Гарри Поттер и кошмары будущего прошлого (гет)

Гарри Поттер, тридцати лет от роду, последний выживший член Ордена Феникса, часто заморгал, пытаясь вернуть зрение. В ушах всё ещё звенело после взрыва, а полуслепота делала его почти беспомощным. Он торопливо смахнул слёзы, не обращая внимания на обломки, сыпавшиеся вокруг.

Я должен это увидеть, подумал он. Я слишком долго шёл к этому… я обязан. Он прищурился, прикрывая лицо дрожащей рукой.

Куски плоти, капли крови, обломки камня обрушивались вниз, но в конце концов этот жуткий дождь иссяк. Перед ним зиял дымящийся кратер почти в двадцать футов шириной. Дыхание Гарри болезненно перехватило. Неужели… всё?

Он снова заморгал, заметив искорёженный, наполовину расплавленный кусок стали, застрявший в краю воронки. Меч Гриффиндора перестал существовать, завершив своё предназначение — окончательно положив конец роду Салазара Слизерина. Гарри скорбно ощутил исчезающую, смутную связь с клинком.

Наверное, то немногое, что Годрик оставил в этом мече, теперь свободно, подумал он. Он выполнил свою задачу и может отправиться дальше — к новому великому приключению, как любил говорить Албус.

— Полагаю, теперь моя очередь, — вслух произнёс Гарри.

В последний раз оглянувшись на своё последнее поле боя, он аппарировал.

Он появился в разрушенном Большом зале. Вода с пробитого потолка капала на потрескавшиеся каменные плиты, отбивая тихий, монотонный ритм. Казалось, здесь теперь всегда шёл дождь, и Гарри задумался, не стало ли это последствием битвы, разыгравшейся в этих стенах много лет назад. Если небеса хотели оплакать случившееся, кто он такой, чтобы спорить?

И всё же мерное капанье воды действовало странно успокаивающе. Любая малейшая отрада была желанна. Ярость ушла, выгорела в апокалиптическом пламени, положившем конец войне, и теперь Гарри чувствовал лишь пустоту и холод… словно в сгоревшем доме, когда огонь давно погас. Как в доме номер двенадцать на площади Гриммо.

Измождённый мужчина в изорванной, пропитанной кровью мантии опустился на колени на мокрый каменный пол. Воспоминания о счастливых днях, проведённых здесь, захлестнули его, и он горько разрыдался, пока тьма не поглотила его сознание.

Гарри очнулся от холода. Он дрожал и с трудом поднялся на ноги, растирая пальцы, пытаясь вернуть им чувствительность.

Глупо, подумал он, когда старые шрамы и плохо сросшиеся переломы начали болезненно пульсировать в такт сердцу. Мне уже давно не двадцать. Если меня сейчас застанут врасплох…

Он резко оборвал мысль. Война окончена. Он наконец убил этого ублюдка. Если бы у Тома оставались Пожиратели смерти, он привёл бы их с собой, надеясь на последнее преимущество. А даже если кто-то и сбежал, Гарри помнил слова Гермионы о её исследованиях Тёмной метки — искажённого древнего Протеевого заклинания. С окончательной смертью носителя Главной метки все остальные, кто носил её знак, должны были погибнуть. Гарри был уверен: Пожирателям об этом «сюрпризе» не сообщили.

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Всё кончено. Он может наконец расслабиться.

Гарри поднял взгляд, сквозь разрушенные каменные своды, на клубящиеся грозовые тучи. Война завершилась, но цена оказалась непомерной. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

Слишком многие…

Обломки вокруг него начали шевелиться — мелкие камни осыпались вниз, беспорядочные груды, оставшиеся после расчистки, оседали. Министерство едва сумело организовать отправку авроров за телами погибших; о восстановлении не успели даже заговорить — вскоре не стало и самого Министерства.

Гарри сглотнул, безжалостно подавляя поднимающуюся магию. Где-то в глубине души ему хотелось отпустить её, позволить ярости вырваться и обрушить остатки стен себе на голову.

Мне нужно сообщить Албусу, подумал он, отчаянно цепляясь за любую возможность отвлечься.

Дорогу к кабинету директора он помнил наизусть и почти не замечал, как обходил завалы или перепрыгивал через трещины в полу. Добравшись до наполовину расплавленного горгульи, он положил руку на искажённое лицо статуи и прошептал:

— Конец времён.

Чары, которые он восстановил на статуе, заставили её с ворчанием отъехать в сторону. Гарри медленно поднялся по лестнице.

Кабинет директора по-прежнему напоминал зону бедствия. Каменные стены были покрыты копотью, а мебель превратилась в пепел. Гарри вспомнил, как Гермиона болезненно поморщилась, увидев, что бесценные тома уничтожены. Тогда они все были словно онемевшими… но именно такие вещи Рон и Гарри когда-то поддразнивали её ещё с первого курса.

Это воспоминание вновь всколыхнуло всё остальное, и к горлу подступила желчь.

— Гарри?

Голос директора вырвал его из мыслей. Гарри благодарно кивнул.

— Я вернулся, Албус.

Лицо на портрете улыбнулось, но брови были нахмурены, а глаза давно уже не искрились. Угол, где висел портрет Дамблдора, оказался единственным, пощажённым пламенем. Том Реддл наложил щит, защищая магический портрет, когда приходил сюда тринадцать лет назад. Он хотел поговорить с последним осколком своего бывшего учителя — похвастаться тем, что они так и не обнаружили крестраж, спрятанный в Распределяющей шляпе, фрагмент души, укрытый магическим разумом, созданным Годриком Гриффиндором.

