Свет в руинах. Том первый (джен)

Октябрьский ветер гнал по мощеным улицам Годриковой Впадины сухую листву, скрежеща ею по камням, словно перебирая кости. Ночь Кануна Всех Святых дышала влажным холодом, но для Юбштахайта фон Айнцберна этот холод был ничем по сравнению с вечной мерзлотой его родного замка.

Старец шел неспешно, его высокая, прямая фигура в темном пальто казалась вырезанной из обсидиана. Он не прятался, но и не привлекал внимания — простейшее отведение глаз, базовый гипноз, работающий на невежественных маглах и беспечных волшебниках безотказно. Патриарх прибыл в Британию не ради праздника. Его привели сюда слухи об аномалии. Местный «Темный Лорд», называющий себя Волдемортом, заявлял, что победил смерть. Для главы клана Айнцберн, чья семья столетиями билась над тайной Третьей Магии — истинного бессмертия души — эти слухи звучали как вызов. Или как оскорбление, если метод британца окажется жалкой подделкой.

Юбштахайт остановился в тени раскидистого дуба. Взгляд его тусклых, по-зимнему стылых глаз безошибочно выхватил во мраке цель.

Фигура в черном плаще бесшумно скользила к двухэтажному коттеджу на краю улицы. Патриарх чуть прищурился, анализируя ауру существа. От человека, пересекающего лужайку, веяло гнилью и нестабильностью.

«Крестражи, — с презрением констатировал про себя Юбштахайт, распознав характерные искажения праны. — Разорвать собственную душу на куски, привязать к материальным якорям… Варварство. Иллюзия вечности ценой потери рассудка и целостности. Ошибка в самом фундаменте формулы».

Ему стало скучно. Этот Темный Лорд был не гением, а мясником. Юбштахайт уже собирался развернуться и уйти, чтобы не тратить время на чужие провальные эксперименты, когда воздух вокруг коттеджа внезапно натянулся, как гитарная струна.

Защитные чары Фиделиуса рухнули. Айнцберн почувствовал этот перепад давления: магия буквально закричала, разрываясь по швам.

Входная дверь коттеджа разлетелась в щепки. В ночной тишине раздался мужской крик:

— Лили, бери Гарри и уходи! Это он! Беги! Я задержу его!

Юбштахайт не сдвинулся с места. В окне первого этажа вспыхнул яростный, болезненно-яркий зеленый свет. Убивающее заклятие. Грубое, энергозатратное, но эффективное отсечение души от тела. Мужской голос оборвался так резко, словно перерезали нить.

Патриарх медленно достал из кармана карманные часы на серебряной цепочке. 23:42. Эксперимент перешел в активную фазу. Что-то в этом доме удерживало его внимание. Что-то помимо примитивного убийства.

Сквозь тонкие стены британского дома до него донеслись тяжелые, неумолимые шаги, поднимающиеся по лестнице. Затем — грохот выбитой двери на втором этаже. И сразу за ним — женский голос.

Она не атаковала. Она умоляла.

— Только не Гарри! Пожалуйста… убей меня, но не Гарри!

— Отойди в сторону, глупая девчонка… Отойди…

— Нет! Пожалуйста, нет! Возьми меня, убей меня вместо него!

Юбштахайт нахмурился. Его магические цепи, всегда холодные и спокойные, вдруг слабо завибрировали. Он уловил возмущение в эфире. Это была не просто паника обреченной матери. Лили Поттер, сама того не осознавая, прямо сейчас, на голых эмоциях и первобытном инстинкте, выплетала сложнейший концептуальный ритуал.

«Жертва, — глаза старца слегка расширились. Он узнал этот паттерн. Это была магия, уходящая корнями во времена Эпохи Богов. — Она предлагает добровольный обмен. Абсолютная отдача ради абсолютной защиты. Если этот идиот сейчас убьет её, он замкнет цепь…»

Словно подтверждая его мысль, наверху снова вспыхнул изумрудный свет. Короткий вскрик — и звук падающего тела.

