Гарри Поттер и кошмары будущего прошлого (гет)

Гарри Поттер, тридцати лет от роду, последний выживший член Ордена Феникса, часто заморгал, пытаясь вернуть зрение. В ушах всё ещё звенело после взрыва, а полуслепота делала его почти беспомощным. Он торопливо смахнул слёзы, не обращая внимания на обломки, сыпавшиеся вокруг.

Я должен это увидеть, подумал он. Я слишком долго шёл к этому… я обязан. Он прищурился, прикрывая лицо дрожащей рукой.

Куски плоти, капли крови, обломки камня обрушивались вниз, но в конце концов этот жуткий дождь иссяк. Перед ним зиял дымящийся кратер почти в двадцать футов шириной. Дыхание Гарри болезненно перехватило. Неужели… всё?

Он снова заморгал, заметив искорёженный, наполовину расплавленный кусок стали, застрявший в краю воронки. Меч Гриффиндора перестал существовать, завершив своё предназначение — окончательно положив конец роду Салазара Слизерина. Гарри скорбно ощутил исчезающую, смутную связь с клинком.

Наверное, то немногое, что Годрик оставил в этом мече, теперь свободно, подумал он. Он выполнил свою задачу и может отправиться дальше — к новому великому приключению, как любил говорить Албус.

— Полагаю, теперь моя очередь, — вслух произнёс Гарри.

В последний раз оглянувшись на своё последнее поле боя, он аппарировал.

Он появился в разрушенном Большом зале. Вода с пробитого потолка капала на потрескавшиеся каменные плиты, отбивая тихий, монотонный ритм. Казалось, здесь теперь всегда шёл дождь, и Гарри задумался, не стало ли это последствием битвы, разыгравшейся в этих стенах много лет назад. Если небеса хотели оплакать случившееся, кто он такой, чтобы спорить?

И всё же мерное капанье воды действовало странно успокаивающе. Любая малейшая отрада была желанна. Ярость ушла, выгорела в апокалиптическом пламени, положившем конец войне, и теперь Гарри чувствовал лишь пустоту и холод… словно в сгоревшем доме, когда огонь давно погас. Как в доме номер двенадцать на площади Гриммо.

Измождённый мужчина в изорванной, пропитанной кровью мантии опустился на колени на мокрый каменный пол. Воспоминания о счастливых днях, проведённых здесь, захлестнули его, и он горько разрыдался, пока тьма не поглотила его сознание.

Гарри очнулся от холода. Он дрожал и с трудом поднялся на ноги, растирая пальцы, пытаясь вернуть им чувствительность.

Глупо, подумал он, когда старые шрамы и плохо сросшиеся переломы начали болезненно пульсировать в такт сердцу. Мне уже давно не двадцать. Если меня сейчас застанут врасплох…

Он резко оборвал мысль. Война окончена. Он наконец убил этого ублюдка. Если бы у Тома оставались Пожиратели смерти, он привёл бы их с собой, надеясь на последнее преимущество. А даже если кто-то и сбежал, Гарри помнил слова Гермионы о её исследованиях Тёмной метки — искажённого древнего Протеевого заклинания. С окончательной смертью носителя Главной метки все остальные, кто носил её знак, должны были погибнуть. Гарри был уверен: Пожирателям об этом «сюрпризе» не сообщили.

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Всё кончено. Он может наконец расслабиться.

Гарри поднял взгляд, сквозь разрушенные каменные своды, на клубящиеся грозовые тучи. Война завершилась, но цена оказалась непомерной. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

Слишком многие…

Обломки вокруг него начали шевелиться — мелкие камни осыпались вниз, беспорядочные груды, оставшиеся после расчистки, оседали. Министерство едва сумело организовать отправку авроров за телами погибших; о восстановлении не успели даже заговорить — вскоре не стало и самого Министерства.

Гарри сглотнул, безжалостно подавляя поднимающуюся магию. Где-то в глубине души ему хотелось отпустить её, позволить ярости вырваться и обрушить остатки стен себе на голову.

Мне нужно сообщить Албусу, подумал он, отчаянно цепляясь за любую возможность отвлечься.

Дорогу к кабинету директора он помнил наизусть и почти не замечал, как обходил завалы или перепрыгивал через трещины в полу. Добравшись до наполовину расплавленного горгульи, он положил руку на искажённое лицо статуи и прошептал:

— Конец времён.

Чары, которые он восстановил на статуе, заставили её с ворчанием отъехать в сторону. Гарри медленно поднялся по лестнице.

Кабинет директора по-прежнему напоминал зону бедствия. Каменные стены были покрыты копотью, а мебель превратилась в пепел. Гарри вспомнил, как Гермиона болезненно поморщилась, увидев, что бесценные тома уничтожены. Тогда они все были словно онемевшими… но именно такие вещи Рон и Гарри когда-то поддразнивали её ещё с первого курса.

Это воспоминание вновь всколыхнуло всё остальное, и к горлу подступила желчь.

— Гарри?

Голос директора вырвал его из мыслей. Гарри благодарно кивнул.

— Я вернулся, Албус.

Лицо на портрете улыбнулось, но брови были нахмурены, а глаза давно уже не искрились. Угол, где висел портрет Дамблдора, оказался единственным, пощажённым пламенем. Том Реддл наложил щит, защищая магический портрет, когда приходил сюда тринадцать лет назад. Он хотел поговорить с последним осколком своего бывшего учителя — похвастаться тем, что они так и не обнаружили крестраж, спрятанный в Распределяющей шляпе, фрагмент души, укрытый магическим разумом, созданным Годриком Гриффиндором.

— Твой план увенчался успехом?

Гарри медленно кивнул, борясь с воспоминаниями.

Когда сработало безмолвное сигнальное заклятие, наложенное на чашу Хельги Хаффлпафф, Волан-де-Морт поспешно проверил тайники с остальными частями своей души. Обнаружив, что большинство из них исчезло, он собрал силы и штурмовал Хогвартс, чтобы вернуть фрагмент, спрятанный в кабинете директора. Пока Гарри, Рон и Гермиона тайно искали в Литтл-Хэнглтоне, школа была разграблена и сожжена. Их первым предупреждением стал финал — восторг и облегчение Волан-де-Морта прорвались сквозь окклюментивные щиты Гарри, словно их не существовало… и к тому моменту было уже слишком поздно.

Выживших после Хогвартской резни оказалось так мало, что большую часть событий пришлось восстанавливать по расположению тел и редким рассказам призраков. Невилл Лонгботтом, принявший руководство АД, когда Гарри и его друзья покинули школу, вывел учеников во двор, чтобы помочь преподавателям в обороне. Судя по числу павших Пожирателей смерти, они держались достойно. Но затем вмешался сам Волан-де-Морт, обрушив внешние стены чудовищно мощными взрывными заклинаниями, и сопротивление рухнуло.

Когда Гарри пришёл в себя и они втроём аппарировали в Хогсмид, всё было кончено. Он смутно помнил их отчаянный бег к дымящемуся замку. Жители деревни уже рылись в развалинах, надеясь найти выживших.

Луну они нашли рядом с Невиллом, в самом центре двора. Их глаза были широко раскрыты и остекленевшие — безошибочный признак Авады Кедавры. Среди тел в чёрных мантиях перед ними Гарри увидел знакомое лицо. Он остановился, глядя на Беллатрису Лестрейндж: маска была сорвана, а большая часть грудной клетки превращена в кровавое месиво. Гарри надеялся, что Невилл успел понять перед смертью, что именно он покончил с женщиной, изуродовавшей рассудок его родителей.

Гарри задержался там, не желая уходить. Было ещё одно тело, которое он боялся увидеть. Пока он его не находил, пока не знал наверняка, оставалась надежда.

Придушенный крик Рона превратил кровь Гарри в лёд. Но он не мог оставить друга одного.

Рон стоял на коленях в углу двора, Гермиона рядом с ним, вцепившись в его плечи. Гарри чувствовал, как ноги сами несут его вперёд, и запомнил каждую секунду этого пути на долгие тринадцать лет. Он смотрел только себе под ноги. Пока не поднимет взгляд — пока не признает — есть шанс… надежда…

Он остановился рядом с Роном и поднял глаза.

Джиневра Молли Уизли лежала на земле, раскинув руки. Гарри смотрел на её лицо, не видя изорванной мантии, кровавых ран, признаков того, что смерть была долгой и мучительной. Лицо было бледным, россыпь веснушек ярко выделялась в угасающем свете… но сейчас она выглядела почти умиротворённой, словно просто спала.

Он видел её спящей всего несколько раз. После того как они начали встречаться на шестом курсе, она однажды задремала, положив голову ему на колени в общей гостиной. Морщинка между бровями разгладилась, губы расслабились. Гарри тогда смотрел на неё часами, забыв про учебник, пока она не пошевелилась и не проснулась, смущённая.

Он смотрел на лицо девушки, которую любил, зная, что она больше никогда не проснётся.

Ни один принц не мог поцелуем отнять её у смерти.

Следующим отчётливым воспоминанием стало то, как он сидит на кровати в «Норе», уставившись на кончик своей палочки, прекрасно осознавая, что двух слов было бы достаточно, чтобы всё это прекратилось. Мысль о том, с каким отвращением посмотрела бы на него Джинни, если бы он позволил Тому победить, помогла ему опустить палочку и лечь спать.

— Гарри? — тихо произнёс Дамблдор.

Гарри вздрогнул, вырываясь из воспоминаний. Он вовсе не удивился, обнаружив, что плачет. За последний год это случалось с ним всё чаще — с тех пор как он начал странствовать в одиночку. Он не хотел тревожить Гермиону, а Рону это было неловко, хотя в конце концов тот понял. Гарри глубоко вдохнул, стараясь выровнять голос.

— Вы были правы. Кто-то из американцев снабжал его информацией. План сработал.

После краха английского Министерства магии — как, впрочем, и большинства европейских магических ведомств — Американский департамент магических дел направил в Европу несколько дивизий боевых магов в составе экспедиционного корпуса. Их командиру было приказано сделать всё необходимое, чтобы «локализовать ситуацию» и удержать Тёмного лорда по эту сторону Атлантики.

Поначалу неопытные войска не могли тягаться с закалёнными в боях остатками Пожирателей смерти. Однако они быстро учились и вскоре сумели освободить крупные города — пусть и ценой тяжёлых потерь. Косой переулок остался дымящимися руинами к тому моменту, когда пал последний Пожиратель смерти.

Единственным, с чем хорошо оснащённые янки справиться не смогли, был сам Волан-де-Морт. Боевые заклятия военного уровня, которые должны были обратить его в обугленную плоть, либо не достигали цели, либо почти не причиняли вреда. По мере того как число жертв росло, Гарри с неохотой вышел на связь с американским генералом Александром Хастингсом и изложил запутанную историю своей роли в войне и пророчества.

Американцы оказались полезны, и помощь, которую они принесли его соотечественникам — и волшебникам, и маглам, — была желанной, пусть и пришла слишком поздно для большинства тех, кто был дорог Гарри. К несчастью, по мере того как он продолжал использовать проклятую связь, оставленную шрамом, чтобы выследить Волан-де-Морта, его добыча становилась всё более неуловимой.

Их поединки в окклюменции и легилименции происходили почти каждую ночь и почти всегда заканчивались ничьей. Гарри удавалось уловить лишь смутные образы окружения Волан-де-Морта, но иногда этого было достаточно, чтобы сделать предположение о его местонахождении. Безумный маг продолжал наносить удары, казалось бы, наугад, но неизменно исчезал прежде, чем Гарри успевал добраться до него.

