Безжалостными, как сама смерть! Они станут величайшими тёмными магами со времён Салазара Слизерина!

Володя посмотрел на неё сверху вниз, и на его лице промелькнула тень усталости.

— Достаточно одного, Беллатриса. И давай договоримся. Мы не будем воспитывать ещё одного Тёмного Лорда. Это утомительно и, как показала практика, не всегда приводит к желаемому результату.

Он протянул руку и, к её безграничному изумлению, коснулся её плеча, помогая подняться.

— Наш наследник, — сказал он, и его голос стал тише, почти задумчивым, — должен быть… эффективным. Умным. Способным не только разрушать, но и строить. Он должен понимать не только магию, но и агрономию. Он должен быть лучше, чем я.

Беллатриса, стоя перед ним, смотрела на своего повелителя широко раскрытыми глазами. Это была новая доктрина. Новая концепция. И она была готова принять и её.

— Да, мой Лорд, — прошептала она. — Эффективный наследник. Я всё поняла.

Она была готова. Готова к своей главной миссии. Её безумная, но безграничная преданность, наконец, нашла своё высшее предназначение. И в то время, как в соседней избе тихо спала маленькая Даша, символ новой, светлой жизни, рождённой от любви, здесь, на этом тёмном крыльце, под холодными звёздами, был запущен другой, не менее грандиозный проект. Проект, рождённый из холодной логики, стратегической необходимости и тёмных амбиций. И никто не мог предсказать, что родится из этого странного, невозможного союза.

После того как судьбоносное решение было принято, Володя, верный своему стилю, немедленно приступил к реализации проекта «Наследник». Он действовал методично, чётко и абсолютно лишённо всякой романтики. На следующий же день после исторического разговора, он вызвал Беллатрису на очередное «плановое совещание».

Она явилась, трепещущая от предвкушения, одетая в своё лучшее чёрное бархатное платье, которое, по её мнению, идеально подходило для матери будущего повелителя мира. Она ожидала услышать о мистических ритуалах, древних заклинаниях плодородия, возможно, даже о необходимости принести в жертву соседского петуха.

Вместо этого Володя вручил ей толстую, исписанную убористым почерком тетрадь.

— Это, — объявил он своим обычным деловым тоном, — «Дорожная карта проекта “Наследник”. Фаза 2.1: Подготовительный этап». Здесь изложены твои обязанности на ближайший месяц.

Беллатриса с благоговением открыла тетрадь. Первые же пункты повергли её в лёгкое недоумение.

«1. Режим дня. Подъём — 6:00. Отбой — 22:00. Дневной сон — с 14:00 до 15:00.

2. Диета. Исключить: кофеин, избыток сахара, любые галлюциногенные грибы. Включить в рацион: творог, парное молоко, отварную свеклу, гречневую кашу. Полный список продуктов — см. Приложение №1.

3. Физические нагрузки. Ежедневные прогулки на свежем воздухе (не менее 5 км). Упражнения на растяжку (см. Приложение №2).

4. Психологическая подготовка. Ежедневные сеансы медитации (концентрация на образе спокойного, гладкого озера). Запрещено: участие в любых театральных постановках, связанных с темами тлена, безысходности и отрубленных голов».

— Но, мой Лорд! — возмущённо выдохнула Беллатриса. — Это… это режим, как в маггловском санатории! А где же мистическая составляющая? Где ритуалы?

— Мистическая составляющая будет введена на более поздних этапах, — холодно отрезал Володя. — В настоящий момент наша основная задача — подготовить твой организм к оптимальному функционированию. Твоё тело — это инкубатор для моего наследника. И этот инкубатор должен работать безупречно. Любые отклонения от протокола недопустимы.

Он был абсолютно серьёзен. Для него это была не любовь, а наука. Не семья, а проект. И он намеревался довести этот проект до совершенства.

Но Володя, при всей своей гениальности, упустил из виду одну, самую важную и непредсказуемую переменную в своём уравнении. Переменную под названием «деревенское общественное мнение».

Новость о том, что Володя и Белла теперь «вместе», разнеслась по Глухим Буеракам с невероятной скоростью. Как именно это произошло, осталось загадкой. Возможно, жена Петровича, подглядывая в окно, увидела, как Беллатриса опускается на колени перед Тёмным Лордом, и истолковала это по-своему. Возможно, сам Петрович, будучи в гостях у Володи «за солью», услышал обрывки фраз про «союз» и «наследника». Так или иначе, к вечеру следующего дня вся деревня уже гудела, как растревоженный улей.

Первой с официальным визитом явилась, разумеется, баба Клава. Она застала Володю и Беллатрису за их первым совместным «мероприятием по укреплению эмоциональной связи» — они сидели за столом и молча ели гречневую кашу.

— А-а, голубкѝ! — с порога зычно объявила старуха, и её взгляд был острым, как шило. — Слыхала я, слыхала! Надумали, значит! Ну, дело хорошее, молодое! Совет вам да любовь!

Володя медленно поднял на неё свои красные глаза.

— Баба Клава, боюсь, вы неверно интерпретируете суть нашего… взаимодействия. Это не…

— Да всё я верно интерпретирую! — перебила его старуха. — Жить вместе собрались, дитё заводить! Что тут ещё интерпретировать? Дело житейское! Только вот… непорядок у вас.

— Непорядок? — переспросил Володя, чувствуя, как в его идеально выстроенном мире появляется трещина.