— Твой план увенчался успехом?

Гарри медленно кивнул, борясь с воспоминаниями.

Когда сработало безмолвное сигнальное заклятие, наложенное на чашу Хельги Хаффлпафф, Волан-де-Морт поспешно проверил тайники с остальными частями своей души. Обнаружив, что большинство из них исчезло, он собрал силы и штурмовал Хогвартс, чтобы вернуть фрагмент, спрятанный в кабинете директора. Пока Гарри, Рон и Гермиона тайно искали в Литтл-Хэнглтоне, школа была разграблена и сожжена. Их первым предупреждением стал финал — восторг и облегчение Волан-де-Морта прорвались сквозь окклюментивные щиты Гарри, словно их не существовало… и к тому моменту было уже слишком поздно.

Выживших после Хогвартской резни оказалось так мало, что большую часть событий пришлось восстанавливать по расположению тел и редким рассказам призраков. Невилл Лонгботтом, принявший руководство АД, когда Гарри и его друзья покинули школу, вывел учеников во двор, чтобы помочь преподавателям в обороне. Судя по числу павших Пожирателей смерти, они держались достойно. Но затем вмешался сам Волан-де-Морт, обрушив внешние стены чудовищно мощными взрывными заклинаниями, и сопротивление рухнуло.

Когда Гарри пришёл в себя и они втроём аппарировали в Хогсмид, всё было кончено. Он смутно помнил их отчаянный бег к дымящемуся замку. Жители деревни уже рылись в развалинах, надеясь найти выживших.

Луну они нашли рядом с Невиллом, в самом центре двора. Их глаза были широко раскрыты и остекленевшие — безошибочный признак Авады Кедавры. Среди тел в чёрных мантиях перед ними Гарри увидел знакомое лицо. Он остановился, глядя на Беллатрису Лестрейндж: маска была сорвана, а большая часть грудной клетки превращена в кровавое месиво. Гарри надеялся, что Невилл успел понять перед смертью, что именно он покончил с женщиной, изуродовавшей рассудок его родителей.

Гарри задержался там, не желая уходить. Было ещё одно тело, которое он боялся увидеть. Пока он его не находил, пока не знал наверняка, оставалась надежда.

Придушенный крик Рона превратил кровь Гарри в лёд. Но он не мог оставить друга одного.

Рон стоял на коленях в углу двора, Гермиона рядом с ним, вцепившись в его плечи. Гарри чувствовал, как ноги сами несут его вперёд, и запомнил каждую секунду этого пути на долгие тринадцать лет. Он смотрел только себе под ноги. Пока не поднимет взгляд — пока не признает — есть шанс… надежда…

Он остановился рядом с Роном и поднял глаза.

Джиневра Молли Уизли лежала на земле, раскинув руки. Гарри смотрел на её лицо, не видя изорванной мантии, кровавых ран, признаков того, что смерть была долгой и мучительной. Лицо было бледным, россыпь веснушек ярко выделялась в угасающем свете… но сейчас она выглядела почти умиротворённой, словно просто спала.

Он видел её спящей всего несколько раз. После того как они начали встречаться на шестом курсе, она однажды задремала, положив голову ему на колени в общей гостиной. Морщинка между бровями разгладилась, губы расслабились. Гарри тогда смотрел на неё часами, забыв про учебник, пока она не пошевелилась и не проснулась, смущённая.

Он смотрел на лицо девушки, которую любил, зная, что она больше никогда не проснётся.

Ни один принц не мог поцелуем отнять её у смерти.

Следующим отчётливым воспоминанием стало то, как он сидит на кровати в «Норе», уставившись на кончик своей палочки, прекрасно осознавая, что двух слов было бы достаточно, чтобы всё это прекратилось. Мысль о том, с каким отвращением посмотрела бы на него Джинни, если бы он позволил Тому победить, помогла ему опустить палочку и лечь спать.

— Гарри? — тихо произнёс Дамблдор.

Гарри вздрогнул, вырываясь из воспоминаний. Он вовсе не удивился, обнаружив, что плачет. За последний год это случалось с ним всё чаще — с тех пор как он начал странствовать в одиночку. Он не хотел тревожить Гермиону, а Рону это было неловко, хотя в конце концов тот понял. Гарри глубоко вдохнул, стараясь выровнять голос.

— Вы были правы. Кто-то из американцев снабжал его информацией. План сработал.

После краха английского Министерства магии — как, впрочем, и большинства европейских магических ведомств — Американский департамент магических дел направил в Европу несколько дивизий боевых магов в составе экспедиционного корпуса. Их командиру было приказано сделать всё необходимое, чтобы «локализовать ситуацию» и удержать Тёмного лорда по эту сторону Атлантики.

Поначалу неопытные войска не могли тягаться с закалёнными в боях остатками Пожирателей смерти. Однако они быстро учились и вскоре сумели освободить крупные города — пусть и ценой тяжёлых потерь. Косой переулок остался дымящимися руинами к тому моменту, когда пал последний Пожиратель смерти.

Единственным, с чем хорошо оснащённые янки справиться не смогли, был сам Волан-де-Морт. Боевые заклятия военного уровня, которые должны были обратить его в обугленную плоть, либо не достигали цели, либо почти не причиняли вреда. По мере того как число жертв росло, Гарри с неохотой вышел на связь с американским генералом Александром Хастингсом и изложил запутанную историю своей роли в войне и пророчества.