Юбштахайт затаил дыхание. Ритуал был завершен. Щит крови и души активировался. Убийца, ослепленный своей мнимой непобедимостью, этого не заметил.

Прошло несколько секунд абсолютной тишины. А затем раздался голос Темного Лорда, произносящий роковые слова:

— Авада Кедавра!

Зеленая вспышка, осветившая окно детской, была не такой, как предыдущие. Она не погасла. Она столкнулась с чем-то несокрушимым. Юбштахайт увидел, как изумрудный луч встретился с ослепительно-золотым барьером — защитой, сотканной из только что принесенной жертвы.

Два абсолюта — концепция неминуемой смерти и концепция абсолютного щита — схлестнулись в замкнутом пространстве. Пространство не выдержало.

Бум.

Звука поначалу не было — уши заложило от колоссального скачка магического давления. Крыша коттеджа выгнулась, словно бумажная. А в следующее мгновение верхний этаж дома Поттеров просто перестал существовать.

Оглушительный взрыв разорвал ночное небо. Ударная волна маны, дикой и необузданной, вышибла стекла в соседних домах и заставила вековые деревья согнуться до земли. Вспышка ядовито-зеленого и чистого белого света ослепила улицу, превращая Канун Всех Святых в искусственный день.

Юбштахайт даже не шелохнулся, лишь активировал простейший барьер, о который со звоном разбились летящие в него осколки черепицы и горящего дерева.

Когда свет померк, а гул в ушах сменился треском пламени, старец посмотрел на то, что осталось от дома. Правая часть второго этажа была снесена начисто. От убийцы с разорванной душой не осталось и следа — парадокс заклинания стер его физическое тело в пыль.

Но сквозь вой сирен вдалеке и треск разгорающегося пожара Юбштахайт фон Айнцберн услышал то, что перевернуло все его планы.

Плач.

Тонкий, живой, испуганно-громкий плач ребенка.

Юбштахайт фон Айнцберн перешагнул через искореженную садовую калитку. Воздух все еще гудел, перенасыщенный озоном и праной, а на губах оседал горьковатый привкус пепла. Он шел сквозь руины с тем же отстраненным достоинством, с каким обычно прохаживался по своим лабораториям.

В коридоре первого этажа лежало тело мужчины в очках — Джеймса Поттера. Патриарх лишь скользнул по нему взглядом. Бесстрашный, но безрассудный. Пешка, которая попыталась стать щитом, не имея для этого должной концептуальной массы. Юбштахайт перешагнул через него, не замедляя шага, и начал подниматься по уцелевшей половине лестницы, ступени которой жалобно скрипели под его весом.

На втором этаже крыши не было. Сквозь пролом в перекрытиях взирало равнодушное, усыпанное звездами небо.

У порога детской, прямо под разрушенной дверной рамой, лежала рыжеволосая женщина. Лили Поттер. Ее глаза были открыты, но в них больше не было страха. Лишь застывшая, абсолютная решимость. Юбштахайт остановился. Как маг, стремящийся к Истине, он не мог не признать величия того, что здесь произошло. Старец медленно, едва заметно склонил голову в знак уважения. Она не была ни алхимиком, ни наследницей древнего лорда, но в свой последний миг она превзошла их всех, соткав из собственной жизни абсолютный концептуальный барьер.

Затем он перевел взгляд на разбитую колыбель в центре комнаты.

Оттуда доносился плач. Ребенок, едва научившийся ходить, сидел среди щепок и пыли. Он тянул маленькие ручки к неподвижной матери и звал ее. Но Юбштахайт смотрел не на слезы. Его взгляд, способный видеть потоки маны, был прикован ко лбу мальчика.

Там, над правым глазом, алел свежий, кровоточащий шрам в виде молнии.

Это была не просто рана от отскочившего проклятия. Для глаз Патриарха этот шрам выглядел как разлом в самой ткани реальности. Точка сингулярности, где столкнулись два абсолюта — Убивающее Проклятие и Жертвенный Щит. Из этой раны, пульсируя, сочилась магия — дикая, парадоксальная, вплетающая в себя чужеродный темный осколок чьей-то разорванной души, который оказался заперт в золотой клетке материнской защиты.

