Невеста огня (гет)

Погоня!

Грудь словно сжало тугим кованым обручем. Из пылающего, будто набитого еловыми иголками горла вылетал судорожный хрип. Нельзя останавливаться, даже на миг — настигнут, вон как резво скачут их кони! Бежать, бежать, сколько есть моченьки, благо, до знакомого с детства березняка уже рукой подать, там будет легче затеряться, укрыться от погони. Да и река-матушка не выдаст.

Звана вздернула выше изодранный подол рубахи. Из-за кустов ракитника по правую руку выскочил зайчишка, метнулся едва не под ноги. С невольным вскриком Звана бросилась в сторону, да оступилась и чуть не полетела кубарем в густой траве. И тут же грянули громом над головой вражьи голоса — хмельные, довольные.

— Вот она! Попалась, не уйдешь!

Трава оплела босые ноги — не встанешь. Звана рванулась что было сил, а на плечи уже упала лыковая петля, и вцепилась чья-то злая рука в косу.

— Ай!

— Ай-то ай, а ты не убегай! — отозвался со смехом кто-то. — Да и куда бежала, дура-девка? Домой, что ли? Так нет его боле, дома — аль не видала?

— Что ты с нею болтаешь, Вихурка? Вяжи давай крепче, а то девка сердитая. С такой станется снова сбежать, только отвернись.

Тот, что смеялся, Вихурка, и еще один спешились и вмиг скрутили Зване руки за спиной. Она вскрикнула, пытаясь вырваться, и ее больно рванули за косу. Оба ватажника наклонились ближе, так, что Звана чуть не задохнулась от смрадного духа хмельного.

— Ты глянь — нос воротит… — сказал Вихурка с тем же глумливым смешком. — Вишь, не по нраву мы ей. Ничего, вот тебе Крив покажет, будешь тогда знать!

Звану потащили к ближайшему коню. Вихурка не выпускал ее косу, то дергая, то наматывая на кулак, а второй с хохотом сунул ей руку за разодранный ворот рубахи.

— Воры! — не своим голосом закричала Звана, тщетно пытаясь вырваться, пока ее мучители надрывали животы со смеху. — Душегубы! Чтоб вам света не взвидеть! Чтоб вас…

— Хватит! — велел третий ватажник — видимо, старший. — Будет еще пора потешиться. Давайте сюда эту ведьму, и поехали, а то и нам достанется. Леший знает, догнали прочих девок или нет.

Одной рукой он подхватил Звану за косу и забросил перед собой поперек седла. Она попыталась было дернуться, но тут же больно получила по шее. Конь прянул с места, рассекая грудью густые травы, еще двое последовали за ним.

Веревки впились в кожу чуть ли не до костей. Голова вмиг закружилась, зазвенело-загудело в ушах. Борясь с дурнотой, Звана подпрыгивала на спине коня, и вскоре все тело ее заныло от боли. Репейники, полевица и пырей кое-где поднимались так высоко, что били ее по лицу и голым плечам. Порой всадник подгонял коня кожаной плетью, и удары заодно приходились по ногам Званы. Тогда она сжимала крепче зубы, чтоб не расплакаться, и всей душой молила добрых пращуров, чтобы Ярка, Улыба да Репка с Олавой спаслись.

Еще вчера они жили мирно и счастливо на берегу реки-кормилицы Перетни. В реке обильно водилась рыба, да и лес поблизости спокон веку баловал добрых своих соседей, которые не валили деревья попусту, не распугивали лесную живность да дружили с батюшкой-лешим, не забывая подносить ему угощение. Так продолжалось много лет — даже прадед Званы не помнил иных времен. Да все переменилось, едва на заставе в устье Перетни поселился воевода Благиня.

Польстили, ох, польстили ему отец с матерью таким имечком: ни благости, ни даже обычной совести человеческой за ним отродясь не водилось. Не защитником он был, а грабителем — знай себе взимал с поселений по берегам Перетни дань припасами, пушниной да медом, якобы в уплату за свою защиту. Раз-другой заикнулся Благиня и о рабах — приглядных парнишках да девках, но вмиг понял, что не на тех напал. А потом решился взять силой то, что не давали подобру.