— А то! — топнула ногой баба Клава. — Не по-людски это! Сожительствовать без росписи, без праздника! Что люди-то скажут? Вон, в Кривых Коленях и так на нас косятся, мол, пришлые у них там свои законы устанавливают. А тут такое! Срамота!

Володя смотрел на неё с холодным недоумением. Какая «роспись»? Какой «праздник»? Это не входило в его планы.

— Мы не видим необходимости в формализации наших отношений посредством примитивных социальных ритуалов, — отчеканил он. — Наш союз основан на… стратегической целесообразности.

— На чём-чём? — не поняла баба Клава. — Ты мне голову-то не морочь своими умными словами, Володька! По-простому скажи: любишь бабу-то?

Этот вопрос застал Тёмного Лорда врасплох. Он посмотрел на Беллатрису, которая сидела с горящими глазами и, казалось, ждала его ответа с бо́льшим трепетом, чем когда-либо ждала приказа об убийстве.

— Её… функциональные и генетические характеристики в высшей степени соответствуют поставленной задаче, — после некоторого раздумья ответил он.

— Тьфу ты, нечистая сила! — в сердцах сплюнула баба Клава. — Говорю ж, не по-русски! Ладно, не любишь, так хоть уважь! Деревню уважь! Порядок должен быть! Сначала свадьба, потом дети! Как у людей!

Володя хотел было возразить, что он не «люди», что он — высшее существо, стоящее над этими условностями. Но он вдруг вспомнил свой собственный вывод, сделанный после рождения Даши: «Появление нового члена социума укрепляет внутренние связи». А для того, чтобы этот новый член был принят социумом, его появление должно было соответствовать правилам этого самого социума. Свадьба была не просто ритуалом. Это был акт легитимации их союза в глазах деревенского сообщества. Акт, необходимый для успешной интеграции будущего наследника.

— Это… имеет определённый смысл с точки-зрения социальной адаптации, — нехотя признал он.

— Вот! — обрадовалась баба Клава, поняв, что нащупала правильный аргумент. — То-то же! Значит, так. Свадьбе — быть! И не спорь со мной! Я уже всё решила!

С этого момента Володя потерял контроль над ситуацией. Его идеально выстроенный, логичный и аскетичный «Проект» был безжалостно захвачен стихийной, иррациональной и абсолютно неуправляемой силой под названием «деревенская свадьба».

Баба Клава, войдя в раж свадебного генерала, развернула бурную деятельность. Она мобилизовала всех женщин деревни. Был созван «свадебный комитет», который тут же приступил к планированию.

Володя пытался сопротивляться.

— Я настаиваю на минималистичном формате мероприятия, — заявил он на первом же заседании комитета, которое проходило у него в избе. — Краткая церемония, лёгкий фуршет. Продолжительность — не более одного часа.

Женщины посмотрели на него как на сумасшедшего.

— Чего-чего? Фур-шет? — переспросила жена Петровича. — Это когда стоя едят, что ли? Да у нас так только на поминках, и то, если стульев не хватило! Нет, милок! Всё будет как положено! Со столами, с песнями, с плясками! Чтобы на всю область слух пошёл, как в Глухих Буераках свадьбы гуляют!

— Но это неэффективная трата ресурсов! — взвился Володя.

— Свадьба, Володенька, это не трата! Это — вложение! Вложение в будущую семейную жизнь! — авторитетно заявила баба Клава. — Какую свадьбу сыграешь, такая и жизнь будет! Сыграешь богатую, весёлую — и жизнь будет сытной да радостной! А сэкономишь — так и будешь всю жизнь на сухарях сидеть да ссориться!

Этот аргумент, апеллирующий к долгосрочным последствиям, был единственным, который возымел на Тёмного Лорда хоть какое-то действие. Он сдался.

Подготовка к свадьбе превратилась в народный проект. Деревня, ещё не остывшая от празднования рождения Даши, с энтузиазмом взялась за новое дело.

Мужчины под руководством Степана снова начали сооружать навес на центральной площади. Петрович с утра до ночи репетировал на гармони новый репертуар, состоящий из самых разудалых свадебных наигрышей. Женщины составляли меню, которое включало в себя холодец, заливную рыбу, фаршированную щуку, гуся с яблоками и ещё десятка три блюд.

Даже Гоша и Груша были вовлечены. Груша, как самая грамотная, была назначена ответственной за написание «свадебных приглашений», которые должны были быть торжественно отправлены в Кривые Колени. Гоша помогал мужикам со строительством, чувствуя странную иронию в том, что он, Гарри Поттер, строит помост для свадьбы Лорда Волдеморта.

Сами «молодожёны» были практически отстранены от процесса. Беллатриса, сначала было загоревшаяся идеей устроить «готическую свадьбу», быстро оказалась в меньшинстве. Её предложения украсить столы черепами (коровьими) и чёрными лентами были решительно отвергнуты «свадебным комитетом».

— На свадьбе, милая, всё должно быть светлым да нарядным! — поучала её баба Клава. — Ленты белые, цветы живые! А черепа свои прибереги для этого… как его… Хэллоуина!

Беллатриса была вынуждена подчиниться, но свою творческую энергию она направила в другое русло — в создание свадебного наряда. Она заперлась в своей комнате и принялась шить. Никто не знал, что именно она создаёт, но из-за двери доносились таинственные шорохи, шипение и обрывки мрачных заклинаний.

Володя же пребывал в состоянии тихого, холодного бешенства. Его мир, мир логики и порядка, рушился под натиском этого варварского, стихийного ритуала. Он пытался вернуть себе контроль хотя бы в мелочах.