— Удивительно… — прошептал Юбштахайт, и его голос, сухой как пергамент, нарушил симфонию разрушения. — Идеальный сосуд, выкованный в горниле невозможного парадокса.

Он шагнул к колыбели. В уме великого алхимика уже выстраивались ряды формул. Мальчика нужно забрать. Поместить в стазис. Изучить природу этого щита. Препарировать темный осколок, застрявший в его ауре. Разобрать это «Чудо» на винтики, чтобы приблизить Айнцбернов к Третьей Магии.

Старец протянул руки в черных кожаных перчатках и поднял плачущего Гарри Поттера.

Ребенок был крошечным, дрожащим и невероятно горячим. Это тепло — простое, уязвимое, человеческое пульсирование жизни — обожгло ладони Патриарха сквозь плотную кожу. Гарри, почувствовав прикосновение, вдруг затих. Он поднял на Юбштахайта огромные, блестящие от слез зеленые глаза, в которых еще отражался свет уничтоженного проклятия. Маленькая, измазанная в саже ладошка инстинктивно вцепилась в лацкан темного пальто старца. Ребенок искал защиты.

И в этот самый миг идеальный, холодный механизм внутри разума Юбштахайта фон Айнцберна дал необъяснимый сбой.

Он вдруг ясно, до звона в ушах, понял природу магии, окружавшей мальчика. Это был щит, сотканный из Любви. Если он бросит этого ребенка на ледяной стол лаборатории, если поместит в стерильный стазис — магия Лили Поттер просто погаснет. Чудо умрет в неволе. Этому концепту нужна была соответствующая среда для роста. Ему нужна была… семья.

В голове старца вспыхнул образ. Белые, как свежевыпавший снег, волосы. Алые, пустые, но вечно ищущие глаза. Айрисфиль.

Его величайшее творение. Идеальный гомункул, созданный лишь для того, чтобы стать сосудом для Грааля и умереть. Айрисфиль была безупречна, но в ней не было искры, не было той связи с человечеством, которая сделала бы ее дух по-настоящему сильным. Она томилась в золотой клетке замка, как прекрасная, но неодушевленная кукла.

Юбштахайт смотрел на Гарри, и странное, давно забытое чувство сжало его грудь. Это не был холодный прагматизм. Это была… жалость? Эстетическое восхищение? Или тень вины творца перед своим созданием?

«Идеальной жертве нужна идеальная защита, — подумал он, оправдывая логикой свой внезапный, совершенно человеческий порыв. — Материнская магия этого мальчика зачахнет без матери. А моему гомункулу нужен якорь, чтобы обрести истинную душу. Что произойдет, если искусственная мать, лишенная будущего, возьмет под крыло дитя, выжившее вопреки судьбе?»

Старец позволил себе то, чего не делал уже многие десятилетия. Он едва заметно улыбнулся. Это была пугающая, тонкая улыбка, но в ней не было злого умысла. Это был азарт истинного творца, увидевшего возможность не просто провести эксперимент, а создать шедевр.

— Ты — величайшая погрешность в расчетах этого мира, Гарри Поттер, — тихо произнес Юбштахайт. Он бережно, почти неловко, распахнул полы своего пальто и укрыл ребенка от холодного ночного ветра, прижимая его к груди. — И я дам тебе ту, кто научит тебя с этой погрешностью жить.

Где-то вдалеке, над крышами Годриковой Впадины, раздался рев мотора — приближался летающий мотоцикл Сириуса Блэка. Но Патриарху не было до этого дела. Он уже получил свой трофей.

Юбштахайт фон Айнцберн развернулся и шагнул в темноту. Пространство дрогнуло, повинуясь его воле, и в следующее мгновение руины дома Поттеров опустели, оставив британским магам лишь пепел, загадки и историю о Мальчике-Который-Выжил… но исчез.