С пленными посланцам Благини не повезло: мужи и молодые парни полегли в бою, но не дались живыми. Бабы с детьми и девки попытались бежать, да нагнали…

Об этом Звана не могла вспоминать. Стоило лишь подумать, и уши закладывало от визга малых детей, которых ватажники рубили секирами, да от бабьих воплей. Иных тоже убили — какая же мать не кинется на защиту своего дитяти? Так погибла и мать Званы, меньшой брат и обе сестренки. А потом налетчики дорвались до девок.

Замучили бы всех, да старший их, Крив, запретил — мол, и Благине охота будет свежинкой побаловаться. Уцелевших девок взяли на веревку, будто рабынь в далеких хазарских землях, и повели прочь. В числе их оказалась и Звана. А ночью, едва Кривовы ватажники напились да захрапели, она подбила нескольких подруг бежать.

Веревки перетерли гвоздем — Звана загодя спрятала его в косе. Прочие пленницы спали, да их не стали будить — больно уж измучились, не одолели бы ночной дороги. Промеж себя девки порешили бежать врозь к соседям, что жили дальше по Перетне, близ излучины, и просить подмоги. Да вон как вышло…

— Одну всего настигли! — взревел Крив, завидев своих ватажников. — Ах вы, заморыши, пиявкины дети! Пятерых девок не смогли словить!

— Зато какую словили, Крив! — Старший стащил Звану с седла, сгреб за косу, заставляя поднять голову. — Самая пригожая из всех, я эту рыжую сразу приметил! Сдобненькая, как пирожок свежий, уж мы проверяли!

Ватажники дружно загоготали. Черные, будто кованые, пальцы Крива впились Зване в подбородок, вздернули голову.

— Ну что? — рыкнул он сердитым псом. — Куда прочие убежали?

Отвернуться Звана не смогла, лишь отвела взор. В глазах Крива отражались отсветы громадного костра, что пылал поблизости, и казалось, что они разгораются злобой, точно угли — жаром.

— Чего молчишь, отвечай!

Тяжелая ладонь с размаху опустилась на лицо. Держащие Звану ватажники разжали пальцы, и она повалилась наземь, неловко из-за связанных рук. Крив тотчас схватил ее за косу, закрутил вокруг шеи.

— Говори, проклятая!

Поодаль кто-то тихо заплакал — видно, проснулись прочие пленницы. Ватажники уже не смеялись: кто бранился, кто скрежетал зубами, кто щелкал плетью. Полузадушенная Звана слабо хрипела, моля светлых богов лишь об одном — чтоб убили сразу, не мучили. Тут вперед шагнули двое.

— Постой, Крив. — Судя по голосу, это сказал Вихурка. — Коли хочешь убить девку, так отдай ее нам сперва. Уж ей мало не покажется…

Прочие ватажники с хохотом поддержали. Крив выпустил косу Званы, оплеухой вновь свалил ее на землю. Звана тихо всхлипнула, глотая слезы пополам с кровью. Быть может, слезы ее, или молчание, или все вместе, и раззадорили мучителей.

— Не покажется, — медленно кивнул Крив, глядя налитыми кровью глазами на Звану. — Пускай девка потешит нас да попляшет. Вон там, в огне! А ну-ка, берите плети да загоняйте ее в костер!

Крик Званы утонул в дружном смехе. Разом несколько рук подхватили ее, поставили на ноги. Чей-то нож рассек веревки на локтях и заодно рубаху. Кое-как Звана попыталась подхватить ее, да плечи и шею тотчас обожгло плетьми. Ватажники сорвали с нее рубаху и с гиканьем, точно на охоте, погнали в огонь.

* * *

— Бабушка, а кто в огне живет?

Бабка Гроза была сурова — лишний раз не подойди. Да внучку, тогда единственную, прочие-то дети внучков подарили, украдкой баловала. Вот и сейчас, стоило четырехлетней Званке подойти, бабка ласково кивнула ей, велев сесть рядом, и неспешно ответила под мерное жужжание веретена:

— Так Огонь и живет, дитятко. Огонь Сварожич, будто не знаешь. Да на что тебе?