После очередного налёта на одно из убежищ Волан-де-Морта, которое, по всем признакам, было покинуто всего за несколько минут до их прибытия, Гарри и Албус начали подозревать утечку информации среди американцев.

Ловушка была грубой, но действенной.

Гарри, весь в крови и крича от боли, аппарировал прямо в американский лагерь. Он бредил, но достаточно громко, рассказывая о том, что был ранен чем-то в подземельях разрушенного Хогвартса. Оставшись наедине с целителем, он безжалостно оглушил его и наложил заклятие изменения памяти. Гарри не знал, кто именно передаёт информацию Волан-де-Морту, и не собирался рисковать.

Остальным в лагере досталась громкая ссора между главным медиком и чрезвычайно упрямым Гарри Поттером. Последний покинул лазарет с массивной повязкой вокруг головы, а сквозь разрывы в грязной мантии проглядывали бинты. Пока медик отчитывал его за черепную травму и истощение магических резервов, Гарри в ответ орал, что выяснил: нечто жизненно важное для окончания войны находится неподалёку от дома его родителей в Годриковой Впадине, и ничто не остановит его теперь.

Затем Гарри аппарировал в точку неподалёку от последнего логова Тома Реддла в графстве Суррей. Игнорируя боль в шраме, он протянул щупальца легилименции в окружающее пространство. Тончайшие нити ментальной энергии уловили мрачный, зловещий разум, таившийся в одном из городских домов. Гарри затаился, наблюдая, как вспыхивает слабое эхо самодовольного превосходства — и тут же полностью исчезает.

Он быстро приблизился к теперь уже пустому зданию. Дверь представляла собой сплошную массу охранных и сигнальных чар. Гарри мрачно усмехнулся, доставая набор отмычек. Он вспомнил, как давно погибшие близнецы научили его вскрывать замки магловским способом.

Распределяющую шляпу он нашёл на столе в подвале. Когда Гарри поднял её, разрыв у полей дрогнул.

— Ты знаешь, что должен сделать, — прошептала она.

Времени разбираться в адски сложных чарах, вплетённых в Шляпу, не было, да и школы, на которой держалось её существование, больше не существовало.

— Прости, — сказал он, вынося Шляпу наружу.

— Не стоит, — ответила она. Губы изогнулись в том, что Гарри мог бы поклясться, было усмешкой. — План был действительно хитроумным. Я всё ещё считаю, что ты бы отлично подошёл Слизерину.

— Возможно, — согласился Гарри, опуская Шляпу на землю и отступая назад, поднимая палочку. — Спасибо, — прошептал он.

И взрывным заклятием уничтожил Шляпу.

Том всё ещё рылся в развалинах дома, где родился Гарри, когда внезапно поднялся антиаппарационный барьер.

— Ах, Поттер, — протянул он, когда перед ним появился грязный маглолюб. — Я уж боялся, что ты расщепился, пытаясь добраться сюда.

Его взгляд скользнул от палочки, сжатой в кулаке Гарри, к массивной повязке на голове молодого волшебника.

— Извини, — прорычал Гарри. — Мне пришлось заскочить в Суррей, поговорить со старым другом.

Его рука резко взметнулась.

— Редукто!

Защитное заклятие Волан-де-Морта было наложено вовремя, но столб белого света, вырвавшийся из палочки Гарри, ослеплял своей мощью. Изогнутая стена голубого сияния дала трещину, и Волан-де-Морт был вынужден отступить на несколько шагов.

— Ты не так ослаб, как я полагал, — прошипел он. — Прекрасно. Я надеялся, что это не будет скучно.

Несмотря на тон, Гарри понял: его враг потрясён уничтожением последнего крестража. Он надавил, заставляя Тёмного лорда пятиться под градом атак.

— Тебе не поможет моя смерть, — сказал Волан-де-Морт, когда они взобрались на холм. — Я уже победил. Я убил всех, кто был тебе дорог, Гарри. Они умерли ради тебя, и ты уже ничего не можешь для них сделать.

Он похлопал по Мечу Гриффиндора на своём поясе. Волан-де-Морт не мог им воспользоваться, но клинок служил трофеем после Хогвартской резни.

Гарри заставил себя ускорить темп атак, даже когда слова разрывали его изнутри. Джинни хотела бы, чтобы он довёл дело до конца — любой ценой. Мысль о ней заставила его сердце болезненно сжаться, как и тринадцать лет назад, и он понял, что должен сделать.

Ему удалось провести режущее заклятие сквозь защиту Тёмного лорда, вырвав значительный кусок плоти с плеча. Волан-де-Морт рухнул на одно колено, а его палочка выпала в траву.

Гарри оттолкнул боль от собственных ран и подумал обо всём, что потерял за эту войну, начиная с родителей. Он подумал о друзьях, о преподавателях. О семье Уизли, ставшей второй семьёй, которую он утратил. О Роне и Гермионе, которые были с ним почти от начала и почти до конца.

Он подумал о Джинни — и плотина рухнула.

Гарри опустил щиты окклюменции и обрушил всё, что чувствовал, по связи, соединявшей его разум с разумом Волан-де-Морта. Трава перед ним озарилась зелёным сиянием, и Гарри знал, что свет исходит из его шрама.

Волан-де-Морт закричал, когда эмоциональный поток смёл его защиту и разорвал его разум. Его чёрная душа съёжилась под напором любви и скорби, а «сила, которой он не знал», причинила ему муку, рядом с которой Круциатус показался бы мягкой лаской. Гарри мельком задумался, не сошёл ли Волан-де-Морт с ума ещё до того, как сумел поднять палочку и наложить взрывное заклятие. Впрочем, это уже не имело значения.

— Гарри? План удался? — спросил Дамблдор.

Гарри тупо моргнул, когда голос старого директора наконец пробился к нему.

— Да… да, удался.

— Значит, всё наконец закончено, — с облегчением произнёс портрет.

— Наверное, — тихо ответил Гарри.

— Я знаю, Гарри, мы понесли тяжёлые утраты. Защита света всегда требует высокой цены, — назидательно сказал Дамблдор.

Когда-то эти слова привели бы Гарри в ярость, но теперь он понимал: так старик справлялся с собственной болью. Чрезмерная торжественность помогала ему удерживать собственных призраков на расстоянии.

Гарри перестал его слушать, наколдовал кресло и тяжело опустился в него, обхватив голову руками, уперев локти в колени.

— Гарри, ты совершил великое дело.

— Не особо, — рассеянно ответил он. Его голос звучал пусто даже для него самого. Всё было кончено. Война закончилась. Жаль только, что праздновать было некому.

— Тебе следует отдохнуть, — предложил директор. — Со временем всё будет выглядеть иначе, когда ты оправишься и сможешь взглянуть на случившееся со стороны.

Гарри медленно покачал головой, но всё же поднялся. Он положил ладонь на стену рядом с портретом — и участок каменной кладки сдвинулся внутрь и в сторону.

Личные покои директора, примыкавшие к кабинету, были надёжно защищены чарами и пострадали куда меньше остальной школы. Профессор Макгонагалл не нашла в себе сил даже притронуться к этой комнате за время своего краткого пребывания в должности временного директора, и огонь не коснулся её стен. Портрет рассказал Гарри и его друзьям, как открыть дверь, когда они впервые обследовали кабинет, пытаясь понять, что уцелело.

Взгляд Гарри скользнул по скрипящим книжным полкам. Частная коллекция запретных книг Дамблдора была пополнена всем, что Гермионе удалось спасти из разрушенной библиотеки. Одна мысль о ней заставила его глаза защипать, и он поспешно отвернулся.

Он быстро снял мантию и принял короткую ванну. К тому времени, как он вышел, руки и ноги дрожали от усталости. Он заснул в ту же секунду, как его голова коснулась подушки.

Гарри Поттер впервые за более чем десять лет спал без сновидений.

За годы непрерывной борьбы у Гарри выработалась привычка: каждую ночь, выполняя упражнения по окклюменции перед сном, он составлял мысленный список дел. Так, проснувшись, он мог сразу приниматься за работу и не думать о снах. Поначалу Гермиона восхищалась его трудолюбием, но позже, кажется, поняла, что он просто отвлекается. По крайней мере, она научилась позволять ему разбираться со своими воспоминаниями самостоятельно, не пытаясь всякий раз заставить его говорить о пережитом. Рон же считал его сумасшедшим — за то, что тот вскакивал с постели и сразу принимался за дело. В их последний совместный год, уже после смерти Гермионы, Рон поступал так же.

Сегодня Гарри проснулся с непривычным ощущением вялости. Он лихорадочно попытался вспомнить свой список дел — и вдруг понял, что списка на сегодня нет.

Всё было сделано.

Завершено.

Вот чёрт.

Он уставился в потолок, заставляя себя не думать о прошлом. Уехать из страны? Европа была в не лучшем состоянии. Америка — возможный вариант, но он понимал, что вряд ли его там оставят в покое. Среди беженцев уже просочилось достаточно слухов, чтобы там знали, кто такой Гарри Поттер. Его могли попытаться запереть или хотя бы отказать во въезде, решив, что такой человек опасен.

Кроме того, лучшие годы своей жизни он провёл в Шотландии, а Хогвартс был самым близким к понятию «дом», что у него имелось. Пусть этот «дом» и превратился в выжженный остов — всего сразу не бывает.

Ход его мыслей прервал урчащий желудок, напомнивший, что он не ел со вчерашнего завтрака.

Вздохнув, Гарри взял палочку с прикроватного столика и наколдовал простой завтрак — чай и тост. Некоторое время можно прожить и на наколдованной пище, если не быть слишком привередливым к питательной ценности. Или вкусу. Со временем воспоминания о том, каким еда была на самом деле, тускнеют, и создаваемые по памяти образцы становятся ещё безвкуснее.

Тост Гарри по вкусу и текстуре удивительно напоминал картон, но желудок перестал урчать.

Когда он встал, Гарри поморщился. За прошлый день он обзавёлся немалым количеством порезов и ссадин, а тело было покрыто тёмно-синими синяками. По тупой боли в груди и наваливающейся усталости он понял, что страдает и от серьёзного магического истощения.

Он подошёл к полкам, наугад вытащил пару книг и вернулся на кровать читать. Разговаривать с Дамблдором ему пока не хотелось.

За последние четыре года учебные привычки Гарри изменились радикально. После гибели Гермионы именно ему пришлось заниматься поиском новых заклятий и способов остановить Волан-де-Морта. Рон был отличным стратегом, но куда менее учёным из них двоих. К тому же смерть его фактической жены сделала Рона ещё менее способным к сосредоточенности, чем его столь же скорбящего друга.

Гарри удавалось держаться лишь потому, что он мысленно обсуждал всё прочитанное со своей кудрявоволосой подругой. Одно лишь воображение того, как она читает им нотацию по поводу очередного абзаца, помогало ему не развалиться. В каком-то смысле это было его личной данью самой умной ведьме, какую он когда-либо знал.

В одну особенно тяжёлую ночь в заброшенной гостинице Рон с яростью потребовал объяснить, почему Гарри улыбается, читая старую книгу, добытую ими в развалинах «Флориш и Блоттс». Гарри поднял глаза на разъярённого друга и неожиданно для себя рассказал ему о своих мысленных разговорах. Рон долго смотрел на него, затем сказал:

— Ты свихнулся, — и отошёл от камина.