Американцы оказались полезны, и помощь, которую они принесли его соотечественникам — и волшебникам, и маглам, — была желанной, пусть и пришла слишком поздно для большинства тех, кто был дорог Гарри. К несчастью, по мере того как он продолжал использовать проклятую связь, оставленную шрамом, чтобы выследить Волан-де-Морта, его добыча становилась всё более неуловимой.

Их поединки в окклюменции и легилименции происходили почти каждую ночь и почти всегда заканчивались ничьей. Гарри удавалось уловить лишь смутные образы окружения Волан-де-Морта, но иногда этого было достаточно, чтобы сделать предположение о его местонахождении. Безумный маг продолжал наносить удары, казалось бы, наугад, но неизменно исчезал прежде, чем Гарри успевал добраться до него.

После очередного налёта на одно из убежищ Волан-де-Морта, которое, по всем признакам, было покинуто всего за несколько минут до их прибытия, Гарри и Албус начали подозревать утечку информации среди американцев.

Ловушка была грубой, но действенной.

Гарри, весь в крови и крича от боли, аппарировал прямо в американский лагерь. Он бредил, но достаточно громко, рассказывая о том, что был ранен чем-то в подземельях разрушенного Хогвартса. Оставшись наедине с целителем, он безжалостно оглушил его и наложил заклятие изменения памяти. Гарри не знал, кто именно передаёт информацию Волан-де-Морту, и не собирался рисковать.

Остальным в лагере досталась громкая ссора между главным медиком и чрезвычайно упрямым Гарри Поттером. Последний покинул лазарет с массивной повязкой вокруг головы, а сквозь разрывы в грязной мантии проглядывали бинты. Пока медик отчитывал его за черепную травму и истощение магических резервов, Гарри в ответ орал, что выяснил: нечто жизненно важное для окончания войны находится неподалёку от дома его родителей в Годриковой Впадине, и ничто не остановит его теперь.

Затем Гарри аппарировал в точку неподалёку от последнего логова Тома Реддла в графстве Суррей. Игнорируя боль в шраме, он протянул щупальца легилименции в окружающее пространство. Тончайшие нити ментальной энергии уловили мрачный, зловещий разум, таившийся в одном из городских домов. Гарри затаился, наблюдая, как вспыхивает слабое эхо самодовольного превосходства — и тут же полностью исчезает.

Он быстро приблизился к теперь уже пустому зданию. Дверь представляла собой сплошную массу охранных и сигнальных чар. Гарри мрачно усмехнулся, доставая набор отмычек. Он вспомнил, как давно погибшие близнецы научили его вскрывать замки магловским способом.

Распределяющую шляпу он нашёл на столе в подвале. Когда Гарри поднял её, разрыв у полей дрогнул.

— Ты знаешь, что должен сделать, — прошептала она.

Времени разбираться в адски сложных чарах, вплетённых в Шляпу, не было, да и школы, на которой держалось её существование, больше не существовало.

— Прости, — сказал он, вынося Шляпу наружу.

— Не стоит, — ответила она. Губы изогнулись в том, что Гарри мог бы поклясться, было усмешкой. — План был действительно хитроумным. Я всё ещё считаю, что ты бы отлично подошёл Слизерину.

— Возможно, — согласился Гарри, опуская Шляпу на землю и отступая назад, поднимая палочку. — Спасибо, — прошептал он.

И взрывным заклятием уничтожил Шляпу.

Том всё ещё рылся в развалинах дома, где родился Гарри, когда внезапно поднялся антиаппарационный барьер.

— Ах, Поттер, — протянул он, когда перед ним появился грязный маглолюб. — Я уж боялся, что ты расщепился, пытаясь добраться сюда.

Его взгляд скользнул от палочки, сжатой в кулаке Гарри, к массивной повязке на голове молодого волшебника.

— Извини, — прорычал Гарри. — Мне пришлось заскочить в Суррей, поговорить со старым другом.

Его рука резко взметнулась.

— Редукто!

Защитное заклятие Волан-де-Морта было наложено вовремя, но столб белого света, вырвавшийся из палочки Гарри, ослеплял своей мощью. Изогнутая стена голубого сияния дала трещину, и Волан-де-Морт был вынужден отступить на несколько шагов.

— Ты не так ослаб, как я полагал, — прошипел он. — Прекрасно. Я надеялся, что это не будет скучно.

Несмотря на тон, Гарри понял: его враг потрясён уничтожением последнего крестража. Он надавил, заставляя Тёмного лорда пятиться под градом атак.

— Тебе не поможет моя смерть, — сказал Волан-де-Морт, когда они взобрались на холм. — Я уже победил. Я убил всех, кто был тебе дорог, Гарри. Они умерли ради тебя, и ты уже ничего не можешь для них сделать.

Он похлопал по Мечу Гриффиндора на своём поясе. Волан-де-Морт не мог им воспользоваться, но клинок служил трофеем после Хогвартской резни.

Гарри заставил себя ускорить темп атак, даже когда слова разрывали его изнутри. Джинни хотела бы, чтобы он довёл дело до конца — любой ценой. Мысль о ней заставила его сердце болезненно сжаться, как и тринадцать лет назад, и он понял, что должен сделать.

Ему удалось провести режущее заклятие сквозь защиту Тёмного лорда, вырвав значительный кусок плоти с плеча. Волан-де-Морт рухнул на одно колено, а его палочка выпала в траву.