— Кольца, — заявил он однажды бабе Клаве. — Я считаю этот атрибут бессмысленным пережитком. Но раз уж вы настаиваете на соблюдении формальностей…

Он достал из шкатулки то самое кольцо Мраксов, которое когда-то было крестражем.

— Вот. Это будет символом нашего союза. Артефакт с богатой историей, принадлежавший моим предкам.

Баба Клава взяла массивное, змеевидное кольцо, повертела его в руках.

— Тяжёлое какое, — вынесла она вердикт. — И холодное. Как будто мертвечиной от него пахнет. Не, такое на свадьбу не годится. Кольца должны быть гладкими да светлыми, чтоб и жизнь была гладкой. А от этого одни беды будут.

С этими словами она вернула ему реликвию и ушла, оставив Тёмного Лорда наедине с его оскорблённой родовой гордостью.

В итоге, вопрос с кольцами был решён просто. Петрович, будучи мастером на все руки, за вечер выточил им два кольца из блестящей медной трубки. Они были простые, без затей, но гладкие и тёплые на ощупь. Володя, когда ему их вручили, смотрел на них с таким выражением лица, будто ему предложили надеть на палец дохлого червяка.

Так, под давлением неумолимой общественности, самый могущественный тёмный маг в истории готовился к своей собственной, навязанной ему деревенской свадьбе. Он не хотел этого праздника. Он считал его верхом идиотизма. Но он был вынужден подчиниться. Потому что он понял: чтобы управлять этим странным, иррациональным миром, нужно было сначала научиться играть по его правилам. Даже если эти правила включали в себя медные кольца, песни под гармонь и веру в то, что количество холодца на столе напрямую влияет на будущее семейное счастье. Это был его самый сложный и самый унизительный урок. И он только начинался.

День свадьбы, назначенный бабой Клавой на «первую субботу после того, как снег сойдёт окончательно», выдался на удивление хмурым и ветреным. Низкие, серые тучи, словно тяжёлое ватное одеяло, висели над деревней, а порывистый ветер гонял по просохшим дорожкам прошлогоднюю листву и песок. Казалось, сама природа решила подыграть мрачному настроению жениха и не менее мрачным эстетическим предпочтениям невесты.

Несмотря на погоду, на центральной площади Глухих Буераков царило оживление. Деревня гуляла. Снова. Казалось, за последний год праздники стали главным видом деятельности местного населения. Прибыла многочисленная делегация из Кривых Коленей во главе с Фомой, который теперь был лучшим другом и главным собутыльником Петровича. Столы, накрытые под большим, гудящим на ветру навесом, ломились от яств. Ароматы печёного гуся, пирогов и свежих солений смешивались в воздухе, создавая густой, праздничный дух, которому не мог помешать никакой ветер.

Но атмосфера этой свадьбы разительно отличалась от светлого и радостного торжества Гоши и Груши. В ней витала какая-то странная, почти театральная напряжённость, словно гости собрались не на праздник любви, а на премьеру загадочного, авангардного спектакля. И главными режиссёрами этого спектакля, вопреки всем усилиям «свадебного комитета», стали сами новобрачные.

Жених, Лорд Волдеморт, появился на публике последним, когда все гости уже были в сборе. Он был одет не в праздничную рубаху, а в строгий, идеально отглаженный чёрный сюртук, который Снейп одолжил ему по такому случаю. В сочетании с его бледным, змееподобным лицом и красными глазами, этот наряд делал его похожим на гробовщика, пришедшего на собственные похороны. Он не улыбался. Он не приветствовал гостей. Он просто занял своё место во главе стола и застыл, как мраморное изваяние, источая ауру холодного, вселенского неодобрения. Гости, ловя его взгляд, инстинктивно понижали голоса и отодвигались подальше.

Но настоящим гвоздём программы, конечно же, стала невеста.

Когда Беллатриса Лестрейндж, ведомая под руку понурым Антонином Долоховым, вышла из своей избы, по толпе пронёсся вздох изумления, смешанного с лёгким испугом.

Её свадебный наряд был шедевром готического безумия. Это было длинное, в пол, платье из чёрного, как полночь, бархата. Высокий, стоячий воротник, расшитый тусклым серебром, обрамлял её бледное лицо, делая его ещё более худым и выразительным. Длинные, расклешённые рукава почти касались земли. Но главным элементом была фата. Вместо традиционного белого тюля, её голову покрывала тончайшая, почти прозрачная чёрная вуаль, похожая на паутину, усыпанную крошечными кристаллами, которые на ветру тускло поблёскивали, как капли росы или слёзы. В руках, вместо букета, она держала одну-единственную, идеально высушенную чёрную розу.

Она не была похожа на невесту. Она была похожа на королеву вампиров, идущую к алтарю, чтобы заключить вечный союз с самой Тьмой. И в этой мрачной, трагической красоте было что-то завораживающее.

Баба Клава, увидев это великолепие, лишь всплеснула руками.

— Тьфу ты, нечисть! Вдова, а не невеста! — прошипела она, но в её голосе, помимо осуждения, слышались и нотки невольного восхищения. — Ну, артистка, что с неё взять.

Церемонию, как и в прошлый раз, проводил дед Митрич. Старик, казалось, ничуть не смутился необычным видом новобрачных. Он откашлялся и начал свою неспешную, мудрую речь о семье, о доме, о совместном пути. Но его слова, так идеально подходившие для светлой пары Гоши и Груши, в контексте этой свадьбы звучали странно и почти иронично.