Гарри последовал за ним в темноту. Он едва различал массивную фигуру друга в слабом свете, и, положив руку ему на плечо, почувствовал, как оно дрожит. Гарри развернул его — и увидел, как по лицу Рона текут слёзы. Гарри обнял его, пока друг плакал впервые с тех пор, как была сожжена «Нора».

Гарри судорожно вдохнул и вытер лицо. Он никак не мог перестать плакать и чувствовал, что разваливается на части при каждом повороте. Ему нужно было взять себя в руки, если он собирался пережить это.

Тихий голосок где-то на задворках сознания спросил: а хочет ли он вообще это пережить?

Гарри на мгновение задумался, не сохранилось ли в нём эхо Волан-де-Морта через их связь, или же он слышит ту часть себя, которая хотела умереть после того, как они нашли тело Джинни.

Он стиснул зубы и открыл самую толстую из книг, которые взял с полки:

«Очерки по продвинутой теоретической тауматургии, том MCXII».

И вскоре в его голове зазвучал голос Гермионы, объясняющий, как взаимодействие точно рассчитанных заклятий воодушевления, успокоения и дезориентации может использоваться для лечения некоторых видов психических расстройств.

На второй день постельного режима и чтения его осенило. Что-то в последней статье зацепило Гарри. Он вернулся к ней и перечитал ещё раз, пытаясь понять, почему она так привлекла его внимание. На первый взгляд это было чисто теоретическое упражнение по теории временной трансляции, и как примечания автора, так и аннотация ясно указывали, что работа опубликована исключительно в качестве арифмантического эксперимента и доказательства теоремы. Гарри вновь и вновь перечитывал уравнения, стараясь не только представить себе голос Гермионы, но и хоть на миг дотянуться до её гениальности.

Формулы описывали создание уравновешенных пространственных напряжений, необходимых для формирования временного сдвига. Фокус динамического интерфейса представлял собой искривлённое поле, параметры которого зависели от величины задействованных сил. Любой объект, проходящий через это поле, подвергался бы временной трансляции, масштаб которой также менялся бы в зависимости от изменения взаимодействующих факторов.

Причина, по которой этот расчёт оставался исключительно теоретическим, заключалась в требованиях к энергии. Релятивистская масса является функцией массы и квадрата скорости. Энергия, необходимая для временного сдвига, являлась функцией пройденного времени и массы, возведённой в бесконечную степень — по сути, в бесконечность минус единица. Любой объект, обладающий реальной массой и взаимодействующий с полем — даже молекула воздуха, — мгновенно поглощал бы всю энергию и приводил бы к коллапсу поля.

Когда Гарри убедился, что в целом понимает теорию, он задался вопросом, зачем вообще счёл её полезной. Да, если бы можно было вернуться назад во времени — или хотя бы передать предупреждение, — стольких бед удалось бы избежать. Но даже простой кусок пергамента с сообщением для Дамблдора оказался бы слишком массивным. В статье прямо говорилось, что через поле невозможно ни видеть, ни использовать какие-либо формы наблюдения, скраинга или прорицания. Связь была невозможна.

Как вообще можно передать информацию без массы и без использования магии? Чёрт возьми, сколько вообще существует вещей без массы? Гарри обрушил эти вопросы на свою «внутреннюю Гермиону». Он каким-то образом знал, что это невероятно важно. Что-то в этой статье захватило его внимание и заставило почувствовать то, чего он не ощущал уже очень давно.

Надежду.

На рассвете третьего дня Гарри решил покинуть своё убежище. Ему нужна была еда, не созданная палочкой, и разговор с его бывшим наставником.

— Гарри, это действительно любопытно, и мне приятно видеть, что ты находишь полезные способы занять себя, — сказал Дамблдор, нахмурившись с портрета, после того как Гарри вслух прочёл статью. — Однако я не понимаю, почему ты так воодушевлён этим трудом.

Гарри поднялся со своего наколдованного кресла и начал расхаживать по комнате, обдумывая ответ. Эту привычку он приобрёл ещё в те времена, когда готовился к экзаменам в гостиной Гриффиндора. Мысль об этом заставила его сжать живот — вся башня Гриффиндора была взорвана и обрушена во время разгрома Хогвартса.

— Я понимаю, что требования к энергии делают любое практическое применение невозможным. Но что, если попытаться перенести нечто, не имеющее массы?

— Судя по статье, они установили, что заклинания также не могут пересечь барьер, не разрушившись, — ответил директор.

Гарри даже не нужно было поднимать голову, чтобы знать: голубые глаза за полумесяцами очков снова начали поблёскивать. У портрета его наставника давно не было возможности заняться магической теорией, и Гарри ясно чувствовал, что это доставляет профессору искреннее удовольствие.

— Верно, — сказал Гарри, глядя вверх. — Но что насчёт воспоминаний? Духов… душ?

Дамблдор задумчиво поправил очки.

— Боюсь, что даже заклинание астральной проекции всё равно несло бы достаточно магической энергии, чтобы нарушить поле.

— А если… — голос Гарри оборвался. — А если магия, которая отделяет дух от тела, делает это как побочный эффект? Если дух… движется сам по себе…

Дамблдор нахмурился.

— Гарри, мне неизвестно заклинание, способное извлечь дух из тела. Разве что ты… — его глаза расширились. — Мой дорогой мальчик, ты же не предлагаешь…

Гарри был погружён в собственные размышления, глядя в пустоту.

— Искривить поле вокруг моего тела, а затем применить Аваду Кедавру. Если дух покинет тело, он, возможно, войдёт во взаимодействие с полем… а дальше?

— Гарри, ты не можешь всерьёз…

— Альбус! — голос Гарри хлестнул, словно кнут. — Если мой дух внезапно появится в то время, когда моё тело ещё живо, что произойдёт?

— Гарри, это не…

— Альбус, я исполнил твоё пророчество. Если тебе хоть когда-нибудь было дело до меня — не до чёртова Мальчика-Который-Выжил, а до меня, Гарри Джеймса Поттера, — ответь на чёртов вопрос! — прорычал он.

Между ними повисла тишина, бездонная, как пропасть.

Портрет директора опустил взгляд.

— Теоретически, применим Принцип Сопряжения Йохансена, и дух будет вновь поглощён телом — примерно так же, как у маглов, переживших клиническую смерть и описывающих выход из тела. Именно оттуда Карл и почерпнул свою идею, знаешь ли. Это чрезвычайно любопытная история о том, как он пришёл к…

— Спасибо, Альбус, — улыбнулся Гарри.

Отвлечь его было не так-то просто.

— Гарри, — тихо сказал портрет. — То, что ты предлагаешь, невероятно безрассудно. Ты собираешься убить себя, надеясь, что твой дух физически пройдёт через поле, надеясь, что временное поле поведёт себя так, как ты предполагаешь, и перенесёт тебя в прошлое, и надеясь, что твой дух притянется к телу. Это не план, Гарри. Это догадки и благие намерения.

— Возможно. Но ты трижды сказал «надеясь». А у меня давно не было надежды, — устало ответил он.

— Гарри, — впервые за всё время голос Дамблдора зазвучал раздражённо. — Ты победил. Волан-де-Морт мёртв. У тебя впереди вся жизнь — чтобы жить, а не выбрасывать её…

Гарри сорвался:

— Вся жизнь, говоришь? А что, чёрт возьми, у меня впереди?! Все, кого я когда-либо любил, все, кто мне был дорог, мертвы! Все места, которые имели для меня значение, лежат в руинах! У меня не осталось ни единой причины продолжать!

— Гарри, — ответил Дамблдор, вновь овладев собой. — Многие отдали свои жизни, защищая тебя, чтобы ты выжил. Отбросить всё это сейчас — значит обесценить их жертву.

— Они сделали это не ради меня, — холодно возразил Гарри. — По крайней мере, большинство из них. Они умирали ради Мальчика-Который-Выжил, ради оружия, предназначенного уничтожить Волан-де-Морта. И если ты помнишь, я никого не просил умирать за меня — даже твой драгоценный Орден Феникса.

Дамблдор вздохнул, зажав переносицу большим и указательным пальцами.

— Прости, Гарри. Я не хотел поднимать этот вопрос в такой форме. Мне небезразлична твоя судьба, и я не хочу, чтобы ты выбросил свою жизнь. Со временем боль утихнет. Это урок, который я усвоил очень давно.

Гарри снова опустился в кресло. Спорить с портретом директора было почти так же изматывающе, как и с ним при жизни.

— Боюсь, у меня нет столько времени, — медленно сказал он, закрыв лицо руками. — После того, что случилось здесь, я был очень близок к тому, чтобы покончить с собой. Каждый год мне приходилось отговаривать себя — по нескольку раз, и с каждым разом это становилось всё труднее. Остановить Тома было целью, за которую я держался. А теперь у меня ничего не осталось.

Он снова поднял взгляд. Альбус замер, словно магловский портрет.

— Тогда я хотя бы могу сделать так, чтобы это, возможно, имело смысл.

— Гарри, — тихо сказал Дамблдор, — я никогда не сожалел о собственной смерти так сильно, как сегодня. Ты слишком одинок, и я ничем не могу помочь.

Гарри глубоко вдохнул, заставляя себя сохранить самообладание.

— Ты можешь помочь мне с этим.

— Хорошо, — ответил Дамблдор после паузы. — Но следует учитывать и то, как твои действия повлияют на причинно-следственные связи.

— Я об этом думал, — сказал Гарри, выпрямляясь. Самая тяжёлая часть разговора, казалось, осталась позади. — Либо моё возвращение изменит эту реальность — надеюсь, к лучшему, — либо создаст альтернативную. Или же, если верна Парадигма Хобсона, моё путешествие приведёт меня в иную реальность, где время продвинулось не так далеко. Что угодно, — с нажимом добавил он, — лучше, чем жить здесь.

— Если твой дух соединится с твоим прошлым «я», ты фактически уничтожишь либо своё нынешнее сознание, либо сознание более юного себя. Разве это не равносильно убийству самого себя в прошлом?

Гарри некоторое время молчал, размышляя.

— Если бы я знал, что, пожертвовав своим существованием, смогу спасти их, я бы сделал это не задумываясь. Я сделал бы это и в юности. Я не так уж сильно изменился, Альбус, — добавил он с едва заметной улыбкой.

Но директор ещё не закончил.

— Ты понимаешь, что тем самым фактически воскресишь Тома Реддла?

— Если так, — признал Гарри, — это малая цена за жизни всех, кто погиб в этой войне. Сразиться с ним снова — пустяк, если у меня будет шанс сделать всё лучше на этот раз.

— Сделать лучше, Гарри?

— Я собираюсь жульничать, как Драко Малфой на экзамене по зельям, — мрачно усмехнулся он.

После того как его магические силы были восстановлены, Гарри аппарировал в лагерь Американского экспедиционного корпуса. Сразу после прибытия американцев Гарри и Рон вышли на контакт с боевыми магами и заключили с ними негласный союз. За два года генерал Гастингс, увидев, на что способен этот измождённый юноша, без труда стал воспринимать Гарри как равного союзника.

На закрытой встрече с седовласым генералом Гарри изложил свои подозрения относительно некоторых побегов Волан-де-Морта и извинился за обман с целителем. Поначалу Гастингс был раздражён, но его раздражение сменилось мрачным пониманием, когда Гарри повторил слова Волан-де-Морта, подтверждавшие его опасения. Услышав, что Тёмный Лорд окончательно повержен, американец глубоко вздохнул и предложил Гарри рюмку какого-то напитка под названием «Джек Дэниелс».