Переход сквозь многослойные барьеры замка Айнцберн всегда сопровождался легким звоном, похожим на треск ломающегося хрусталя. Юбштахайт шагнул из промозглой британской ночи прямо в залитый светом Главный Атриум.

Вопреки слухам, ходившим в Ассоциации Магов, замок не всегда был скован вечными льдами. Да, снаружи, за невидимым куполом, уже срывался первый ноябрьский снег, укрывая острые пики Альп. Но здесь, внутри, магия поддерживала иллюзию вечной, золотой осени. Высокие витражные окна пропускали теплый, медовый свет, а в огромных каменных вазонах цвели редкие алхимические растения, чьи листья переливались медью и багрянцем. Это был красивый, идеальный, но абсолютно стерильный мир. Мир, застывший в янтаре.

Эхо шагов Патриарха разнеслось по мраморным плитам. Едва он миновал первую аркаду, как из бокового коридора бесшумно, словно тени, выросли две фигуры.

— С возвращением, господин, — в один голос произнесли Селла и Лизритт, склоняясь в безупречном поклоне.

Селла, как всегда строгая и подтянутая, тотчас выпрямилась, ее взгляд профессионально скользнул по фигуре создателя. И тут же ее идеальные, тонкие брови сошлись на переносице. Лизритт, стоявшая чуть позади, лениво моргнула, но ее алебарда, казалось, сама собой чуть сдвинулась в руке. Обе девушки-гомункула уловили чужеродную прану.

— Господин… ваш плащ, — неуверенно начала Селла, глядя на то, как Юбштахайт придерживает левой рукой оттопыренную ткань на груди. — Вы ранены? Или это новый реагент?

Юбштахайт не успел ответить. С дальнего конца галереи послышался быстрый, легкий стук каблучков.

В этом замке никто не бегал. Гомункулы передвигались плавно, как механизмы. И лишь одно существо позволяло себе нарушать эту ледяную геометрию.

— Дедушка! Ты вернулся!

Айрисфиль выбежала из-за колонны. В своем простом белом платье, с ниспадающими до самых колен серебряными волосами, она казалась духом света. На вид ей было двадцать восемь лет — расцвет женской красоты, безупречные черты лица, грация аристократки. Но ее алые глаза горели таким чистым, бесхитростным восторгом, какой бывает только у ребенка, которому привезли подарок из долгой поездки.

Она подбежала к нему, тяжело дыша от бега и улыбаясь.

— Ты пропустил цветение осенней розы в оранжерее! — с легкой, детской укоризной сообщила она, всплеснув руками. — Я хотела показать тебе…

Она осеклась. Ее взгляд, как и взгляд Селлы минутой ранее, упал на странный сверток под плащом Юбштахайта. Но, в отличие от горничных, Айрисфиль не стала анализировать магический фон. Она услышала тихое сопение.

Ее лицо вытянулось от удивления. Она сделала робкий шаг вперед, склонив голову набок, как любопытная птичка.

— Что это? Оно… живое? — прошептала она, поднимая на Патриарха огромные глаза.

Юбштахайт тяжело вздохнул. Он медленно распахнул полы пальто.

Селла и Лизритт синхронно ахнули и отступили на полшага. Айрисфиль же, напротив, замерла как вкопанная.

В складках темной ткани, измазанный в золе, с кровоточащим шрамом на лбу, лежал годовалый ребенок. Гарри проснулся от яркого света атриума. Он заморгал, его зеленые глаза сфокусировались на белоснежной фигуре, склонившейся над ним. Мальчик слабо потянул к ней ручку, пальчики которой были испачканы британским пеплом.

— Человеческий детеныш? — голос Айрисфиль дрогнул. В ее тоне не было отторжения, только безграничный, почти священный трепет. — Какой крошечный… Дедушка, это не гомункул. Он… другой.

— Его зовут Гарри, — сухо произнес Юбштахайт, словно зачитывая отчет о лабораторном опыте. — Он — результат уникального столкновения концепций. Вокруг него сплетен щит, питающийся человеческими эмоциями. И чтобы этот щит не развеялся, прежде чем я его изучу, ему нужна подходящая среда.