Гарри оттолкнул боль от собственных ран и подумал обо всём, что потерял за эту войну, начиная с родителей. Он подумал о друзьях, о преподавателях. О семье Уизли, ставшей второй семьёй, которую он утратил. О Роне и Гермионе, которые были с ним почти от начала и почти до конца.

Он подумал о Джинни — и плотина рухнула.

Гарри опустил щиты окклюменции и обрушил всё, что чувствовал, по связи, соединявшей его разум с разумом Волан-де-Морта. Трава перед ним озарилась зелёным сиянием, и Гарри знал, что свет исходит из его шрама.

Волан-де-Морт закричал, когда эмоциональный поток смёл его защиту и разорвал его разум. Его чёрная душа съёжилась под напором любви и скорби, а «сила, которой он не знал», причинила ему муку, рядом с которой Круциатус показался бы мягкой лаской. Гарри мельком задумался, не сошёл ли Волан-де-Морт с ума ещё до того, как сумел поднять палочку и наложить взрывное заклятие. Впрочем, это уже не имело значения.

— Гарри? План удался? — спросил Дамблдор.

Гарри тупо моргнул, когда голос старого директора наконец пробился к нему.

— Да… да, удался.

— Значит, всё наконец закончено, — с облегчением произнёс портрет.

— Наверное, — тихо ответил Гарри.

— Я знаю, Гарри, мы понесли тяжёлые утраты. Защита света всегда требует высокой цены, — назидательно сказал Дамблдор.

Когда-то эти слова привели бы Гарри в ярость, но теперь он понимал: так старик справлялся с собственной болью. Чрезмерная торжественность помогала ему удерживать собственных призраков на расстоянии.

Гарри перестал его слушать, наколдовал кресло и тяжело опустился в него, обхватив голову руками, уперев локти в колени.

— Гарри, ты совершил великое дело.

— Не особо, — рассеянно ответил он. Его голос звучал пусто даже для него самого. Всё было кончено. Война закончилась. Жаль только, что праздновать было некому.

— Тебе следует отдохнуть, — предложил директор. — Со временем всё будет выглядеть иначе, когда ты оправишься и сможешь взглянуть на случившееся со стороны.

Гарри медленно покачал головой, но всё же поднялся. Он положил ладонь на стену рядом с портретом — и участок каменной кладки сдвинулся внутрь и в сторону.

Личные покои директора, примыкавшие к кабинету, были надёжно защищены чарами и пострадали куда меньше остальной школы. Профессор Макгонагалл не нашла в себе сил даже притронуться к этой комнате за время своего краткого пребывания в должности временного директора, и огонь не коснулся её стен. Портрет рассказал Гарри и его друзьям, как открыть дверь, когда они впервые обследовали кабинет, пытаясь понять, что уцелело.

Взгляд Гарри скользнул по скрипящим книжным полкам. Частная коллекция запретных книг Дамблдора была пополнена всем, что Гермионе удалось спасти из разрушенной библиотеки. Одна мысль о ней заставила его глаза защипать, и он поспешно отвернулся.

Он быстро снял мантию и принял короткую ванну. К тому времени, как он вышел, руки и ноги дрожали от усталости. Он заснул в ту же секунду, как его голова коснулась подушки.

Гарри Поттер впервые за более чем десять лет спал без сновидений.

За годы непрерывной борьбы у Гарри выработалась привычка: каждую ночь, выполняя упражнения по окклюменции перед сном, он составлял мысленный список дел. Так, проснувшись, он мог сразу приниматься за работу и не думать о снах. Поначалу Гермиона восхищалась его трудолюбием, но позже, кажется, поняла, что он просто отвлекается. По крайней мере, она научилась позволять ему разбираться со своими воспоминаниями самостоятельно, не пытаясь всякий раз заставить его говорить о пережитом. Рон же считал его сумасшедшим — за то, что тот вскакивал с постели и сразу принимался за дело. В их последний совместный год, уже после смерти Гермионы, Рон поступал так же.

Сегодня Гарри проснулся с непривычным ощущением вялости. Он лихорадочно попытался вспомнить свой список дел — и вдруг понял, что списка на сегодня нет.

Всё было сделано.

Завершено.

Вот чёрт.

Он уставился в потолок, заставляя себя не думать о прошлом. Уехать из страны? Европа была в не лучшем состоянии. Америка — возможный вариант, но он понимал, что вряд ли его там оставят в покое. Среди беженцев уже просочилось достаточно слухов, чтобы там знали, кто такой Гарри Поттер. Его могли попытаться запереть или хотя бы отказать во въезде, решив, что такой человек опасен.

Кроме того, лучшие годы своей жизни он провёл в Шотландии, а Хогвартс был самым близким к понятию «дом», что у него имелось. Пусть этот «дом» и превратился в выжженный остов — всего сразу не бывает.

Ход его мыслей прервал урчащий желудок, напомнивший, что он не ел со вчерашнего завтрака.

Вздохнув, Гарри взял палочку с прикроватного столика и наколдовал простой завтрак — чай и тост. Некоторое время можно прожить и на наколдованной пище, если не быть слишком привередливым к питательной ценности. Или вкусу. Со временем воспоминания о том, каким еда была на самом деле, тускнеют, и создаваемые по памяти образцы становятся ещё безвкуснее.

Тост Гарри по вкусу и текстуре удивительно напоминал картон, но желудок перестал урчать.