После того как они выпили, Гастингс без обиняков спросил, что Гарри собирается делать дальше.

— Я собираюсь уехать. Куда-нибудь тихо и спокойно, — только и ответил он.

— Рад это слышать, — дружелюбно сказал генерал. — Думаю, в Вашингтоне найдутся люди, которые будут ещё более рады.

Гарри пожал плечами. От желудка разливалось приятное тепло, почти заглушавшее жжение в горле.

— Знаешь, ты сейчас мог бы стать хоть королём, если бы захотел, — заметил Гастингс с лукавой усмешкой. — От старых правительств — магловских и магических — почти ничего не осталось. Ты только что прикончил нечто, весьма близкое к Антихристу. С таким количеством людей, считающих тебя героем, ты мог бы сам написать себе будущее.

Лицо Гарри исказилось от ужаса. Он нахмурился, а генерал расхохотался, хлопая себя по колену.

— Господи, парень, надо было видеть твоё выражение лица! Иди и наслаждайся своей тихой жизнью. А если вдруг надоест — найди меня. Я сообщу в Вашингтон, что можно начинать гуманитарную помощь, раз этот чёртов безумец теперь пепел.

Гарри покачал головой, поднимаясь. Он изобразил грубое подобие американского военного салюта и аппарировал обратно в Хогвартс.

Прошёл более чем месяц, прежде чем приготовления Гарри были завершены. Он исписал горы найденного пергамента уравнениями и заметками. Без помощи директора он, вероятно, не смог бы довести расчёты до конца. К счастью, подземелья Хогвартса пострадали меньше остальных помещений, хотя книги уже начинали сыреть и покрываться зелёной плесенью. Тем не менее Гарри отыскал все необходимые материалы и инструменты для создания призм, которые должны были задать и поддерживать временное поле.

Во время перерывов и за едой Гарри беседовал с портретом директора. В основном они говорили о прошлом и о том, как события сложились именно так. Для них обоих это было горько-сладкое время. Гарри давно простил Альбуса за всё, что тот сделал — и за то, чего не сделал. Смерть, в свою очередь, привнесла толику смирения и в мировоззрение Верховного чародея. В конце концов они сошлись на том, что Альбус сделал всё, что мог, чтобы всё сложилось благополучно, даже если итог оказался трагичным. Теперь настала очередь Гарри.

Обычная боль от воспоминаний о давно потерянных друзьях смягчалась мыслью о том, что у него есть крохотный шанс увидеть их снова. Более того, если его предположения окажутся неверны, он внезапно увидит очень многих — правда, ему придётся многое объяснять. Если смотреть на это так, положение казалось почти беспроигрышным. Единственное будущее, которое по-настоящему пугало Гарри, — это состариться в одиночестве в мире, полном отчаяния и скорби. Поделившись этой мыслью с Альбусом, он сначала поразил его, но со временем директор понял — и его помощь в проекте Гарри стала заметно более увлечённой.

После того как они вчетверо перепроверили расчёты, Гарри тщательно и не спеша сжёг все записи, оставив лишь последний лист с точно выверенными схемами расположения призм. Они оба сошлись на том, что такую магию нельзя оставлять без присмотра. Затем Гарри написал короткую записку генералу Гастингсу и приколол её к рукаву своей мантии.

— Возможно, однажды Гастингс заглянет к тебе, Альбус, — сказал Гарри. — Он хорошо со мной обошёлся. Я намекнул ему, что было бы неплохо оставить тебя здесь в качестве местного советника.

Портрет директора с любопытством посмотрел на Гарри. Тот едва заметно улыбнулся.

— Я не хочу оставлять тебя здесь одного, чтобы ты заплесневел. Если то, что я сделаю, не изменит эту временную линию… что ж, ты наверняка сможешь помочь в восстановлении. — Гарри замолчал, а затем продолжил глухим голосом: — Может быть, ты расскажешь людям о чудесной школе, созданной для того, чтобы делиться знанием магии с каждым новым поколением, по мере того как они взрослеют.

— Гарри, что бы ни случилось здесь, я знаю: куда бы ты ни отправился, ты обязательно принесёшь добро, — мягко сказал Дамблдор. — И знай: та скромная помощь, которую я оказывал тебе все эти годы, — одно из того, чем я больше всего горжусь в своей жизни.

Гарри долго смотрел на портрет.

— Это была совсем не скромная помощь.

— Прощай, Гарри. Я желаю тебе удачи в твоём новом великом приключении.

— Прощай, Альбус. Я желаю тебе того же, — ответил он и в последний раз аппарировал из разрушенного кабинета.

Дом номер четыре по Тисовой улице был в точности таким же, как и остальные дома по обе стороны дороги и напротив — факт, которым Дурсли всегда чрезвычайно гордились. Правда, то, что все эти дома превратились в выгоревшие руины, уже не вызывало особой радости.

Роясь в завалах, Гарри с неожиданным уколом вины ощутил облегчение от того, что дом был неузнаваем. Он пережил слишком много тяжёлых лет в семье тёти и не нуждался в напоминаниях. Теоретически временной перенос должен был произойти примерно в тех же пространственных координатах. В его плане оставалось слишком много неизвестных, чтобы испытывать судьбу, поэтому Гарри хотел, чтобы его дух оказался в прошлом как можно ближе к собственному телу.

Исходя из этого, он рассчитал момент прибытия на середину августа 1991 года. Так далеко в прошлое было трудно выбрать точную дату, а паническое бегство дяди в июле делало задачу ещё сложнее — нужно было быть уверенным, что его тело действительно окажется рядом с Тисовой улицей, когда прибудет его дух. Гарри с удовольствием вернулся бы ещё дальше назад, но тогда для создания временного поля потребовалось бы гораздо больше энергии, а ему нужно было оставить достаточно сил для одного заклинания — одного, но чрезвычайно мощного.

Он нашёл относительно чистое место возле входной двери, рядом с остатками лестницы, расчистил обугленные доски и начал расставлять призмы. Устанавливая их, Гарри применял измерительные чары, проверяя расстояния и углы. Всё должно было быть абсолютно точно с первого раза. В статье говорилось, что даже при решённой энергетической проблеме во время переноса, вероятно, накапливается «временной» заряд. Именно поэтому чем дальше в прошлое направлено поле, тем больше энергии оно требует. Если он допустит ошибку, второй попытки уже не будет — накопленная энергия окажется слишком велика.

Гарри установил последнюю призму и снова наложил все измерительные чары. Сверившись с расчётной схемой, он сжёг и её. Когда пергамент обратился в пепел, Гарри поочерёдно направил палочку на каждую призму и произнёс заклинание активации. По мере того как призмы начинали светиться, соседние кристаллические клинья соединялись нитями света. Когда все кристаллы были заряжены, вокруг Гарри возникла вытянутая полусфера.

Он внимательно изучил трёхслойные поля, окружавшие его. Первый и третий слои образовывали барьер, изолируя воздух от второго поля. Модифицированное заклятие пузыреголового купола сработало безупречно; иначе переносное поле рухнуло бы, пытаясь отправить в прошлое хотя бы один случайный атом атмосферы — на девятнадцать лет назад.

Гарри глубоко вдохнул, ощущая, как в кости вползает глухая усталость. Оставалось лишь одно заклинание — и всё будет кончено. Он прижал кончик палочки между глаз и подумал о Джинни. Воспоминание о ней удержало его от этого шага после её гибели… теперь же он делал это именно ради того, чтобы вернуть её.

Гарри отогнал эту мысль и сосредоточился на том, сколько людей он потерял за эти годы, скольким позволил погибнуть.

Для этого заклинания требовалась подлинная ненависть. К счастью — или к несчастью — самоненависти у Гарри было более чем достаточно.

— Авада Кедавра!

Когда ослепительный зелёный свет захлестнул его взгляд, Гарри Поттер услышал нарастающий гул — и больше не знал ничего.

Иногда, когда тело ощущает близость смерти, оно реагирует рефлекторно, даже если это уже бесполезно. Поражённый заклинанием, Гарри выгнулся дугой, резко откинув руку в сторону. Его волшебная палочка — остролист и перо феникса, одиннадцать дюймов — выскользнула из разжавшихся пальцев. В тот же миг, когда вращающееся древко коснулось светящегося барьера, поле схлопнулось…

…и Гарри Джеймс Поттер, Мальчик-который-выжил, рухнул на землю — мёртвый.

Гарри вырвался из кошмара с криком, сорвавшимся у него с горла.

— Чёрт бы тебя побрал, мальчишка, прекрати этот гвалт немедленно! — проревел из-за двери голос Вернона Дурсля.

Гарри обмяк, бессмысленно уставившись в потолок. Голова болела так, словно её раскололи топором — как в одной из дурацких видеоигр Дадли.— Я умираю? — прошептал он.Он вспомнил больничные сериалы, которые так любила тётя Петунья. Инсульт, кажется, сопровождается онемением одной стороны тела… Но у него болела вся голова целиком — мучительно, невыносимо.

Он вытянулся на кровати и попытался замедлить дыхание. Стоило закрыть глаза, как образы снова хлынули потоком. Люди сражались и умирали. В темноте горели красные глаза, ненависть в них пылала, как огонь. Гарри не припоминал, чтобы по телевизору когда-нибудь показывали людей, дерущихся волшебными палочками, и потому решил, что сон, наверное, навеян поездкой в Косой переулок с Хагридом.

Он слабо улыбнулся, вспомнив огромного, грубоватого, но доброго человека — первого взрослого волшебника, которого он встретил, и, по сути, первого настоящего друга. Но стоило ему представить жучино-чёрные глаза и щетинистую бороду Хагрида, как образ исказился: лицо стало бледным и безжизненным, глаза — стеклянными, уставившимися в пустоту. Желудок Гарри болезненно сжался, когда он понял, что видит Хагрида мёртвым. Он вздрогнул и судорожно стиснул тонкую, застиранную подушку.

— Это просто кошмар, — прошептал он себе. — Просто ужасный, отвратительный кошмар.

Если повторять это достаточно долго, возможно, он и вправду в это поверит.

Кошмары кошмарами, но утром Гарри, как обычно, встал рано и принялся готовить завтрак до того, как дядя Вернон уйдёт на работу. Сосредоточиться было трудно: перед глазами всё время всплывали тревожные картины из сна. Он едва не выронил сковороду, когда тётя Петунья влетела на кухню, выясняя, почему завтрак до сих пор не готов.

— Осторожнее, идиотский мальчишка! — прошипела она. — Ты такой же неуклюжий, как и твои никчёмные родители!

Холодный сквозняк словно прошёл насквозь через грудь Гарри, вымораживая воздух в лёгких. Он поставил сковороду и резко обернулся.

Петунья Дурсль привыкла иметь дело с нежеланным племянником — с его угрюмым послушанием, вынужденным уважением и старательным избеганием. Но с холодной яростью она не сталкивалась никогда.

— Мои родители не были никчёмными, — произнёс Гарри ровным, опасно спокойным голосом. — Мой отец был выдающимся игроком в квиддич, а мать — одной из лучших чаровниц своего поколения. И если бы вы не завидовали ей и её отношениям с моим отцом, вам бы не пришлось выдумывать эти жалкие, мелочные лжи.

Кровь словно разом отхлынула от лица Петуньи Дурсль — так быстро, будто ей перерезали горло.