— …и будете вы жить вместе, в любви да согласии, делить и радости, и горести…

Он посмотрел на ледяное лицо Володи и на горящие безумным восторгом глаза Беллы.

— …ну, или как там у вас получится, — невозмутимо добавил старик, решив не лезть в дебри чужой психологии.

Когда дошло до обмена кольцами, произошла небольшая заминка. Володя, с видом человека, прикасающегося к чему-то нечистому, взял простое медное колечко и с явным отвращением надел его на палец Беллатрисы. Беллатриса же, принимая своё кольцо, упала перед ним на одно колено и, прежде чем надеть его жениху на палец, с благоговением поцеловала его холодную руку.

— Клянусь служить тебе вечно, мой Повелитель, мой Супруг! — провозгласила она на всю площадь.

Гости неловко зааплодировали.

— Горько! — робко крикнул кто-то из толпы.

Володя посмотрел на свою новоиспечённую супругу. Беллатриса смотрела на него с обожанием, её губы были полуоткрыты в ожидании. Тёмный Лорд тяжело вздохнул. Это было частью ритуала. Частью его унизительной, но необходимой интеграции в социум. Он наклонился и быстро, почти брезгливо, коснулся её губ своими тонкими, холодными губами. Поцелуй длился не более секунды, но Беллатриса закатила глаза от счастья, словно только что познала высшее блаженство.

Пир начался. И он тоже был странным. Музыка играла, люди ели и пили, но над всем праздником витала тень двух мрачных фигур во главе стола. Володя не произнёс ни одного тоста, не принял участия ни в одном разговоре. Он просто сидел, сверля взглядом тарелку с холодцом, и его присутствие замораживало веселье в радиусе пяти метров.

Первым, кто осмелился нарушить эту ауру отчуждения, был, конечно же, Петрович. Уже изрядно «продегустировав» свадебные напитки, он, пошатываясь, подошёл к столу новобрачных с гармонью наперевес.

— Владимир Василич! Белла… э-э-э… отчества не знаю! — пробасил он. — А чего сидим? А чего скучаем? Танец молодых-то будет?

Беллатриса восторженно захлопала в ладоши. Володя испепелил Петровича взглядом, но тот, защищённый бронёй алкоголя, даже не заметил.

— Не умею, — отрезал Тёмный Лорд.

— А я научу! — не унимался тракторист. — Тут и уметь нечего! Главное — с душой!

Под одобрительный гул толпы, Володю и Беллатрису буквально вытащили в центр круга. Петрович ударил по клавишам, и над площадью полилась разудалая, быстрая мелодия «Барыни».

Беллатриса, услышав музыку, преобразилась. Она отбросила свою готическую томность и пустилась в пляс с такой дикой, первобытной энергией, что все ахнули. Она кружилась, притопывала, вскидывала руки, её чёрное платье взметалось, как крылья гигантской летучей мыши. Это был не танец. Это был ритуал, шаманская пляска, полная необузданной, тёмной радости.

Володя стоял посреди круга, абсолютно неподвижный, прямой, как палка. Он с ужасом и отвращением смотрел на свою танцующую жену. Это было верхом унижения. Величайший тёмный маг, Лорд Волдеморт, стоит посреди пьяной деревенской толпы под звуки примитивной гармошки, пока его супруга отплясывает какой-то варварский танец.

В какой-то момент Беллатриса, закружившись, подлетела к нему, схватила его за руки и попыталась вовлечь в свою пляску.

— Танцуй, мой Лорд! Веселись! Сегодня наш день!

Он стоял, как вкопанный, позволяя ей кружить себя. Его лицо было абсолютно лишено эмоций, но в глубине его красных глаз бушевала буря.

Наблюдая за этой сценой, Гоша, сидевший рядом с Грушей, не выдержал и тихо рассмеялся.

— Кажется, я видел всё, — сказал он, утирая слёзы. — Лорд Волдеморт танцует «Барыню» на собственной свадьбе. Теперь я могу умереть спокойно.

— Не смейся, — с улыбкой упрекнула его Груша. — Посмотри на Беллу. Мне кажется, я никогда не видела её такой… счастливой.

И это была правда. В её безумном танце не было привычной агрессии. Была лишь чистая, незамутнённая, почти детская радость. Она, наконец, получила то, о чём мечтала всю свою жизнь.

Но главным событием вечера, кульминацией всего этого готического фарса, стал, конечно же, тост от главного гостя — Северуса Снейпа.

Когда ему предоставили слово, все разговоры стихли. Снейп медленно, с достоинством обречённого, поднялся со своего места. Он был, как всегда, в чёрном, и на фоне общего веселья выглядел как вестник апокалипсиса. Он обвёл всех присутствующих своим тяжёлым, ядовитым взглядом, задержав его на новобрачных.

— Дорогие… молодожёны, — начал он, и каждое слово сочилось сарказмом. — Сегодня мы стали свидетелями поистине исторического события. Союза двух… сердец, чья совместимость, я уверен, была тщательно просчитана, проанализирована и признана стратегически целесообразной.

Володя едва заметно кивнул, принимая это как комплимент.

— Я имел сомнительное удовольствие знать вас обоих на протяжении многих лет, — продолжал Снейп, и его голос стал ещё более вкрадчивым. — Я видел вас в моменты вашего триумфа и вашего… скажем так, нетривиального поражения. И я могу с уверенностью сказать: вы созданы друг для друга. Ваша общая страсть к драматическим эффектам, ваша любовь к чёрному цвету и ваше обоюдное презрение к радостям простых смертных — всё это является залогом долгого и, несомненно, крайне… продуктивного союза.