Когда он встал, Гарри поморщился. За прошлый день он обзавёлся немалым количеством порезов и ссадин, а тело было покрыто тёмно-синими синяками. По тупой боли в груди и наваливающейся усталости он понял, что страдает и от серьёзного магического истощения.

Он подошёл к полкам, наугад вытащил пару книг и вернулся на кровать читать. Разговаривать с Дамблдором ему пока не хотелось.

За последние четыре года учебные привычки Гарри изменились радикально. После гибели Гермионы именно ему пришлось заниматься поиском новых заклятий и способов остановить Волан-де-Морта. Рон был отличным стратегом, но куда менее учёным из них двоих. К тому же смерть его фактической жены сделала Рона ещё менее способным к сосредоточенности, чем его столь же скорбящего друга.

Гарри удавалось держаться лишь потому, что он мысленно обсуждал всё прочитанное со своей кудрявоволосой подругой. Одно лишь воображение того, как она читает им нотацию по поводу очередного абзаца, помогало ему не развалиться. В каком-то смысле это было его личной данью самой умной ведьме, какую он когда-либо знал.

В одну особенно тяжёлую ночь в заброшенной гостинице Рон с яростью потребовал объяснить, почему Гарри улыбается, читая старую книгу, добытую ими в развалинах «Флориш и Блоттс». Гарри поднял глаза на разъярённого друга и неожиданно для себя рассказал ему о своих мысленных разговорах. Рон долго смотрел на него, затем сказал:

— Ты свихнулся, — и отошёл от камина.

Гарри последовал за ним в темноту. Он едва различал массивную фигуру друга в слабом свете, и, положив руку ему на плечо, почувствовал, как оно дрожит. Гарри развернул его — и увидел, как по лицу Рона текут слёзы. Гарри обнял его, пока друг плакал впервые с тех пор, как была сожжена «Нора».

Гарри судорожно вдохнул и вытер лицо. Он никак не мог перестать плакать и чувствовал, что разваливается на части при каждом повороте. Ему нужно было взять себя в руки, если он собирался пережить это.

Тихий голосок где-то на задворках сознания спросил: а хочет ли он вообще это пережить?

Гарри на мгновение задумался, не сохранилось ли в нём эхо Волан-де-Морта через их связь, или же он слышит ту часть себя, которая хотела умереть после того, как они нашли тело Джинни.

Он стиснул зубы и открыл самую толстую из книг, которые взял с полки:

«Очерки по продвинутой теоретической тауматургии, том MCXII».

И вскоре в его голове зазвучал голос Гермионы, объясняющий, как взаимодействие точно рассчитанных заклятий воодушевления, успокоения и дезориентации может использоваться для лечения некоторых видов психических расстройств.

На второй день постельного режима и чтения его осенило. Что-то в последней статье зацепило Гарри. Он вернулся к ней и перечитал ещё раз, пытаясь понять, почему она так привлекла его внимание. На первый взгляд это было чисто теоретическое упражнение по теории временной трансляции, и как примечания автора, так и аннотация ясно указывали, что работа опубликована исключительно в качестве арифмантического эксперимента и доказательства теоремы. Гарри вновь и вновь перечитывал уравнения, стараясь не только представить себе голос Гермионы, но и хоть на миг дотянуться до её гениальности.

Формулы описывали создание уравновешенных пространственных напряжений, необходимых для формирования временного сдвига. Фокус динамического интерфейса представлял собой искривлённое поле, параметры которого зависели от величины задействованных сил. Любой объект, проходящий через это поле, подвергался бы временной трансляции, масштаб которой также менялся бы в зависимости от изменения взаимодействующих факторов.

Причина, по которой этот расчёт оставался исключительно теоретическим, заключалась в требованиях к энергии. Релятивистская масса является функцией массы и квадрата скорости. Энергия, необходимая для временного сдвига, являлась функцией пройденного времени и массы, возведённой в бесконечную степень — по сути, в бесконечность минус единица. Любой объект, обладающий реальной массой и взаимодействующий с полем — даже молекула воздуха, — мгновенно поглощал бы всю энергию и приводил бы к коллапсу поля.

Когда Гарри убедился, что в целом понимает теорию, он задался вопросом, зачем вообще счёл её полезной. Да, если бы можно было вернуться назад во времени — или хотя бы передать предупреждение, — стольких бед удалось бы избежать. Но даже простой кусок пергамента с сообщением для Дамблдора оказался бы слишком массивным. В статье прямо говорилось, что через поле невозможно ни видеть, ни использовать какие-либо формы наблюдения, скраинга или прорицания. Связь была невозможна.

Как вообще можно передать информацию без массы и без использования магии? Чёрт возьми, сколько вообще существует вещей без массы? Гарри обрушил эти вопросы на свою «внутреннюю Гермиону». Он каким-то образом знал, что это невероятно важно. Что-то в этой статье захватило его внимание и заставило почувствовать то, чего он не ощущал уже очень давно.

Надежду.

На рассвете третьего дня Гарри решил покинуть своё убежище. Ему нужна была еда, не созданная палочкой, и разговор с его бывшим наставником.

— Гарри, это действительно любопытно, и мне приятно видеть, что ты находишь полезные способы занять себя, — сказал Дамблдор, нахмурившись с портрета, после того как Гарри вслух прочёл статью. — Однако я не понимаю, почему ты так воодушевлён этим трудом.