Гарри моргнул, когда она развернулась и почти бегом вышла из кухни. Что на него нашло? Он ведь почти ничего не знал о родителях. Хагрид говорил, что они были старостами школы в Хогвартсе, но подробностей не рассказывал. А последняя часть… Он знал, что тётя завидовала Лили — она сама это сказала в хижине на скале. Но про отца Гарри речи тогда не было.

И всё же его слова остановили её как вкопанную.

Покачав головой, Гарри вернул бекон на огонь, пока тот снова не зашипел, затем разложил завтрак и подал на стол. Тётя Петунья сидела бледная и молчаливая, дядя Вернон сверлил его тяжёлым взглядом, а Дадли выглядел растерянным. Гарри быстро доел свою порцию в гнетущей тишине, рекордно быстро перемыл посуду и поднялся к себе. По дороге он стащил пару таблеток аспирина из аптечки в ванной и запил их водой из-под крана. Вернувшись в комнату, он проверил клетку Хедвиг и наполнил поилку.

Гарри сел на кровать, уткнувшись лицом в ладони, упершись локтями в колени. Сделав глубокий вдох, он вдруг вспомнил, как сидел точно так же… споря… с портретом?

Воспоминание казалось свежим, словно случилось этим летом, но что-то в нём было неправильным. Всё тело ломило, болело. Но Гарри не мог припомнить, чтобы когда-нибудь был настолько серьёзно ранен — даже после побоев шайки Дадли.

Бросив попытки разобраться, он снова лёг и закрыл глаза. Головная боль постепенно отступала, а если тётя продолжит его избегать, у него, возможно, получится отдохнуть.

Проснувшись днём, Гарри обнаружил, что голова болит меньше, но кошмары стали ещё страшнее. Спустившись вниз, он увидел тётю Петунью, тихо сидевшую в гостиной. Она даже не посмотрела на него, когда он сказал, что плохо себя чувствует и не будет ужинать, — лишь молча кивнула.

Пропуск ужина не стал проблемой: аппетита всё равно не было. Гарри не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь чувствовал себя таким вялым и слабым — разве что в тот раз, когда дядя ударил его на кухне, и он ударился головой о плиту. Но сейчас было иначе.

— Это… магия? — прошептал он в темноте.

Комнату всё ещё трудно было назвать своей — его местом всегда оставался чулан под лестницей. Сделав неровный вдох, Гарри снова улёгся и позволил тьме забрать его.

То, что произошло потом, не походило ни на один сон, который он когда-либо видел.

Гарри снова оказался в гостевой спальне. Стул был отодвинут от стола, и на нём сидел странный человек. Он был очень худым, измождённым, словно смертельно уставшим. Пряди чёрных волос падали на лицо, глаза утопали в тени. Он смотрел на Гарри с явным потрясением, затем устало потёр глаза.

— Я должен был этого ожидать, — наконец сказал он. — Слишком сильное естественное сопротивление, чтобы всё прошло гладко. Тот, кто в четырнадцать лет смог сбросить Империус, не станет лёгкой добычей.Лицо его исказилось. — Возможно, так даже лучше. Чем насильно.

Гарри старался не таращиться. Он привык к странным снам — с летающими мотоциклами и вспышками зелёного света. Но ещё ни разу персонаж сна не игнорировал его, разговаривая сам с собой.

Незнакомец взглянул на Гарри и вздохнул.— Я, кажется, плохо объясняю, да? Ладно, Гарри… ты уже познакомился с Хагридом?

Мальчик широко распахнутыми глазами кивнул.

— Отлично. Значит, эту часть я не испортил. Ты скоро поедешь в школу, верно?

Гарри снова кивнул.

— Так вот. Тебе понравится Хогвартс. Он станет для тебя домом — куда большим, чем тот, что у тебя здесь, у Дурслей.

Голос мужчины стал жёстким, и у Гарри от удивления приоткрылся рот. Тётя с дядей умели великолепно изображать благопристойность перед соседями. Откуда этот человек знал правду? Щёки Гарри вспыхнули от стыда.

— Даже не думай так, — твёрдо сказал мужчина. — Это не твоя вина. Это целиком на их совести. Они заслужили особое место в аду за то, что сделали с тобой.

Гарри неровно вдохнул, стараясь принять его слова.

— Не переживай. Нужно время — и кто-то куда убедительнее меня, чтобы ты в это поверил. В любом случае, в Хогвартсе тебя ждут друзья и хорошие дни… но не всё будет светло.

Гарри молча смотрел, как мужчина собирается с мыслями.

— Многое ещё произойдёт. И кое-что будет по-настоящему страшным. Человек, который убил твоих родителей, вернётся. И он убьёт многих. Некоторых… некоторых из тех, кого ты назовёшь друзьями. Кого ты полюбишь.

Кровь отхлынула от лица Гарри. Он и не знал, что можно испытать шок посреди сна.

— П-почему вы мне это говорите? — прошептал он. — Откуда вы всё это знаете?

Мужчина долго смотрел на Гарри, и тот вдруг понял, что запавшие глаза имеют мутно-зелёный оттенок. Наконец гость откинул со лба волосы — и под ними открылся до боли знакомый шрам в форме молнии.

Гарри долго смотрел на него. Потом открыл рот и сказал первое, что пришло в голову:

— Но… как? Если ты — это я, почему ты без очков?

Мужчина впервые улыбнулся — медленно и печально. От этой улыбки у Гарри болезненно сжалось внутри.

— Гермиона… э-э… одна из моих, или, скорее, наших друзей, с которыми ты познакомишься в школе, — разработала заклинание для коррекции зрения. Ей надоело, что мои очки всё время слетают в самый неподходящий момент.

Гарри заметил, что мужчина часто моргает, а глаза его блестят сильнее прежнего.

— Значит… всё плохо кончилось? — тихо спросил он.

— Да, — признался тот. — Я выиграл в конце концов. Но всё было разрушено, и все, кто был мне дорог… погибли. Потом я понял, что для меня ничего не осталось. И тогда я использовал очень сложную магию, чтобы извлечь свой… дух… из тела и отправить его в это время. Я могу передать тебе знания — о том, что происходит и что должно случиться. Надеюсь, мы сможем что-то изменить.

— Ты сказал «мы», — настороженно уточнил Гарри.

Его старшая версия кивнула.

— Изначально я рассчитывал, что наши духи сольются. Это значит, что и наше сознание станет единым. Ты перестанешь быть только собой, а я — только собой. Мы станем… чем-то большим. — Он на мгновение умолк, а потом продолжил мягче: — Я не хочу тебя обманывать, Гарри. Если ты согласишься, ты уже не будешь тем Гарри Поттером, каким был раньше. Многие мои воспоминания… совсем не радостные.

Мальчик поднял на него глаза, в которых тоже блеснули слёзы.

— У меня правда будут друзья в новой школе?

Мужчина кивнул и судорожно вздохнул.

— О, Гарри… у тебя будут замечательные друзья. Так много людей будут тебя любить, что ты сам не поверишь.

Гарри встал с кровати.

— Тогда я не позволю, чтобы с ними что-нибудь случилось. Если смогу этому помешать.

Он протянул руку.

— Я почему-то знал, что ты так скажешь, — прошептал мужчина, пожимая её.

И исчез — словно по комнате прошёл невидимый ветер.

Гарри очнулся с ощущением, будто кожа горит огнём. Он стиснул зубы, не давая крику вырваться наружу. Боль быстро схлынула. Убедившись, что снова может двигаться, он сел и опустил ноги на пол. Он оглядел заброшенную кладовку Дадли.

Это было самое прекрасное зрелище, какое он видел за последние годы.

Он посмотрел на белоснежную сову, которая всё ещё не сводила с него глаз.

— Я… я сделал это, Хедвиг! — прошептал он с жаром. — У меня получилось!

Сова никак не отреагировала на имя, и Гарри растерянно перебрал недавние воспоминания.

— Ах да… извини, — смущённо сказал он, открывая клетку. Он осторожно погладил её по мягким перьям на голове — то, чего его будущему «я» не доводилось делать слишком много лет. — Как тебе имя Хедвиг? Красивое имя для красивой совы.

Сова наклонила голову и тёрлась клювом о его костяшки. Гарри дал ей лакомство, и она тихо ухнула.

Он счастливо вздохнул и поднял взгляд на лист бумаги, приколотый к стене, — календарь, отсчитывающий дни до отъезда в Хогвартс. До этого оставалось почти две недели. Побитые часы на столе показывали чуть больше двух ночи.

Гарри постоял, размышляя, затем натянул свои потрёпанные кеды и сунул палочку под слишком большую футболку. Потом положил в карман ключ от сейфа и мешочек с деньгами. Он выскользнул из дома с той скрытностью, которую освоил с детства, стараясь не попадаться родственникам на глаза.

Он стоял на тёмном тротуаре, когда луна начала выглядывать из-за туч, и поднял палочку. Некоторое время он разглядывал её, удивляясь тому, что дерево гладкое, без следов ожогов и зазубрин, которые упорно подсовывала память.

Он вздрогнул, когда с оглушительным хлопком появился «Ночной рыцарь».

— «Дырявый котёл», — спокойно сказал Гарри, расплачиваясь.

Стан Шанпайк — заметно моложе того, каким Гарри помнил его по третьему курсу, — принял деньги. Гарри старательно избегал его взгляда и устроился на выдвижной кровати, пока никто не заметил шрам.

Сойдя на Чаринг-Кросс-роуд, он вошёл в трактир и целеустремлённо направился к задней стене. Он ни с кем не встречался взглядом, постукивая палочкой по кирпичам, пока не услышал голос за спиной:

— Эй, Том, а кто этот паренёк?

Ночной Косой переулок был совсем другим. Большинство лавок были закрыты, лишь немногие ещё работали. Улицы почти опустели, а редкие прохожие кутались в тёмные плащи. Гарри чувствовал себя ужасно неуместно в мешковатой магловской одежде, но сжимал палочку крепко и шёл прямо по середине улицы. Ему не хотелось, чтобы его кто-то останавливал, и он натянул на лицо хмурое выражение, которое впервые освоил в бытность капитаном команды Гриффиндора по квиддичу. Он лишь надеялся, что на одиннадцатилетнем лице это не выглядит смешно.

Подойдя к большому зданию из белого мрамора, Гарри с облегчением убедился, что его расчёты верны. Гринготтс был открыт, хотя работников дежурило немного. Гоблины, привыкшие жить под землёй, куда свободнее относились к режиму сна, чем люди. К тому же некоторые клиенты предпочитали избегать дневного света, что почти гарантировало работу банка допоздна — если не всю ночь.

Гарри подошёл к ближайшему свободному гоблину и вежливо кивнул.

— Я хотел бы посетить свой сейф и задать несколько вопросов по счёту.

Гоблин с любопытством посмотрел на него, но жестом велел следовать за собой. После очередной головокружительной поездки по туннелям Гарри открыл сейф ключом, который дал ему Хагрид. На этот раз он набрал куда более солидную горсть галлеонов. Он знал, что при необходимости этот сейф будет пополняться из семейного хранилища. Доступ к нему он получит лишь в семнадцать лет — по волшебным законам, с наступлением совершеннолетия. О существовании этого хранилища он вообще узнал лишь после письма из Гринготтса на следующий день после дня рождения.

Гарри никогда не переставал злиться из-за всего, что от него скрывали. Но на этот раз всё будет иначе.

Главная сложность заключалась в том, как использовать знание будущего, не раскрывая слишком многого. Если Министерство узнает, что он знает грядущее, Фадж запрёт его и будет поить Веритасерумом, пока из него не вытянут всё до последней капли. Мерлин один знает, что он сделает с такой информацией. Альбус тоже предупреждал его: нельзя слишком резко менять прошлое. Если события уйдут слишком далеко от его воспоминаний, предвидение станет бесполезным.