Он поднял свою стопку.

— Я не буду желать вам банального счастья. Это слишком примитивно для столь неординарных личностей. Я желаю вам того, чего вы оба жаждете больше всего. Тебе, Беллатриса, — он посмотрел на невесту, — я желаю, чтобы объект твоего обожания всегда оставался достаточно могущественным, чтобы вызывать у тебя трепет. А тебе, — он перевёл взгляд на Володю, — я желаю, чтобы твои проекты всегда были достаточно амбициозными, а твои подчинённые — достаточно преданными. За союз, предсказуемый как зима и желанный как налог! Пейте до дна!

Он залпом осушил свою стопку и сел, не меняя выражения лица. Наступила секундная тишина. Гости пытались понять, было это поздравление или проклятие. Но Беллатриса, не уловив иронии, пришла в полный восторг.

— О, Северус, это было так… глубоко! Так трагично! Спасибо!

Володя же воспринял тост как точный и объективный анализ их отношений и остался вполне доволен.

Свадьба гуляла до глубокой ночи. Гости, осмелев под действием напитков, уже не обращали внимания на мрачного жениха и танцевали с его безумной невестой. Площадь превратилась в причудливую смесь деревенского праздника и готического бала. Это было странно, нелепо, немного пугающе, но, как ни парадоксально, — невероятно весело.

И глядя на всё это, Гоша и Груша, сидевшие в обнимку и баюкавшие свою спящую дочь, понимали, что они являются свидетелями рождения чего-то нового. Не просто семьи. А целой новой, сумасшедшей, невозможной вселенной, где тёмные лорды женятся под гармошку, а самые ядовитые тосты воспринимаются как комплименты. И эта вселенная, со всеми её странностями, была их домом.

Свадебный шум, наконец, улёгся. Последние, самые стойкие гости, допев под гармонь финальную песню о нелёгкой доле тракториста, разошлись по домам. Площадь опустела, оставшись наедине с ветром, который гонял по земле бумажные салфетки и раскачивал одинокую лампочку, тускло освещавшую остатки пиршества. В Глухих Буераках наступила ночь. Брачная ночь.

Для большинства пар это время, наполненное нежностью, романтикой и предвкушением близости. Но для Лорда Волдеморта и Беллатрисы Лестрейндж это была не просто брачная ночь. Это был ключевой этап реализации проекта «Наследник». Этап 2.2: «Осуществление акта репродукции в оптимальных условиях». И подходил к нему Тёмный Лорд не как влюблённый муж, а как руководитель научного эксперимента.

Когда они вошли в свою избу, Беллатриса трепетала. Вся её жизнь, всё её существо свелось к этому единственному, великому моменту. Она представляла себе эту ночь как нечто мистическое, почти религиозное. Полумрак, свечи, таинственные благовония, она, облачённая в тончайшие шёлковые одеяния, и её Повелитель, который в порыве тёмной, всепоглощающей страсти возьмёт её, чтобы зачать наследника, подобного богу.

Реальность, как это часто бывает в Глухих Буераках, оказалась несколько иной.

Первое, что увидел Володя, войдя в спальню, заставило его брезгливо сморщиться. Беллатриса, верная своим готическим идеалам, постаралась на славу. Комната была густо заставлена свечами — чёрными, капающими воском, источавшими тяжёлый, приторный запах сандала. По полу были разбросаны лепестки засохших тёмных роз. А на кровати, вместо обычного постельного белья, лежало покрывало из чёрного атласа. Воздух был тяжёлым и спёртым, как в склепе.

— Что это за… некромантский перформанс? — ледяным тоном спросил он, останавливаясь на пороге.

— Я создала мистическую атмосферу, мой Лорд! — с придыханием ответила Беллатриса, кружась по комнате. — Для великого таинства! Я призываю силу древних богинь плодородия, Иштар и Гекаты! Их духи витают здесь, готовые благословить наш союз!

Володя потёр виски. Головная боль, вызванная гармонью Петровича и тостом Снейпа, начинала возвращаться.

— Беллатриса, — произнёс он с убийственным спокойствием. — Потуши эти свечи. От их дыма у меня начинает болеть голова, и он снижает уровень кислорода в помещении, что может негативно сказаться на когнитивных функциях. Богини подождут. Мы будем полагаться не на сомнительные языческие суеверия, а на науку и точный расчёт.

Беллатриса, немного разочарованная, но послушная, взмахом палочки погасила свечи. Комнату залил резкий, безжалостный свет от единственной лампочки Ильича.

Володя удовлетворённо кивнул. Он подошёл к столу, на котором уже лежали его главные инструменты для этой ночи: толстая тетрадь проекта, остро заточенный карандаш, транспортир и… анатомический атлас.

— Итак, — деловито начал он, открывая тетрадь. — Приступаем к процедуре. Согласно моим расчётам, основанным на твоём биоритмическом цикле и текущей фазе луны, у нас есть оптимальное «окно» продолжительностью в два часа семнадцать минут. Мы не должны терять ни секунды.

Беллатриса, уже переодевшаяся в длинную, шёлковую чёрную ночную рубашку, смотрела на него с обожанием и лёгким недоумением.

— Раздевайся, — приказал Володя, не отрываясь от своих записей. — И ложись. На спину. Руки вдоль тела.

Она послушно выполнила команду, устроившись на скрипучей кровати. Её сердце колотилось, как пойманная птица.

Тёмный Лорд подошёл к кровати. Но он не лёг рядом. Он встал сбоку, держа в руках тетрадь и карандаш, как врач у постели больного.