Патриарх посмотрел прямо в алые глаза своего творения.

— Айрисфиль. С этого дня твоя задача — поддерживать его жизнедеятельность. Ты будешь его матерью.

Слово повисло в воздухе атриума, тяжелое и гулкое.

Селла побледнела:

— Господин! Но госпожа Айрисфиль — Сосуд! Ей нельзя контактировать с грязью внешнего мира, это может повлиять на ее чистоту!

— Молчать, Селла. Мое решение окончательно.

Юбштахайт осторожно, словно передавал хрупкую колбу с нестабильным зельем, протянул ребенка Айрисфиль.

Она стояла, не шевелясь. Ее мозг, обладающий колоссальными знаниями по алхимии, сейчас отчаянно пытался осознать одно-единственное слово: «Мать». Она знала словарное определение. Но она никогда не думала, что это слово может быть применено к ней — вещи, созданной для смерти на алтаре.

Ее руки, дрожащие, словно осиновые листья, медленно потянулись к ребенку. Она взяла Гарри.

Как только вес маленького тельца лег на ее руки, Айрисфиль судорожно вздохнула.

Он был невероятно, обжигающе теплым. Гомункулы Айнцбернов обладали температурой тела чуть ниже человеческой, их кожа всегда хранила легкую прохладу. Но этот мальчик горел жизнью. Он пах дымом, молоком и слезами.

Гарри, почувствовав, что его передали кому-то новому, захныкал, его лицо исказилось. Но Айрисфиль инстинктивно прижала его ближе к груди, туда, где за ребрами скрывалось ее собственное, искусственное, но сейчас бешено колотящееся сердце.

— Тшшш… — вырвалось у нее само собой. Звук, которому ее никто не учил.

Мальчик затих. Он посмотрел на ее белые волосы, блестящие в свете витражей, и его крошечная, перемазанная сажей ладошка коснулась ее безупречно белой щеки. Оставив на ней грязный след.

Селла дернулась, чтобы вытереть грязь с лица своей госпожи, но Лизритт перехватила ее за руку и покачала головой, наблюдая за происходящим со странным выражением лица.

Айрисфиль не заметила сажи. Она смотрела в зеленые глаза ребенка, и в этот момент в ее душе — душе наивного, искусственного ребенка — произошел ядерный взрыв. Программа, заложенная Юбштахайтом, дала трещину. Она больше не была просто Сосудом. Она держала в руках существо, которое было слабее ее, которое нуждалось в ней прямо сейчас.

На ее глаза навернулись слезы. Настоящие, горячие слезы, которых она никогда раньше не знала. Она подняла на Юбштахайта взгляд, в котором больше не было наивной покорности. В нем зарождалась сила.

— Гарри… — прошептала она, пробуя имя на вкус. На ее губах расцвела улыбка — не детская, а ослепительно-женственная, полная безграничной нежности. — Здравствуй, мой маленький свет. Я… я буду защищать тебя. Обещаю.

Юбштахайт молча смотрел на эту сцену. Он видел, как прана Лили Поттер, окружавшая мальчика золотистым сиянием, вдруг потянулась к Айрисфиль, принимая ее, вплетая ее в свой защитный контур. Эксперимент начался.

Но старый алхимик еще не знал, что в этот момент он создал самую грозную силу в этом мире. Ибо нет ничего опаснее искусственного ангела, который только что обрел причину жить.

* * *

Прошло три года с той ночи, когда Юбштахайт принес в замок сверток, пахнущий пеплом. Замок Айнцберн, столетиями знавший лишь тишину, теперь содрогался от новых звуков. Топот маленьких ног по мрамору, звонкий смех и периодический звон разбитого антиквариата стали здесь обыденностью.

Гарри рос не по дням, а по часам. Магия Лили Поттер, сплетенная с праной замка, делала его активным, любознательным и совершенно неуправляемым.