Гарри поднялся со своего наколдованного кресла и начал расхаживать по комнате, обдумывая ответ. Эту привычку он приобрёл ещё в те времена, когда готовился к экзаменам в гостиной Гриффиндора. Мысль об этом заставила его сжать живот — вся башня Гриффиндора была взорвана и обрушена во время разгрома Хогвартса.

— Я понимаю, что требования к энергии делают любое практическое применение невозможным. Но что, если попытаться перенести нечто, не имеющее массы?

— Судя по статье, они установили, что заклинания также не могут пересечь барьер, не разрушившись, — ответил директор.

Гарри даже не нужно было поднимать голову, чтобы знать: голубые глаза за полумесяцами очков снова начали поблёскивать. У портрета его наставника давно не было возможности заняться магической теорией, и Гарри ясно чувствовал, что это доставляет профессору искреннее удовольствие.

— Верно, — сказал Гарри, глядя вверх. — Но что насчёт воспоминаний? Духов… душ?

Дамблдор задумчиво поправил очки.

— Боюсь, что даже заклинание астральной проекции всё равно несло бы достаточно магической энергии, чтобы нарушить поле.

— А если… — голос Гарри оборвался. — А если магия, которая отделяет дух от тела, делает это как побочный эффект? Если дух… движется сам по себе…

Дамблдор нахмурился.

— Гарри, мне неизвестно заклинание, способное извлечь дух из тела. Разве что ты… — его глаза расширились. — Мой дорогой мальчик, ты же не предлагаешь…

Гарри был погружён в собственные размышления, глядя в пустоту.

— Искривить поле вокруг моего тела, а затем применить Аваду Кедавру. Если дух покинет тело, он, возможно, войдёт во взаимодействие с полем… а дальше?

— Гарри, ты не можешь всерьёз…

— Альбус! — голос Гарри хлестнул, словно кнут. — Если мой дух внезапно появится в то время, когда моё тело ещё живо, что произойдёт?

— Гарри, это не…

— Альбус, я исполнил твоё пророчество. Если тебе хоть когда-нибудь было дело до меня — не до чёртова Мальчика-Который-Выжил, а до меня, Гарри Джеймса Поттера, — ответь на чёртов вопрос! — прорычал он.

Между ними повисла тишина, бездонная, как пропасть.

Портрет директора опустил взгляд.

— Теоретически, применим Принцип Сопряжения Йохансена, и дух будет вновь поглощён телом — примерно так же, как у маглов, переживших клиническую смерть и описывающих выход из тела. Именно оттуда Карл и почерпнул свою идею, знаешь ли. Это чрезвычайно любопытная история о том, как он пришёл к…

— Спасибо, Альбус, — улыбнулся Гарри.

Отвлечь его было не так-то просто.

— Гарри, — тихо сказал портрет. — То, что ты предлагаешь, невероятно безрассудно. Ты собираешься убить себя, надеясь, что твой дух физически пройдёт через поле, надеясь, что временное поле поведёт себя так, как ты предполагаешь, и перенесёт тебя в прошлое, и надеясь, что твой дух притянется к телу. Это не план, Гарри. Это догадки и благие намерения.

— Возможно. Но ты трижды сказал «надеясь». А у меня давно не было надежды, — устало ответил он.

— Гарри, — впервые за всё время голос Дамблдора зазвучал раздражённо. — Ты победил. Волан-де-Морт мёртв. У тебя впереди вся жизнь — чтобы жить, а не выбрасывать её…

Гарри сорвался:

— Вся жизнь, говоришь? А что, чёрт возьми, у меня впереди?! Все, кого я когда-либо любил, все, кто мне был дорог, мертвы! Все места, которые имели для меня значение, лежат в руинах! У меня не осталось ни единой причины продолжать!

— Гарри, — ответил Дамблдор, вновь овладев собой. — Многие отдали свои жизни, защищая тебя, чтобы ты выжил. Отбросить всё это сейчас — значит обесценить их жертву.

— Они сделали это не ради меня, — холодно возразил Гарри. — По крайней мере, большинство из них. Они умирали ради Мальчика-Который-Выжил, ради оружия, предназначенного уничтожить Волан-де-Морта. И если ты помнишь, я никого не просил умирать за меня — даже твой драгоценный Орден Феникса.

Дамблдор вздохнул, зажав переносицу большим и указательным пальцами.

— Прости, Гарри. Я не хотел поднимать этот вопрос в такой форме. Мне небезразлична твоя судьба, и я не хочу, чтобы ты выбросил свою жизнь. Со временем боль утихнет. Это урок, который я усвоил очень давно.

Гарри снова опустился в кресло. Спорить с портретом директора было почти так же изматывающе, как и с ним при жизни.

— Боюсь, у меня нет столько времени, — медленно сказал он, закрыв лицо руками. — После того, что случилось здесь, я был очень близок к тому, чтобы покончить с собой. Каждый год мне приходилось отговаривать себя — по нескольку раз, и с каждым разом это становилось всё труднее. Остановить Тома было целью, за которую я держался. А теперь у меня ничего не осталось.

Он снова поднял взгляд. Альбус замер, словно магловский портрет.

— Тогда я хотя бы могу сделать так, чтобы это, возможно, имело смысл.

— Гарри, — тихо сказал Дамблдор, — я никогда не сожалел о собственной смерти так сильно, как сегодня. Ты слишком одинок, и я ничем не могу помочь.

Гарри глубоко вдохнул, заставляя себя сохранить самообладание.