— Согласно трактату Мерлина о магической репродукции, а также исследованиям маггловских учёных Мастерса и Джонсон, — начал он лекцию, — для максимальной вероятности зачатия необходимо соблюсти ряд условий. Первое — поза.

Он сверился со схемой, нарисованной в его тетради.

— Оптимальной признана классическая миссионерская позиция. Она обеспечивает наиболее прямой путь для… биоматериала. Однако, учитывая вектор гравитации, я внёс некоторые коррективы. Беллатриса, пододвинь под бёдра подушку. Угол наклона таза должен составлять примерно тридцать семь градусов. Это увеличит шансы на успех на… — он быстро что-то подсчитал в уме, — семь целых и три десятых процента.

Беллатриса, покраснев до корней волос, выполнила и это указание.

— Отлично, — одобрил Володя, делая пометку в тетради. — Теперь — психологический настрой. Источники утверждают, что эмоциональное состояние женского объекта в момент оплодотворения может влиять на пол и магический потенциал ребёнка. Нам нужен мальчик. Сильный, волевой, с предрасположенностью к стратегическому мышлению. Поэтому, Беллатриса, я прошу тебя сейчас сосредоточиться. Думай не о любви, не о страсти. Думай о власти. О мировом господстве. Представь себе покорённые народы, лежащие у твоих ног.

— О, мой Лорд, я всегда об этом думаю! — с восторгом выдохнула она.

— Превосходно, — констатировал Тёмный Лорд. Он, наконец, отложил тетрадь и тоже начал раздеваться. Но даже этот процесс у него был лишён всякой страсти. Он аккуратно снял свой сюртук, повесил его на спинку стула, сложил брюки. В нём не было ни капли смущения или вожделения. Лишь холодная, сосредоточенная целеустремлённость.

Когда он, наконец, лёг рядом с ней на кровать, Беллатриса затрепетала от предвкушения. Она закрыла глаза, ожидая объятий, поцелуев, той самой тёмной страсти, о которой читала в древних романах.

Вместо этого она услышала его сухой, деловой голос прямо у себя над ухом.

— Фаза 2.2.1. Прелюдия. Согласно исследованиям, её оптимальная продолжительность — от пятнадцати до двадцати минут. Цель — достижение объектом «Б» состояния максимальной физиологической готовности. Приступаю.

То, что последовало затем, было самым странным эротическим опытом в жизни Беллатрисы. Володя действовал с точностью и отстранённостью робота-хирурга. Его прикосновения были выверенными, техничными, но абсолютно лишёнными нежности. Он комментировал каждый свой шаг, словно диктовал отчёт для научной конференции.

— Стимуляция эрогенной зоны номер три… Реакция зрачков — положительная. Учащение пульса — в пределах нормы… Перехожу к зоне номер пять… Так, согласно атласу, здесь должен находиться нервный узел… Ага, вот он.

Беллатриса металась между двумя состояниями. С одной стороны, её тело, истосковавшееся по ласке, отзывалось на его прикосновения. С другой — её разум был в полном смятении от этого холодного, научного подхода.

В какой-то момент, не выдержав, она обвила его шею руками и попыталась поцеловать.

— Мой Лорд… — прошептала она.

Он мягко, но настойчиво отстранил её.

— Беллатриса, не отвлекайся. Незапланированные действия могут нарушить чистоту эксперимента. Сосредоточься на образе мирового господства. Представь, как горит в огне Министерство магии.

Она послушно закрыла глаза и представила. Как ни странно, это помогло.

Наконец, Володя, сверившись с невидимым внутренним хронометром, вынес вердикт.

— Прелюдия завершена. Объект готов к основной фазе. Приступаем к акту пенетрации.

Этот процесс также был выполнен с максимальной эффективностью и минимальной эмоциональностью. Володя двигался с ровным, размеренным ритмом, словно выполнял норматив по физподготовке. Беллатриса, поначалу пытавшаяся внести в процесс хоть какую-то страсть, стонать, царапать его спину, быстро сдалась под его неодобрительным взглядом. Она просто лежала, послушно выполняя свою функцию инкубатора и изо всех сил думая о горящем Министерстве.

В какой-то момент, чтобы, видимо, усилить нужный психологический настрой, Володя начал вполголоса декламировать:

— И будет он силён, и будет он умён… И змеи преклонятся перед ним… И враги его обратятся в прах… Ибо в нём — кровь Слизерина… И воля моя…

Это было похоже на заклинание, на тёмную молитву, которую он читал над колыбелью своего ещё не зачатого сына.

Кульминация наступила так же предсказуемо и буднично, как и всё остальное.

— Процесс завершён, — констатировал Володя, отстраняясь. — Биоматериал доставлен в пункт назначения.

Он немедленно встал с кровати. Беллатриса же, по его приказу, должна была оставаться в той же позе, с подушкой под бёдрами, ещё как минимум полчаса — «для повышения вероятности успешного оплодотворения».

Пока она лежала, глядя в потолок и пытаясь осознать произошедшее, Тёмный Лорд уже снова сидел за столом, одетый в халат, и делал пометки в своей тетради.

«Проект “Наследник”. Отчёт о выполнении этапа 2.2.

Дата: [текущая].

Время: [точное, до секунды].

Процедура прошла в штатном режиме. Все протоколы соблюдены. Объект “Б” продемонстрировал высокий уровень кооперации. Субъективные ощущения: в пределах нормы. Объективные показатели: будут проанализированы позже.

