Солнце в ладонях (гет)

Аид не мог часто покидать подземный мир: погибшие души требовали суда, чудовища жаждали крови, подчиненные плели интриги за спиной, и он должен был держать удар, представать перед всеми непоколебимым, бесстрастным, непререкаемым авторитетом. Его звали безжалостным — он поддерживал репутацию.

Но все менялось, когда Аид все же вырывался из темной круговерти дел и под шлемом-невидимкой, незамеченный другими богами, ступал на остров Ээя. Здесь жила дочь Гелиоса, солнцеликая Цирцея, ненавистница мужчин.

Аид впервые с ней познакомился, когда вместо душ людей в его царство попали свиные, вызвав путаницу в документах и непрекращающуюся тупую боль в виске. Тогда владыка мертвых очень хотел убить наглую богиньку, посмевшую внести смуту в давно отработанный процесс, но гораздо больше им владело желание узнать, как ей это удалось.

Цирцея стояла перед Аидом в легком домашнем хитоне, не готовая к внезапному визиту бога, тонкая, напряжённо выпрямившаяся. В оранжевых глазах плавился настороженный страх, а за страхом — тщательно спрятанный вызов: она в своём праве, не оспоришь. Каштановые волосы, собранные в строгую причёску, вспыхивали на солнце жидким золотом, а речь, мелодичная, спокойная, тянулась сладким медом, смиряя остатки гнева. Да не так уж Аид и злился на самом деле. Скорее, недоумевал.

А потом смеялся от оригинального способа избавиться от неугодных: надо же, зелье, обращающее в свиней! Додумалась же, создала рецепт, да такой, что систему подземного мира обманул. Аид выразил восхищение, Цирцея смущенно вспыхнула. Ее искренняя улыбка озарила лицо, а воздух словно потеплел — и Аиду, вечно мерзнувшему в царстве мертвых, стало очень хорошо и уютно. Так, что он попросился осмотреть остров.

Цирцея рассказывала о своих экспериментах, показывала чудовищ, обликом не уступающих подземным, но ласковых, ручных. Огромные, в половину человеческого роста, мохнатые пауки брали с ладони сырое мясо, гигантские кошки, плюющиеся ядом, мурлыкали, выпрашивая поглаживание или угощения, и почти сбивали с ног, когда терлись — и это его-то, немаленького бога! Хрупкая, несмотря на высокий рост, Цирцея каждый раз отступала на шаг, чтобы сохранить равновесие, но ни в чем не ограничивала любимиц, и от нее волнами расходилось солнечное тепло, в лучах которого отогревался и Аид.

— Ты такая, — он поймал ее в объятия, уткнулся носом в макушку, вдохнул запах нагретой травы, дыма от очага и замер, не договорив.

— Горячая? — обреченно-едко подсказала Цирцея.

— Солнечная. И мягкая, — Аид поцеловал ее невесомо, аккуратно, чтобы не спугнуть, хотя больше всего хотел призвать колесницу и утащить нечаянно найденное сокровище себе, чтобы никто больше не то чтобы касаться — смотреть не смел. Но понимал: не простит, не примет, задохнется под землей, слишком упрямая, слишком сломанная жизнью, чтобы подчиниться и забыть прошлое, свой остров, подопечных нимф и ласковых монстров. — Позволишь, я буду заходить иногда?

— Конечно, как вам будет угодно, — не то чтобы одному из сильнейших богов можно было отказать, но Аид надеется, что ее голос прозвучал не так холодно, как простая формальность.

Он приходил — и Цирцея теплела с каждым визитом. Говорила, смеясь, о проделках названых дочерей, о том, как кошки сгрызли сандалии, о тысячи мелочей из жизни острова — жизни, наполненной запахами, звуками, цветом — всем тем, чего не хватало в сером и тихом мире Аида. Он любовался раскрасневшимися щеками, тонкими пальцами, часто запачканными травой или мукой, лучащимися глазами, угловатой, резкой, но женственной фигурой — и желал припасть к коралловым губам, пить с них хоть мед, хоть смертельный яд. Все, чем бы Цирцея ни решила его одарить. А она готовила ужины, позволяла себя обнимать — а в глубине глаз пряталась печаль. Цирцея не любила вспоминать прошлое, но оно читалось в нервных жестах, в попытках отстраниться, в презрении к мужчинам — и в том, как медленно и робко расцветало её доверие. Как не сразу она начала отвечать на объятия, как не сразу поверила, что Аиду нужно тепло, а не просто тело.

— Ты мое солнце, — сказал Аид однажды.

Цирцея бросила быстрый взгляд вверх, на колесницу отца.

— Нет, не он, а именно ты, — рассмеялся Аид. — Ты не греешь всех подряд. И я бы хотел, чтобы так продолжалось и впредь.

— А как же трудности из-за душ свиней?

— Справлюсь, — пообещал Аид, взял горячую ладонь в руку и поднес к прохладным губам. — Ты станешь моей женой, Цирцея?

— Женой? — ее глаза удивленно расширились. Конечно, верховные боги заводят любовниц, а не женятся — а Аид и вовсе вечный холостяк. Но, возможно, солнце способно растопить даже подземный лед?

— Женой, — твердо кивнул он. — Единственной, любимой и желанной. Я не смогу забрать тебя к себе — ты зачахнешь там. Но буду приходить так часто, как только смогу, и дарить тебе все тепло, которое во мне осталось.

— Знаешь, ни за что себе не прощу, если отниму у тебя последнее, — её чистый и звонкий смех казался прекраснее любой музыки. — Лучше подари мне свой холод, а тепло подарю тебе я, — Цирцея сжала ладонь Аида.

И больше он никогда не замерзал.