Использовать память нужно осторожно — но и парализовать себя сомнениями Гарри не хотел. Поднимаясь на тележке обратно, он решил действовать как можно тоньше и посмотреть, к чему это приведёт.

В холле, обменяв галлеоны на фунты, он повернулся к своему проводнику.

— Мои родители оставили что-нибудь, кроме денег? Бумаги, дневники? У меня так мало осталось, чтобы помнить их… — добавил он тихо.

Гоблин явно чувствовал себя неуютно, сталкиваясь с человеческими эмоциями.

— Насколько мне известно, существует семейный сейф и инвестиции. Однако по условиям наследства вы не сможете получить к ним доступ до достижения совершеннолетия.

— Правда? — спросил Гарри, изображая удивление. — А можно поговорить с управляющим по счёту?

— Зачем вам это? — подозрительно спросил гоблин.

Гарри равнодушно пожал плечами; позднее он подумал, что этот жест, должно быть, выглядел странно в исполнении ребёнка.

— У меня есть несколько общих вопросов о том, как ведутся дела. Кроме того, мне нужно понимать, не захочу ли я перевести свои активы, когда достигну совершеннолетия, — холодно ответил он.

Глаза гоблина расширились. Не каждый день младшему служащему выпадал «счастливый» случай стать виноватым в том, что многомиллионный счёт уходит к одному из зарубежных конкурентов Гринготтса.

— Я выясню, свободен ли Голдфарб, — поспешно сказал он и почти бегом исчез.

Через несколько минут Гарри проводили в уютную переговорную, где его ожидал чрезвычайно тучный гоблин в клетчатом жилете. На переносице его круглого носа сидели крохотные очки в золотой оправе.

— Мистер Поттер, — прогудел гоблин и наклонил голову, не улыбаясь.

— Мастер Голдфарб, да течёт ваше золото неиссякаемым потоком, — ответил Гарри, слегка поклонившись.

Когда-то он оказался посредником между американскими военными магами и небольшой группой выживших работников Гринготтса после «освобождения» Косого переулка. Помогая им вытаскивать то, что ещё можно было спасти из разрушенных подземных хранилищ, Гарри нахватался кое-каких слов гоблинского языка и запомнил несколько обычаев.

Голдфарб на миг замер — явно удивлённый тем, что волшебник, да ещё столь юный, приветствует его по всем правилам.

— Чем могу быть полезен? — вежливо спросил он, пристально разглядывая мальчика.

— Недавно я узнал о семейных сейфах и о том, что вы ведёте инвестиции моей семьи.

— Это так, — осторожно подтвердил Голдфарб, явно пытаясь понять, к чему клонят.

— У вас есть возможность вкладываться в магловские предприятия?

Гоблин моргнул.

— Э-э… да, в некоторых случаях мы так поступали. Однако это не является распространённой практикой.

Гарри на мгновение задумался, выбирая слова.

— Я буду откровенен, Хранитель моих хранилищ, — произнёс он, употребив официальный гоблинский титул, означавший особое уважение и доверие.

Голдфарб резко втянул воздух и выпрямился на стуле.

— Я живу у дяди — магла, который ненавидит таких, как я. Он получает доход от магловской производственной фирмы под названием «Граннингс». Я счёл бы личной услугой, если бы в доверенном мне портфеле нашлось место для контрольного пакета этой компании.

— Вы хотите, чтобы его уволили из мести? — спросил Голдфарб, но это было скорее утверждение, чем вопрос.

Однако Гарри покачал головой, и гоблин приподнял бугристую бровь.

— Мне нужно влияние, а не месть. Были… случаи. Я хочу иметь возможность прекратить их. — Гарри помолчал, словно подбирая формулировку. — Если бы… это продолжилось… и со мной что-нибудь случилось, семья моего дяди — мои единственные оставшиеся родственники. Получив доступ к моим средствам, они немедленно забрали бы их из Гринготтса и отдали в магловское учреждение.

На мгновение воцарилась тишина. Ноздри Голдфарба едва заметно раздулись.

— Как управляющий вашим счётом, я обязан поддерживать сбалансированную стратегию вложений, — отчеканил он официальным тоном. — Я отмечал, что ваши активы в магловской сфере представлены весьма скудно. Вы получите уведомление совой, когда будет приобретён контрольный пакет, — добавил он уже тише.

Гарри кивнул и тут же встал из-за стола — жест, означавший, что он не намерен отнимать у Голдфарба ни минуты лишнего времени.

Выйдя на тёмную улицу, Гарри огляделся. Фигуры, бродившие по Косому переулку в этот час, не проявляли к нему ни малейшего интереса — и всё же ему казалось, будто за ним наблюдают. Он поспешил к подозрительному комиссионному магазину неподалёку от входа в Лютный переулок. Магазин ещё работал, и Гарри удалось — переплатив — купить укороченный чёрный плащ с капюшоном.

Теперь он чувствовал себя куда увереннее, возвращаясь к «Дырявому котлу». Сразу было не разобрать, насколько он мал: низенькая фигура в капюшоне могла оказаться кем угодно — от карлика до гоблина. А здравомыслящий человек не станет приставать к гоблину на пустынной улице посреди ночи.

Плащ Гарри не снял до самого Тисового проезда. Он свернул его и сунул под мышку, когда «Ночной рыцарь» остановился у дома номер четыре. Гарри кивнул, протиснувшись мимо Стэна, и поспешил к тротуару. Кукушки на борту автобуса более-менее сходились во мнении, что сейчас около половины пятого. Гарри был выжат до предела.

Он засунул палочку внутрь свёрнутого плаща и осторожно пробрался в тёмный дом. Его чуть не выдал предательски скрипнувший пол — но он вовремя вспомнил, на какую доску нельзя наступать.

Гарри с облегчением растянулся на продавленном матрасе. Через час с небольшим ему уже предстояло вставать и готовить завтрак, но большую часть предыдущего дня он проспал. Он медленно закрыл глаза и провалился в короткий забытьё.

Огонь пылал неестественно ярко, и даже на таком расстоянии кожа на лбу Гарри жгла и натягивалась. Они с Гермионой вцепились в руки Рона и упирались каблуками в землю, пытаясь удержать его — слишком сильного, слишком отчаявшегося.

— Отпустите меня! — кричал он.

Гермиона тоже рыдала — бессвязно, захлёбываясь. Гарри наконец обрёл голос и сумел пробиться до друга:

— Прости, Рон… мы не успели. Она… она ушла.

Его голос сорвался и превратился в шёпот. Колени Рона подогнулись, и он рухнул на грязную тропинку.

— Мам… — всхлипнул он, и слёзы потекли по щекам.

Гермиона опустилась перед ним на колени и прижала его лицо к себе, стараясь утешить.

Гарри отвернулся и смотрел, как горит «Нора».

Он подскочил так резко, что едва не свалился с кровати. Ухватившись за исцарапанную спинку, он пытался удержаться, пока у него кружилась голова.

Мне это сейчас совсем ни к чему! — яростно подумал он, скрестив руки на животе, который сводило судорогой. — И уж тем более мне сейчас не нужно блевать. Возьми себя в руки, Поттер.

Он представил, как Снейп презрительно кривит губы, и ледяной холод пробежал по венам. Гарри напомнил себе, что должен решить, что делать с учителем зельеварения. Ему было стыдно признать, что мысль о холоднокровном убийстве не исчезла из списка вариантов сразу же.

По крайней мере, этот проклятый насильник не будет рыться у меня в голове и в памяти в этот раз.

Иногда Гарри до сих пор корил себя за то, что не понял очевидного, когда узнал: Снейп — мастер легилименции. Все те разы, когда он издевался над Гарри, обвиняя его в жажде славы; все те разы, когда он наказывал Гарри за то, что Драко испортил кому-то котёл… Снейп мог видеть мысли Гарри. Он знал, что Гарри не стремится к вниманию и почестям. Он знал, что Гарри не виноват в саботажах. Он знал… и всё равно продолжал мучить его при любой возможности.

Тогда Гарри должен был понять: человек настолько злой и мстительный не мог искренне работать против Волан-де-Морта. Он должен был убить его на месте. Да, начались бы неприятности — куда серьёзнее любых прежних, — но Дамблдор остался бы жив. А с живым Дамблдором Волан-де-Морт никогда бы не решился напасть на школу. Пожизненное заключение в Азкабане стоило бы того.

Гарри яростно тряхнул головой, стряхивая сон и липкие обрывки памяти. Он встал и поставил на листке бумаги ещё одну галочку. До Хогвартса оставалось меньше двух недель, чтобы всё обдумать и подготовиться. С решительным лицом он спустился на кухню готовить завтрак.

Между едой и домашними обязанностями Гарри взял за правило исчезать из дома Дурслей при первой же возможности. Тётя Петунья, похоже, была только рада. После его вспышки она старалась не встречаться с ним вовсе. И знание, которое он когда-то получил, читая дневники матери из Поттеровского сейфа после семнадцатилетия, неожиданно оказалось полезным.

Каждое утро он шёл в сторону детской площадки и, едва скрывшись из виду, вызывал «Ночной рыцарь». Гарри несколько раз ездил за покупками в Косой переулок и в другие части Лондона. Он очень следил за тем, чтобы в Переулке всегда быть в плаще с капюшоном. Ему не хотелось, чтобы «очередное появление Гарри Поттера» попало в «Ежедневный пророк» и заставило людей задавать вопросы.

Во время своих вылазок в магловский Лондон Гарри не раз подумывал купить одежду, которая действительно была бы ему по размеру, но всякий раз удерживался. Он хотел, чтобы ему поверили, когда он наконец расскажет о Дурслях, а потому не желал делать ничего, что могло бы создать впечатление, будто с ним хоть сколько-нибудь хорошо обращались. Вместо этого он покупал книги по психологии, боевым искусствам и фехтованию. Последние две темы были полезны как справочный материал и одновременно служили прикрытием — на случай, если он нечаянно проявит какие-нибудь умения или знания. Книги по психологии были самыми важными. В этот раз ему нужно было изменить ход событий.

Он не мог же прямо сказать одиннадцатилетним Рону и Гермионе: «Вы двое станете влюблённой парой ещё до двадцати, так что перестаньте спорить и будьте друг с другом поласковее». К тому же оставался вопрос, что делать с Джинни.

За тот короткий период, что у них был после того, как они наконец сошлись, они много разговаривали. Она призналась, что так и не перестала ждать его. То, что она больше пяти лет ждала, пока он «придёт в себя», одновременно потрясло и поразило Гарри. На этот раз он ни за что на свете не собирался воспринимать её как должное — но при этом ему нужно было помочь ей справиться со своей застенчивостью рядом с ним. Его также преследовали её слова о том, что произошло с ней после Тайной комнаты. Гарри не знал, что правильнее: просто быть рядом с ней — или попытаться предотвратить всё это вовсе. Насколько сильно он мог изменить события, не превратив их в нечто совершенно иное?

Мысли о встрече с Гермионой и Уизли первого сентября одновременно окрыляли и пугали его. Он жаждал снова увидеть их живыми — и в то же время боялся всё испортить.