— Ты можешь помочь мне с этим.

— Хорошо, — ответил Дамблдор после паузы. — Но следует учитывать и то, как твои действия повлияют на причинно-следственные связи.

— Я об этом думал, — сказал Гарри, выпрямляясь. Самая тяжёлая часть разговора, казалось, осталась позади. — Либо моё возвращение изменит эту реальность — надеюсь, к лучшему, — либо создаст альтернативную. Или же, если верна Парадигма Хобсона, моё путешествие приведёт меня в иную реальность, где время продвинулось не так далеко. Что угодно, — с нажимом добавил он, — лучше, чем жить здесь.

— Если твой дух соединится с твоим прошлым «я», ты фактически уничтожишь либо своё нынешнее сознание, либо сознание более юного себя. Разве это не равносильно убийству самого себя в прошлом?

Гарри некоторое время молчал, размышляя.

— Если бы я знал, что, пожертвовав своим существованием, смогу спасти их, я бы сделал это не задумываясь. Я сделал бы это и в юности. Я не так уж сильно изменился, Альбус, — добавил он с едва заметной улыбкой.

Но директор ещё не закончил.

— Ты понимаешь, что тем самым фактически воскресишь Тома Реддла?

— Если так, — признал Гарри, — это малая цена за жизни всех, кто погиб в этой войне. Сразиться с ним снова — пустяк, если у меня будет шанс сделать всё лучше на этот раз.

— Сделать лучше, Гарри?

— Я собираюсь жульничать, как Драко Малфой на экзамене по зельям, — мрачно усмехнулся он.

После того как его магические силы были восстановлены, Гарри аппарировал в лагерь Американского экспедиционного корпуса. Сразу после прибытия американцев Гарри и Рон вышли на контакт с боевыми магами и заключили с ними негласный союз. За два года генерал Гастингс, увидев, на что способен этот измождённый юноша, без труда стал воспринимать Гарри как равного союзника.

На закрытой встрече с седовласым генералом Гарри изложил свои подозрения относительно некоторых побегов Волан-де-Морта и извинился за обман с целителем. Поначалу Гастингс был раздражён, но его раздражение сменилось мрачным пониманием, когда Гарри повторил слова Волан-де-Морта, подтверждавшие его опасения. Услышав, что Тёмный Лорд окончательно повержен, американец глубоко вздохнул и предложил Гарри рюмку какого-то напитка под названием «Джек Дэниелс».

После того как они выпили, Гастингс без обиняков спросил, что Гарри собирается делать дальше.

— Я собираюсь уехать. Куда-нибудь тихо и спокойно, — только и ответил он.

— Рад это слышать, — дружелюбно сказал генерал. — Думаю, в Вашингтоне найдутся люди, которые будут ещё более рады.

Гарри пожал плечами. От желудка разливалось приятное тепло, почти заглушавшее жжение в горле.

— Знаешь, ты сейчас мог бы стать хоть королём, если бы захотел, — заметил Гастингс с лукавой усмешкой. — От старых правительств — магловских и магических — почти ничего не осталось. Ты только что прикончил нечто, весьма близкое к Антихристу. С таким количеством людей, считающих тебя героем, ты мог бы сам написать себе будущее.

Лицо Гарри исказилось от ужаса. Он нахмурился, а генерал расхохотался, хлопая себя по колену.

— Господи, парень, надо было видеть твоё выражение лица! Иди и наслаждайся своей тихой жизнью. А если вдруг надоест — найди меня. Я сообщу в Вашингтон, что можно начинать гуманитарную помощь, раз этот чёртов безумец теперь пепел.

Гарри покачал головой, поднимаясь. Он изобразил грубое подобие американского военного салюта и аппарировал обратно в Хогвартс.

Прошёл более чем месяц, прежде чем приготовления Гарри были завершены. Он исписал горы найденного пергамента уравнениями и заметками. Без помощи директора он, вероятно, не смог бы довести расчёты до конца. К счастью, подземелья Хогвартса пострадали меньше остальных помещений, хотя книги уже начинали сыреть и покрываться зелёной плесенью. Тем не менее Гарри отыскал все необходимые материалы и инструменты для создания призм, которые должны были задать и поддерживать временное поле.

Во время перерывов и за едой Гарри беседовал с портретом директора. В основном они говорили о прошлом и о том, как события сложились именно так. Для них обоих это было горько-сладкое время. Гарри давно простил Альбуса за всё, что тот сделал — и за то, чего не сделал. Смерть, в свою очередь, привнесла толику смирения и в мировоззрение Верховного чародея. В конце концов они сошлись на том, что Альбус сделал всё, что мог, чтобы всё сложилось благополучно, даже если итог оказался трагичным. Теперь настала очередь Гарри.

Обычная боль от воспоминаний о давно потерянных друзьях смягчалась мыслью о том, что у него есть крохотный шанс увидеть их снова. Более того, если его предположения окажутся неверны, он внезапно увидит очень многих — правда, ему придётся многое объяснять. Если смотреть на это так, положение казалось почти беспроигрышным. Единственное будущее, которое по-настоящему пугало Гарри, — это состариться в одиночестве в мире, полном отчаяния и скорби. Поделившись этой мыслью с Альбусом, он сначала поразил его, но со временем директор понял — и его помощь в проекте Гарри стала заметно более увлечённой.