— Поглядеть любопытно, — сказала Званка, по привычке теребя рыжую косичку. — Или хоть услышать. Домового за печью я слышала, и банника в бане тоже, и даже лешего. Бабушка, а как Сварожича увидать?

— Ишь чего удумала! — Бабка будто рассердилась, веретено завертелось шибче. — Еще полезешь сдуру в печь, всю избу спалишь!

— Я не полезу, бабушка, я только погляжу! Попрошу, чтобы показался, или угощу, как батюшку домового угощала…

— И думать забудь, Званка! Не то гляди, матери скажу — вдоволь хворостины отведаешь!

Со вздохом Званка слезла с высокой лавки, спугнув серого котенка, который вертелся у бабкиных ног и все норовил поймать проворное веретено. Больше она об этом не говорила никому. Да по-прежнему манило ее рыжее, как собственная коса, пламя, и однажды, улучив миг, когда мать с бабкой отвлеклись, Званка забралась к самому устью печи.

— Сварожич! А Сварожич! — тихо позвала она. — Покажись, сделай милость!

Пламя неспешно дрожало, поедая недавно подброшенные крепкие поленья. Званка не сводила с него глаз.

— Покажись, батюшка! Хочешь, пирожком тебя угощу, вкусным, вот! Или бусы тебе подарю, синенькие, мои любимые! А хочешь… хочешь — замуж за тебя пойду! Только покажись!

Званка уже не ждала ответа. Сладкий пирожок исчез в огне, вспыхнув ярко. Невольно Званка прикрыла глаза рукой — и тут из пламени вырвалось что-то, не то нить, не то лента, и обвило ее запястье.

— Ой!

С визгом Званка отдернулась. Огненная лента вмиг пропала, будто и не было ее вовсе. В сенях послышались шаги матери, и Званка бросилась прочь от печи — не то как бы вправду хворостины не отведать. Лишь потом, забравшись под лавку, она вспоминала, терла руку, где остался бледно-алый след от огненного пожатия, вроде зарукавья, и думала: помстилось или нет?

Наутро след пропал, и мать с бабкой ничего не заметили. «Значит, все-таки помстилось», — сказала себе Званка, хоть и горько было признать это. А снова звать Огня Сварожича она не решилась.

* * *

Тугие плети ватажников носились повсюду, больно обжигали то спину, то бок, то ноги. Коса расплелась, волосы прилипли к потному телу, а плети порой путались в них и больно дергали. Позабыв о стыде, Звана металась среди хохочущих теней, рвалась, прыгала, спотыкалась, отчего они веселились еще пуще. А костер, куда ее гнали, полыхал все ближе, пока чей-то крепкий удар не бросил ее в самое сердце пламени.

С криком Звана зажмурилась, закрыла лицо руками — и не увидела, лишь почуяла запоздало, что пламя, минуя ее, полыхнуло во все стороны. Глумливый хохот сменился воплями боли и ужаса. Не зная, что и помыслить, Звана отняла от лица ладони.

Она стояла в середине пламени, которое окутывало ее, но не опаляло. Кругом метались и корчились объятые огнем ватажники, исходя криками, бранью и проклятьями. Где-то вдали слышался женский визг, постепенно затихая. Прежде чем все смолкло, огненные пряди взвились выше, переплелись и ожили, обретая вид человека — хотя это не мог быть человек.

Плащ его был алым, лицо белело, точно сердцевина пламени. Голова же полыхала так, что Звана показалась самой себе черной. Закутавшись в свои растрепанные волосы, она смотрела на своего избавителя — и наконец поняла, кто перед нею.

— Здрава будь, моя суженая, — пропел неземной голос.

— Сварожич… — прошептала Звана, будто вновь сделалась девчонкой-несмышленышем, посулившей когда-то свою руку самому Огню.

Теплый, будто нагретый на солнце, алый плащ окутал плечи Званы. Стан обвили крепкие руки, обжигающе ласковые. Пылающие глаза приблизились, и Звана глядела в них и не могла наглядеться вдоволь.