Рекомендации: повторить процедуру через 48 часов для закрепления результата. Внести коррективы в диету объекта “Б” с учётом повышенной потребности в белке».

Он писал, полностью поглощённый своим отчётом.

Беллатриса лежала на кровати, на чёрном атласном покрывале, и чувствовала себя… странно. Это была не та ночь, о которой она мечтала. В ней не было ни страсти, ни безумия, ни тёмной романтики. В ней была лишь холодная, выверенная технология.

Но, как ни парадоксально, она была счастлива. Счастлива по-своему, по-беллатрисовски. Она не получила мужчину. Она получила функцию. Она не стала возлюбленной. Она стала частью великого плана. И для неё, чья жизнь всегда была подчинена служению ему, это и была высшая форма близости. Она выполнила приказ. Она сделала то, что было нужно её Повелителю.

Она улыбнулась в темноту. Она почти физически чувствовала, как внутри неё зарождается новая жизнь. Сильная, умная, эффективная. Их наследник. И неважно, как именно это произошло. Важен был только результат. В этом они со своим Лордом были абсолютно едины.

Весна, наконец, одержала безоговорочную победу. Она пришла не робкой гостьей, а полноправной, шумной хозяйкой, ворвавшись в Глухие Буераки с весёлым звоном капели, бурными потоками ручьёв и пьянящим ароматом оттаявшей, готовой к новой жизни земли. Снег, ещё недавно казавшийся вечным, сошёл за неделю, обнажив почерневшую, влажную почву. На проталинах пробилась первая, ярко-зелёная травка, а на ветках берёз набухли клейкие, пахучие почки. Воздух, густой и влажный, был наполнен гомоном птиц, вернувшихся в родные края, и тем особым, волнующим предвкушением, которое бывает только в начале чего-то нового.

Жизнь в деревне взорвалась деятельной суетой. Мужики вытащили из сараев плуги и бороны, готовясь к главной битве года — битве за урожай. Женщины белили дома, мыли окна, вывешивали на просушку половики. Деревня, проспавшая долгую зиму, просыпалась, стряхивая с себя остатки сна и готовясь к новому циклу.

В этом общем пробуждении, в этом гимне возрождающейся жизни, каждая из наших семей находила свой собственный, уникальный ритм.

Прошло несколько месяцев с момента рождения Дарьи. Маленькая наследница рода Поттеров и Грейнджер из крошечного, сморщенного комочка превратилась в пухлощёкого, любознательного младенца. Она уже научилась держать головку, с интересом разглядывала мир своими большими, зелёными, как у отца, глазами и агукала, вызывая у родителей приступы неконтролируемого умиления.

Для Гоши и Груши эти месяцы стали временем полного и окончательного погружения в новую реальность — реальность родительства. Их мир сузился до размеров одной маленькой избы, но внутри этой избы он стал бесконечно глубоким и насыщенным. Они учились понимать язык без слов, угадывать желания по малейшему движению ресниц, находить вселенскую мудрость в беззубой улыбке.

Их прежние роли — героя и всезнайки — стёрлись, растворились, уступив место новым: заботливого отца и нежной матери. Гарри Поттер, когда-то сражавшийся с драконами, теперь вёл эпические битвы с коликами в животе у своей дочери, и эти битвы требовали не меньшей храбрости. Гермиона Грейнджер, знавшая наизусть сотни сложнейших заклинаний, теперь пыталась разгадать самую сложную загадку в своей жизни: почему её дочь плачет, хотя она сыта, суха и в тепле.

В один из таких тёплых, солнечных апрельских дней на крыльце их дома разыгрывалась идиллическая, почти пасторальная сцена. Гоша сидел в старом кресле-качалке, которое ему уступил Володя («Временно, Поттер, пока твой репродуктивный объект требует повышенного внимания»), и медленно раскачивал на коленях свою спящую дочь. Он что-то тихонько напевал, какую-то простую, незамысловатую колыбельную, и его лицо, обычно серьёзное и немного тревожное, было абсолютно безмятежным.

Рядом, на ступеньке, сидела Груша. Она не читала, не вязала. Она просто сидела, прислонившись к его колену, и смотрела на свой маленький, спящий мир, и на её губах играла тихая, счастливая улыбка.

К их дому, шурша по просохшей тропинке, приближались две фигуры. Первая — высокая, угловатая, в знакомом тёмном свитере. Это был Антонин Долохов. Но он был не один. Под руку его держала Люба, библиотекарь из Кривых Коленей. Их отношения, начавшиеся со случайной встречи и подаренного топора, за зиму переросли в нечто тихое, прочное и очень настоящее. Люба теперь часто приезжала в Глухие Буераки, и её визиты уже никого не удивляли. Её тихая, светлая аура каким-то непостижимым образом уравновешивала мрачную натуру бывшего Пожирателя Смерти. Рядом с ней он даже начал изредка улыбаться — едва заметной, кривоватой усмешкой, которая, тем не менее, полностью меняла его суровое лицо.

Они подошли к крыльцу.

— Тише, — прошептала Люба, увидев спящего младенца. — Мы ненадолго. Привезли вот…

Она протянула Гоше небольшую, но толстую книгу в красивом кожаном переплёте. «Русские народные сказки».

— Для Даши, — смущённо улыбнулась девушка. — На вырост. Пусть с самого начала правильные истории слушает.

— Спасибо, — так же шёпотом ответил Гоша, с благодарностью принимая подарок.