В конце концов последняя отметка в списке была поставлена. Утром, в день отъезда в Хогвартс, Вернон, Петунья и Дадли уселись в машину и уехали. Они везли Дадли в Лондон на плановую операцию — удалить свиной хвостик, который Хагрид когда-то наколдовал на избалованного кузена. Они уехали, не сказав Гарри ни слова о его отъезде, и его это вполне устраивало. Он помнил, что в прошлый раз ему пришлось напоминать о необходимости отвезти его на вокзал Кингс-Кросс.

Когда они скрылись из виду, Гарри потащил свой сундук вниз по лестнице. С учётом дополнительных книг и его собственного роста это оказалось непростым делом. Он открыл сундук и вытащил мешок, купленный в магловском магазине багажа. Подперев конец сундука, противоположный ручке, он прицепил к нижнему краю пару роликов и как следует затянул винты.

— Это, конечно, не уменьшающее заклинание, — сказал он вслух, и голос эхом отозвался в пустом доме, — но пока сойдёт.

После этого он сбегал наверх за клеткой с Буклей и ещё раз проверил, не забыл ли чего-нибудь.

Если вездесущие соседи и имели что сказать по поводу мальчика, выкатывающего к тротуару сундук с клеткой с совой сверху, они предпочли промолчать.

«Ночной рыцарь» доставил Гарри на вокзал к десяти — почти за час до отправления поезда. Он решил подождать на магловской стороне барьера девять и три четверти, рассудив, что вопрос о том, как пройти, будет ничуть не худшим способом познакомиться со своей «второй семьёй». Несколько минут он таращился на часы и нервно ёрзал, а потом заскучал. Соскочив с сундука, Гарри вытащил одну из своих магловских книг по психологии и попытался перечитать. Но как он ни старался, сосредоточиться на тексте не удавалось.

Ему было страшно.

Знакомство с Уизли стало лучшим, что когда-либо случалось в его жизни, но начала — вещи хрупкие. Одно неверное слово, один неверный шаг… и первое впечатление будет испорчено. Потерять друзей было бы куда менее страшно, чем видеть их смерть, но всё, что он сделает в ближайшие часы, могло либо спасти его, либо разрушить всё. К тому же он собирался сознательно менять некоторые вещи. Он хотел укрепить основания отношений, но не был уверен, что поступает правильно. А вдруг это обернётся против него? Имел ли он вообще право так вмешиваться? Не манипулирует ли он теми, кого называет любимыми?

Гарри глубоко вдохнул и закрыл глаза. Упражнения по окклюменции были отличным способом снова взять эмоции под контроль. Когда его пульс начал замедляться, он попытался рассмотреть свои опасения логически. Уизли всегда считали его частью семьи — особенно со второго курса. Так было и в прошлый раз, когда у Гарри не было никаких знаний о будущем. Теперь он просто будет… внимательнее. Он станет лучшим другом — вот и всё.

Когда-нибудь ему придётся рассказать им о своём возвращении и о том, как всё сложилось в первый раз. Честно говоря, он с ужасом ждал этого разговора. До тех пор ему оставалось лишь делать всё возможное, исходя из того, что у него есть.

Гарри кивнул сам себе и открыл глаза. В здание вокзала входила вереница рыжеволосых людей. Он убрал книгу обратно в сундук и направился к промежутку между платформами девять и десять.

Гарри держался поодаль, пока матушка Уизли направляла старших сыновей к барьеру. Уже одно только её знакомое звучание было для него как музыка. Ему пришлось дважды сглотнуть, прежде чем он сумел заговорить, а Рон уже почти добрался до стены.

— П-простите… — сказал он, проклиная дрожь в собственном голосе. — Я… не подскажете, как пройти…?

Молли, тревожно следившая за продвижением Рона, сперва его не услышала. Зато ответил тихий голос:

— Я могу показать.

Гарри обернулся — и, выйдя из-за матери, перед ним оказалась Джинни Уизли.

Он не раз задумывался, как отреагирует, увидев её снова. Но под словом «реакция» он точно не подразумевал внезапную остановку сердца. Его сердце так гулко ударило, что он удивился, как не оглушил весь вокзал. Её лицо было чуть круглее, с остатками детской пухлости, но в нём уже угадывались черты той красоты, которой она станет. Гарри почувствовал, как ручка сундука дрожит в его ладони, и изо всех сил попытался вернуть самообладание. Неужели он всего пару минут назад упражнялся в окклюменции?

Он раздражённо отметил, как кровь приливает к лицу.

По крайней мере, её щёки тоже слегка порозовели, заметил Гарри.

— Э-э… да, — сглотнул он. — Я был бы вам очень признателен, — сказал он уже более ровным голосом.

— Идёмте, — сказала она, взяв его свободную руку и повела сквозь толпу.

Жест был совершенно невинным, но Гарри потребовалась вся сила воли, чтобы не сжать её ладонь так, будто он больше никогда не собирался отпускать.

Подойдя к металлическому барьеру, она обернулась к нему.

— Братья мне всё объяснили. Нужно просто бежать к стене, как будто её нет. Помогает, если закрыть глаза.

Гарри изобразил задумчивый кивок.

— Хорошо, вы здесь эксперт, — уступил он.

Её лицо стало ещё розовее, и она поспешно направилась к барьеру. Гарри не последовал её совету — вместо этого он смотрел, как она проходит сквозь стену. Потом шагнул следом и улыбнулся, увидев «Хогвартс-экспресс».

Он повернулся к своей проводнице как раз в тот момент, когда из стены за ними появилась её мать с лёгкой улыбкой на лице.

— Вы были правы, — сказал он, улыбаясь. — Я у вас в долгу. Кстати, меня зовут Гарри. Вы тоже едете в Хогвартс?

Это, по-видимому, был неправильный вопрос. Она опустила глаза.

— Я Джинни. Я бы очень хотела, но я ещё слишком маленькая. Мама говорит — в следующем году.

— Что ж, очень рад познакомиться, Джинни, — ответил он, но её взгляд так и не поднялся, а щёки вспыхнули ещё сильнее.

Гарри лихорадочно перебирал в голове способы продолжить разговор. Он заметил, как к ним направляются Рон и близнецы — и тут его осенило.

— Можно попросить вас ещё об одной услуге? — тихо спросил он.

Она подняла на него глаза с удивлением.

— Ну… — начал Гарри с немного смущённым видом. — У меня теперь есть сова, но писать-то, по сути, некому. Понимаешь, меня растили маглы… и, мягко говоря, не самые добрые. Они сказали, что Хедвиге нельзя даже близко подлетать к их дому. В общем… у меня полно вопросов о том, как вообще живут в волшебных семьях. О таких вещах, с которыми остальные дети знакомы с рождения. Ты не… не против, если я иногда буду тебе писать и спрашивать? Ну, если что-то всплывёт. Не хочется выглядеть полным болваном на уроках, а ты явно знаешь всё то, что остальные просто принимают как должное… — он неловко отвёл взгляд.

— Е-если это тебе поможет… я не против, — тихо сказала она.

— Это было бы просто замечательно, — улыбнулся Гарри. — А если хочешь, я буду рассказывать тебе, что у нас происходит на занятиях, чтобы ты заранее знала, чего ожидать.

— Мне бы этого хотелось, Гарри, — ответила она.

Он улыбнулся ей снова. Всё шло даже лучше, чем он рассчитывал.

— Ладно, не хочу затягивать, — сказал он. — Мне пора заносить вещи в поезд.

Она кивнула и повернулась к матери.

— Не переживай, — добавил Гарри с улыбкой, — у меня уже припасено с полдюжины вопросов.

Джинни снова залилась румянцем, но улыбка не сходила с её лица, когда она вернулась к Молли.

Гарри пошёл вдоль поезда, зная, что свободных мест почти не осталось, кроме самых последних вагонов. Он улыбнулся, заметив Невилла, отчаянно разыскивающего Тревора. Ещё один друг, которому он не собирался позволить ждать пять лет, прежде чем поверить в себя.

Наконец Гарри добрался до последнего купе и принялся устраивать вещи. Клетка с Хедвигой проблем не доставила, а вот сундук оказался ещё тяжелее, чем раньше. Мне срочно нужно набраться сил, раздражённо подумал он. Надоело быть таким тощим заморышем.

Словно по сигналу, как и в прошлый раз, в дверях возник один из близнецов, и они вдвоём помогли затащить сундук в купе. Закончив, один из них уставился на шрам у Гарри на лбу и тихо присвистнул.

— Вот это да, — сказал второй. — Он выглядит прямо как…

— Я думаю, это он и есть, — перебил первый.

— Что? — туповато переспросил Гарри.

— Ты же Гарри Поттер!

— Ну… вроде да. Погодите-ка, — Гарри прищурился. — А вас ведь двое.

— Правда?

— А я и не заметил, дружище.

Гарри отступил на шаг и изобразил ужас.

— В-вы же не те самые печально известные близнецы Уизли, правда?

Фред и Джордж переглянулись с недоумением.

— Меня о вас предупреждали в письме из Хогвартса, — продолжал Гарри обвиняющим тоном. — Где же оно… а, вспомнил. Там было написано: «Отъявленные проказники. Приближаться с осторожностью. Не трогать, не есть и не пить ничего, к чему они имели отношение!» — Гарри решительно сцепил руки за спиной и начал пятиться от растерянных рыжих.

— Эй, брат мой, мне кажется—

— —наша репутация—

— —немного—

— —вышла из-под контроля. Особенно если директор—

— —включает предупреждения о нас—

— —в официальные школьные письма.

— Точно, брат мой.

— Разве что мистер Поттер нас разыгрывает.

— Такое возможно.

Они оба повернулись и уставились на Гарри.

— Да стал бы я разыгрывать Уизли? — невинно спросил он.

— Брат мой, — начал тот, что стоял слева.

— Нас только что провели, — закончил тот, что был справа.

— Отлично сыграно, Гарри! — сказали они хором.

Тот, что справа, протянул правую руку, а тот, что слева — левую. Гарри, не моргнув, пожал обе одновременно. Близнецы обменялись довольными улыбками и вышли из купе.

Гарри устроился у окна и слушал, как Уизли прощаются. Он улыбнулся, когда Фред и Джордж тут же выдали, кто он такой, ещё до появления Перси. На этот раз Джинни не стала проситься в поезд, чтобы взглянуть на него поближе, и это заставило Гарри улыбнуться ещё шире.

Рон, судя по всему, воспользовался суматохой, чтобы ускользнуть от материнских наставлений, и вскочил в купе как раз в тот момент, когда миссис Уизли отчитывала его братьев за то, что они не должны приставать к бедному Гарри с вопросами о Сам-Знаешь-Кто.

— Не возражаешь, если я сяду здесь? — спросил его будущий лучший друг.

— Конечно нет, — улыбнулся Гарри. На кончике носа у Рона всё ещё была чёрная клякса. — Я Гарри.

— Рон, — представился мальчик и внимательно посмотрел на него. Гарри уже приготовился к просьбе показать шрам, но вместо этого Рон спросил: — А зачем ты разговаривал с моей сестрой?

Уже что-то идёт не так, как раньше, отметил Гарри, запинаясь на заготовленном ответе. Он краем глаза взглянул на открытое окно за спиной — разговоры снаружи почти стихли.

— Ну… э-э… она была очень мила и помогла мне пройти через барьер.

Рон слегка нахмурился.

— Да все знают, как попасть на платформу, — фыркнул он.

Гарри не стал говорить о том, что миссис Уизли явно считала, будто ему всё ещё нужен присмотр.

— А я не знал, — сказал он, подавляя желание огрызнуться. Рон временами бывал туговат. — И она любезно предложила показать.Он снова подумал об открытом окне и добавил погромче:— К тому же она очень симпатичная.