После того как они вчетверо перепроверили расчёты, Гарри тщательно и не спеша сжёг все записи, оставив лишь последний лист с точно выверенными схемами расположения призм. Они оба сошлись на том, что такую магию нельзя оставлять без присмотра. Затем Гарри написал короткую записку генералу Гастингсу и приколол её к рукаву своей мантии.

— Возможно, однажды Гастингс заглянет к тебе, Альбус, — сказал Гарри. — Он хорошо со мной обошёлся. Я намекнул ему, что было бы неплохо оставить тебя здесь в качестве местного советника.

Портрет директора с любопытством посмотрел на Гарри. Тот едва заметно улыбнулся.

— Я не хочу оставлять тебя здесь одного, чтобы ты заплесневел. Если то, что я сделаю, не изменит эту временную линию… что ж, ты наверняка сможешь помочь в восстановлении. — Гарри замолчал, а затем продолжил глухим голосом: — Может быть, ты расскажешь людям о чудесной школе, созданной для того, чтобы делиться знанием магии с каждым новым поколением, по мере того как они взрослеют.

— Гарри, что бы ни случилось здесь, я знаю: куда бы ты ни отправился, ты обязательно принесёшь добро, — мягко сказал Дамблдор. — И знай: та скромная помощь, которую я оказывал тебе все эти годы, — одно из того, чем я больше всего горжусь в своей жизни.

Гарри долго смотрел на портрет.

— Это была совсем не скромная помощь.

— Прощай, Гарри. Я желаю тебе удачи в твоём новом великом приключении.

— Прощай, Альбус. Я желаю тебе того же, — ответил он и в последний раз аппарировал из разрушенного кабинета.

Дом номер четыре по Тисовой улице был в точности таким же, как и остальные дома по обе стороны дороги и напротив — факт, которым Дурсли всегда чрезвычайно гордились. Правда, то, что все эти дома превратились в выгоревшие руины, уже не вызывало особой радости.

Роясь в завалах, Гарри с неожиданным уколом вины ощутил облегчение от того, что дом был неузнаваем. Он пережил слишком много тяжёлых лет в семье тёти и не нуждался в напоминаниях. Теоретически временной перенос должен был произойти примерно в тех же пространственных координатах. В его плане оставалось слишком много неизвестных, чтобы испытывать судьбу, поэтому Гарри хотел, чтобы его дух оказался в прошлом как можно ближе к собственному телу.

Исходя из этого, он рассчитал момент прибытия на середину августа 1991 года. Так далеко в прошлое было трудно выбрать точную дату, а паническое бегство дяди в июле делало задачу ещё сложнее — нужно было быть уверенным, что его тело действительно окажется рядом с Тисовой улицей, когда прибудет его дух. Гарри с удовольствием вернулся бы ещё дальше назад, но тогда для создания временного поля потребовалось бы гораздо больше энергии, а ему нужно было оставить достаточно сил для одного заклинания — одного, но чрезвычайно мощного.

Он нашёл относительно чистое место возле входной двери, рядом с остатками лестницы, расчистил обугленные доски и начал расставлять призмы. Устанавливая их, Гарри применял измерительные чары, проверяя расстояния и углы. Всё должно было быть абсолютно точно с первого раза. В статье говорилось, что даже при решённой энергетической проблеме во время переноса, вероятно, накапливается «временной» заряд. Именно поэтому чем дальше в прошлое направлено поле, тем больше энергии оно требует. Если он допустит ошибку, второй попытки уже не будет — накопленная энергия окажется слишком велика.

Гарри установил последнюю призму и снова наложил все измерительные чары. Сверившись с расчётной схемой, он сжёг и её. Когда пергамент обратился в пепел, Гарри поочерёдно направил палочку на каждую призму и произнёс заклинание активации. По мере того как призмы начинали светиться, соседние кристаллические клинья соединялись нитями света. Когда все кристаллы были заряжены, вокруг Гарри возникла вытянутая полусфера.

Он внимательно изучил трёхслойные поля, окружавшие его. Первый и третий слои образовывали барьер, изолируя воздух от второго поля. Модифицированное заклятие пузыреголового купола сработало безупречно; иначе переносное поле рухнуло бы, пытаясь отправить в прошлое хотя бы один случайный атом атмосферы — на девятнадцать лет назад.

Гарри глубоко вдохнул, ощущая, как в кости вползает глухая усталость. Оставалось лишь одно заклинание — и всё будет кончено. Он прижал кончик палочки между глаз и подумал о Джинни. Воспоминание о ней удержало его от этого шага после её гибели… теперь же он делал это именно ради того, чтобы вернуть её.

Гарри отогнал эту мысль и сосредоточился на том, сколько людей он потерял за эти годы, скольким позволил погибнуть.

Для этого заклинания требовалась подлинная ненависть. К счастью — или к несчастью — самоненависти у Гарри было более чем достаточно.

— Авада Кедавра!

Когда ослепительный зелёный свет захлестнул его взгляд, Гарри Поттер услышал нарастающий гул — и больше не знал ничего.

Иногда, когда тело ощущает близость смерти, оно реагирует рефлекторно, даже если это уже бесполезно. Поражённый заклинанием, Гарри выгнулся дугой, резко откинув руку в сторону. Его волшебная палочка — остролист и перо феникса, одиннадцать дюймов — выскользнула из разжавшихся пальцев. В тот же миг, когда вращающееся древко коснулось светящегося барьера, поле схлопнулось…

…и Гарри Джеймс Поттер, Мальчик-который-выжил, рухнул на землю — мёртвый.