Долохов, который всё это время молча стоял рядом, откашлялся и протянул Гоше свой дар. Это была крошечная, искусно вырезанная из дерева фигурка. Волк. Он был вырезан с невероятной точностью и любовью, каждая шерстинка, каждый мускул были на своём месте.

— Оберег, — глухо произнёс он. — Волк — зверь лесной, сильный. Защитит от дурного глаза.

Гоша с изумлением смотрел на эту маленькую скульптуру. Он и не подозревал, что в суровом воине Долохове скрывается такой тонкий, талантливый художник.

— Спасибо, Антон, — искренне сказал молодой отец. — Это… очень красиво.

Они ещё немного постояли в тишине, а затем, помахав на прощание, отправились гулять дальше, к реке. Гоша смотрел им вслед. В этой паре — мрачном Пожирателе Смерти и светлой девушке-библиотекаре — было столько же гармонии, сколько и в сплетшихся на колыбельке льве и змее. Этот мир, мир Глухих Буераков, умел соединять несоединимое.

В это же самое время на другом конце деревни, на крыльце самой большой избы, разворачивалась сцена, полная не гармонии, а напряжённого интеллектуального противостояния.

Володя и Снейп, расположившись в креслах, играли в шахматы. Но это была не просто игра. Это была их форма общения, их способ ведения вечного спора.

— Шах, Северус, — произнёс Володя, передвигая своего коня. — Твоя защита предсказуема. Ты слишком полагаешься на силу ферзя, пренебрегая пешками. А ведь пешка, дошедшая до конца, может изменить исход всей партии.

— Жизнь — это не шахматы, Реддл, — парировал Снейп, не отрывая взгляда от доски. — Иногда приходится жертвовать пешками, чтобы спасти короля. Это называется «стратегической необходимостью», ты должен понимать этот термин.

За их спиной, в дверях избы, появилась Беллатриса. И её появление было красноречивее любых слов. Её обычное чёрное платье было заменено на просторный, тёмно-серый сарафан. Её фигура, всегда угловатая и тощая, заметно округлилась. Она с гордостью, как королева, несущая державу, вынашивала под сердцем наследника Тёмного Лорда.

Беременность, как ни странно, пошла ей на пользу. Её безумие никуда не делось, но оно стало каким-то… созидательным. Она больше не устраивала готических перформансов. Вся её неуёмная энергия была направлена на подготовку к материнству. Она вязала крошечные чёрные пинетки, вышивала на пелёнках серебряной нитью змей и черепа и с упоением читала вслух своему ещё не рождённому сыну трактаты по некромантии.

— Мой Лорд, — произнесла она, и её голос, обычно резкий, стал мягче, почти певучим. — Наш будущий повелитель требует отварной свеклы. Согласно протоколу.

Володя, не отрываясь от игры, кивнул.

— В погребе. Секция «Б», полка номер три. И не забудь добавить щепотку тмина для улучшения пищеварения.

Беллатриса с улыбкой скрылась в доме. Снейп проводил её взглядом и едва заметно покачал головой.

— Ты уверен, что это была хорошая идея, Реддл? — тихо спросил он. — Представляю, какое чудовище родится от этого… союза.

— Он не будет чудовищем, — так же тихо ответил Володя, делая следующий ход. — Он будет эффективным. Я учёл все твои ошибки, Северус. И ошибки Дамблдора. И свои собственные. Мой сын не будет обременён ни любовью, ни ненавистью. Только чистой, холодной логикой. Он станет тем, кем я не смог. Идеальным правителем.

— Или идеальным агрономом, — съязвил Снейп. — Твой ход.

Они замолчали, снова погрузившись в свою бесконечную партию. Их вражда, их противостояние, не исчезло. Оно просто трансформировалось, перешло из кровавой, смертельной битвы в интеллектуальную дуэль, в вечный спор двух блестящих, но изломанных умов, нашедших в этой глуши странное, извращённое подобие дружбы.

И над всей этой картиной — над счастливыми родителями, над влюблённой парой, над двумя старыми врагами — возвышался ещё один наблюдатель. Ядвига.

Она пришла в деревню несколько дней назад, принеся Груше новые травы для укрепления здоровья. Но она не спешила уходить. Она сидела на завалинке у дома бабы Клавы, курила трубку, набитую какой-то душистой травой, и смотрела.

Она видела, как Гоша качает свою дочь, и в её глазах была тёплая улыбка. Она видела, как Долохов и Люба идут, держась за руки, и кивала своим мыслям. Она слышала обрывки спора Володи и Снейпа, и на её губах играла ироничная усмешка.

Она видела всё. Она видела, как семена, которые она помогла посадить, дали всходы. Как корни, которые эти странные, пришлые люди пустили в её землю, сплелись между собой, создав новое, удивительное растение — причудливое, нелепое, но невероятно сильное.

Её взгляд задержался на крыльце Володи, где тот только что поставил Снейпу мат.

«Идеальный правитель», — мысленно усмехнулась она. — «Бедный, глупый, гениальный мальчишка. Ты всё ещё думаешь, что можешь всё рассчитать. Но ты не учёл главного. Того, что растёт не по плану. Того, что не подчиняется логике. Того, что называется жизнью».

Она выпустила в тёплый весенний воздух колечко ароматного дыма.

Да, жизнь продолжалась. В Глухих Буераках открывались новые, ещё более невероятные горизонты. И приключения этих странных, заблудившихся душ только начинались. Ведь впереди их ждало самое сложное испытание — воспитание детей. А уж в этом деле не поможет ни магия, ни логика, ни даже самый лучший в мире самогон. В этом деле поможет только любовь. И терпение. Очень много терпения.