Гарри мог поклясться, что услышал короткий вздох, почти утонувший в шуме толпы.

Рон уставился на него с выражением, близким к ужасу.

— Ты чокнутый, знаешь?

— А ты в курсе, что у тебя на носу? — улыбнулся Гарри.

В этот момент появился Перси, и они с Роном переглянулись, пока близнецы безжалостно подтрунивали над старшим братом. Рон то и дело украдкой посматривал на Гарри, пока тот просто не откинул чёлку, показывая шрам. Рон слегка покраснел, но всё равно наклонился вперёд, разглядывая его.

Гарри на мгновение поддался искушению воспользоваться легилименцией, чтобы узнать, о чём тот думает, но тут же отбросил эту мысль. Во время войны он применял её только к врагам, возможным противникам или для связи с союзниками, владевшими тем же искусством. Сейчас же он твёрдо решил: для друзей — никаких таких приёмов.

Когда поезд тронулся, близнецы высунулись из окон, размахивая руками.

— Не плачь, Джинни, мы тебе кучу писем пришлём!

— Пришлём тебе сиденье от хогвартского унитаза!

— Джордж!

— И попросим Гарри его подписать!

— Фред!

— Мы же шутим, мам!

Джинни смеялась и бежала вдоль платформы, пока поезд набирал скорость. Гарри поднял руку и помахал ей, и он видел, как она помахала в ответ, прежде чем состав скрылся за поворотом. Он улыбнулся, снова устраиваясь на месте. Почти целый год он не сможет её увидеть, но начало было положено. Гарри вздохнул, прикидывая, сколько писем напишет за этот год.

Рон всё ещё странно на него поглядывал.

— Я просто рад выбраться из дома, — пояснил Гарри.

— Я слышал, тебя отправили жить к каким-то маглам. Какие они?

Гарри вздохнул.

— Не слишком ужасные… если не считать того, что они ненавидели моих родителей и хотели, чтобы я умер вместе с ними.

Рон издал какой-то подавленный звук.

— Они терпеть не могли саму идею магии и думали, что если будут достаточно часто меня бить, я стану… нормальным, — горько добавил Гарри.

— Это… это ужасно, — прошептал Рон.

Когда-то подобный взгляд жалости выводил Гарри из себя, но теперь он давно перерос это. К тому же он надеялся, что такая откровенность сразу уничтожит любые ростки ревности.

Рон попытался подбодрить его, рассказывая о минусах жизни младшего сына в семье, полной талантливых волшебников. Слушая этот поток жалоб, Гарри задумался, нельзя ли как-то помочь Рону справиться с чувством неполноценности по сравнению с братьями. Это было куда тоньше и сложнее, но он не хотел ждать до пятого или шестого курса, пока Рон наконец поверит в себя. В итоге Гарри ограничился сочувственными замечаниями о нехватке денег и рассказал о жутких обносках, которые доставались ему от Дадли.

Когда Рон вытащил из куртки Скабберса, Гарри с шипением отшатнулся. В руке Рона, мирно посапывая, лежал ублюдок, предавший его родителей Волдеморту. Гарри понадобилось несколько секунд, чтобы унять дрожь в руках. Убить его сейчас было бы так просто… но Мерлин знает, чем это обернётся для времени.

Рон испуганно прижал крысу к груди. Заметив его реакцию, Гарри поспешно заговорил:

— Прости, Рон. Ты просто… напугал меня. У меня были плохие встречи с крысами. Дикими, понимаешь. Это было неожиданно. Мои тётя с дядей… ну, неважно.

Рон выглядел виноватым.

— Извини, я не подумал, я…

— Никто не пострадал, — перебил Гарри, поднимая руку. — Думаю, нам стоит прекратить извиняться друг перед другом.

Рон улыбнулся, чуть смущённо, и неловкий момент остался позади.

Когда по купе прошла тележка со сладостями, Гарри снова купил всего понемногу, и тут его осенило. У Рона порозовели уши, и он пробормотал, что у него есть бутерброды. Гарри искоса посмотрел на него и спросил, какие.

Рон развернул свёрток и поморщился.

— Солонина…

— Правда? — радостно воскликнул Гарри. — Это моё любимое!Он посмотрел на сладости рядом с собой и нахмурился.— Не хочешь обменять один бутерброд на часть этого барахла?

Рон уставился на него так, словно Гарри сошёл с ума.

— Ладно, видно, не судьба, — вздохнул Гарри с кривой ухмылкой. — Попытаться-то можно, а?

С широко раскрытыми глазами Рон протянул ему бутерброд. Гарри с восторгом сгреб горсть пирожных и конфет в сторону друга и с явным удовольствием вгрызся в еду. Он был рад, что купил тыквенный сок — бутерброд оказался суховат. Зато он давно отвык от гор сладкого после всего, что произошло в будущем, а стряпня Молли Уизли была для него настоящим утешением, даже если это всего лишь вчерашний бутерброд.

В конце концов Гарри обменял большую часть своих сладостей на три бутерброда Рона и при этом вёл себя так, словно именно он остался в выигрыше. Рон бережно держал последний бутерброд, жевал его медленно и всё это время не сводил с Гарри глаз.

— Пожалуй, это логично, — задумчиво сказал Гарри. — При таком количестве мальчишек у твоей мамы она просто обязана быть отличной поварихой. Не знаю, что она делает по-другому, но её солонина куда вкуснее той, что получается у меня.

— Ты… умеешь готовить? — с недоверием спросил Рон.

Гарри пожал плечами.

— Тётя с дядей заставляют меня готовить и убираться почти всё время. Выбора у меня особо не было. Думаю, именно поэтому они так не хотели, чтобы я узнал о Хогвартсе. Мой кузен не делает вообще никаких домашних дел, так что пока меня не будет, им придётся туго.

Он слегка мстительно улыбнулся, а Рон только покачал головой.

Вскоре они оба наелись и лишь лениво поклёвывали остатки. Рон рассказал о карточках с шоколадных лягушек, а Гарри убрал доставшуюся ему карточку с Дамблдором в карман — когда-нибудь она могла пригодиться, чтобы ненавязчиво намекнуть на Николаса Фламеля.

Они как раз пробовали фасоль «Берти Боттс на любой вкус», когда в купе заглянул Невилл и спросил, не видели ли они его жабу. Услышав отрицательный ответ, он заметно приуныл, и Гарри вмешался:

— Кажется, есть заклинание, которое позволяет призывать потерянные вещи. В следующий раз это может помочь, если он снова решит погулять.

Невилл немного приободрился и ушёл продолжать поиски. Рон как раз собирался попытаться сделать Скабберса жёлтым — цвет, который Гарри счёл вполне подходящим для этой крысы, — когда дверь снова открылась, и в купе заглянула очень знакомая кудрявая девочка с копной каштановых волос.

Уже повидав за день двух своих самых близких друзей, Гарри сумел на этот раз лучше сдержать реакцию. Наверное, оно и к лучшему, что с Гермионой он столкнулся последней — она всегда замечала то, что другие упускали.

Когда заклинание Рона не сработало, Гарри решил сгладить первое впечатление.

— Ты уверен, что это настоящее заклинание? — спросила Гермиона. — Оно какое-то… не очень. Я—

— Рон, — перебил Гарри, — ты это заклинание у Фреда или у Джорджа взял?

— У Джорджа, — ответил Рон, начиная что-то понимать.

— Значит, брат тебя просто разыграл, — подтвердил Гарри.

— Ну и подло с его стороны, — возмутилась девочка. — Нарочно выставлять собственного брата дураком — это просто некрасиво!

По крайней мере, сейчас она командует в защиту Рона, — с усмешкой подумал Гарри. Он наблюдал, как у Рона округляются глаза, пока Гермиона распаляется, рассказывая, как усердно она изучает магию, и как глупые шутки вроде этой подпитывают все эти мифы маглов о волшебстве и мешают новичкам понять, что происходит на самом деле. В конце она добавила:

— …и для меня это особенно больная тема, потому что в моей семье никто не владеет магией. Кстати, меня зовут Гермиона Грейнджер. А вас?

— Рон Уизли.

— Гарри Поттер.

— Правда? — восторженно воскликнула она. — Я читала о вас в «Современной истории магии», «Взлёте и падении Тёмных искусств» и «Великих волшебных событиях двадцатого века»!

— Не всему, что написано в книгах, стоит верить, — почти прорычал Гарри.

Гермиона моргнула.

— Почему это?

— Книги всё равно пишут люди, Гермиона, — мягко ответил он. — Говорят, историю пишут победители. Единственный человек, который был там в ту ночь и до сих пор жив, сидит прямо здесь, и я никаких интервью не давал. К тому же я сам не до конца понимаю, что тогда произошло. Так как же они могут утверждать, что знают правду?

Гермиона выглядела ошеломлённой. Одной из её менее приятных привычек как раз начинало становиться безоговорочное доверие книгам во всём. Гарри надеялся, что посеянное сегодня зерно поможет ей заметить этот недостаток до того, как он доставит слишком много проблем.

— Что ж… есть над чем подумать, — наконец сказала она. — А ты надеешься попасть в Когтевран, Гарри? Я мечтаю о Гриффиндоре — говорят, туда попал профессор Дамблдор. Хотя Когтевран тоже, наверное, неплох.

Гарри покачал головой.

— Мама и папа были в Гриффиндоре, так что и я туда попаду. И Рон тоже.

— Откуда ты знаешь, Гарри?

Чёрт, надо быть осторожнее, — мысленно одёрнул себя Гарри, едва не поморщившись.

— Рон, про Уизли все знают: рыжие волосы, куча сыновей и слишком много храбрости, чтобы попасть куда-нибудь ещё, кроме Гриффиндора.

Рон неловко закашлялся, но Гарри заметил, как его уши окрасились в нежно-малиновый цвет.

— А у меня нет никаких семейных традиций, — с тревогой сказала Гермиона.

— Я слышал, — заметил Гарри, — что если во время распределения очень сильно хотеть попасть в определённый факультет и ясно это показать, Шляпа почти всегда идёт навстречу.

Пусть думают, что я услышал это сегодня от кого-нибудь из взрослых, — подумал он, — а не много лет назад.

Гермиона ненадолго задумалась, затем поблагодарила их и ушла продолжать поиски жабы Невилла.

— Не уверен, что хочу видеть её с нами в одном факультете, — медленно сказал Рон, глядя на закрытую дверь.

— А я хочу, — ответил Гарри. — Думаю, она будет очень полезна, когда дойдёт до повторения уроков.

— Ты уже о домашке говоришь? Гарри, мы ещё даже до Хогсмита не доехали!

— Рон, мне придётся относиться к учёбе серьёзно. Если ты завалишь экзамены, вернёшься домой к маминой стряпне. А если завалюсь я — вернусь в ад к Дурслям.

Рон скривился при словах Гарри о «везении».

— Всё равно она мне кажется слегка чокнутой, — упрямо сказал он.

— Ты про то, как она разозлилась из-за шутки Джорджа? Рон, она ведь злилась за тебя, — заметил Гарри, а потом хищно ухмыльнулся. — Может, ты ей нравишься?

Рон поперхнулся.

— Гарри, это не смешно! — выдавил он.

— Не смешнее, чем твои придирки из-за того, что я поговорил с твоей сестрой.

Рон тихо фыркнул.

— Ты странный тип, Гарри.

Ты даже не представляешь, старый друг, — грустно подумал Гарри.Впереди был ещё очень долгий путь.