Селла стояла посреди Малой библиотеки, скрестив руки на груди. Перед ней, перемазанный чернилами, сидел четырехлетний Гарри. Он умудрился добраться до древнего трактата по алхимии и теперь сосредоточенно рисовал на его полях снитч (хотя сам еще не знал, что это такое — просто крылатый шарик, который он часто видел во снах).

— Господин Гарри, — голос Селлы был строгим, но в нем уже давно не было той ледяной отстраненности, что прежде. Ее идеальная бровь дергалась. — Это фолиант шестнадцатого века.

— Он был скучным, Селла, — серьезно ответил Гарри, подняв на нее изумрудные глаза. — В нем не было картинок. Я починил.

За спиной Селлы раздалось приглушенное фырканье. Лизритт, опираясь на свою алебарду, жевала лакричную палочку.

— Малец прав, — лениво протянула она. — Эта книга наводила тоску. Хочешь еще лакрицы, мелкий?

— Лизритт! — возмутилась Селла. — Ты портишь ему зубы и дисциплину!

Гарри, воспользовавшись моментом, подбежал к Селле и обнял ее за ноги, уткнувшись лицом в безупречно накрахмаленный передник ее платья.

— Не ругайся, Селла. Ты красивая, когда не хмуришься.

Строгая гомункул замерла. Румянец предательски проступил на ее бледных щеках. Она тяжело вздохнула, ее плечи опустились, и она аккуратно, чтобы не испачкаться чернилами сильнее, положила ладонь на непослушные темные волосы мальчика.

— Идите мыть руки, маленький манипулятор, — проворчала она, хотя в ее глазах плясали теплые искорки.

За три года Гарри сделал то, чего не смог ни один маг: он очеловечил их. Для Селлы он стал смыслом ее строгой заботы, объектом, который нуждался в ее опеке. Для Лизритт — младшим товарищем по шалостям. Они больше не были просто горничными. Они стали его личной, преданной до смерти гвардией.

Но эта идиллия была прервана в тот же вечер.

Входные двери замка отворились с тяжелым скрипом. Юбштахайт, стоявший на верхней площадке лестницы, смотрел вниз на человека в неизменном черном плаще.

Кирицугу Эмия. Убийца Магов. Человек, которого Айнцберны наняли, чтобы выиграть грядущую Войну Грааля. Он прибыл в Германию с холодным сердцем и пустой душой, ожидая увидеть здесь лишь инструменты для достижения своей цели — спасения мира через кровь.

Кирицугу стряхнул снег с плеч и поднял свой пустой, мертвый взгляд.

— Я прибыл, Юбштахайт. Где Сосуд? Я хочу оценить функциональность моей будущей жены.

— Она в восточном крыле, — ровно ответил Патриарх. — Но я должен предупредить тебя, Эмия. В алгоритм внесены… изменения.

Кирицугу нахмурился, чувствуя подвох, и молча направился в указанную сторону. Его шаги были бесшумными. Он ожидал увидеть лабораторию. Ожидал увидеть куклу, сидящую в стеклянной колбе или на холодном стуле.

Он толкнул резные двери в восточную гостиную и замер.

В комнате ярко горел камин. На пушистом ковре сидела женщина неземной красоты. Ее серебряные волосы сияли в огне. Но она не была пустой куклой. Она смеялась. Этот смех был живым, глубоким, полным абсолютного счастья.

Рядом с ней возился темноволосый мальчишка лет четырех. Он пытался собрать из деревянных кубиков высокую башню, а женщина, Айрисфиль, мягко поддерживала конструкцию магией, чтобы та не упала на него.

— Смотри, мама! Я строю Хог… Хог-что-то! Из моего сна! — кричал мальчик.

— Ты мой умница, Гарри, — отвечала Айрисфиль, целуя его в лоб, прямо поверх странного шрама в виде молнии.

Кирицугу стоял в дверях, не в силах пошевелиться. Его циничный, сломанный мозг отказывался обрабатывать информацию. «Сосуд» для Грааля не должен уметь смеяться так искренне. Он не должен называть себя матерью. И уж тем более, у Айнцбернов не может быть человеческого ребенка.

Скрип двери привлек внимание.

Айрисфиль подняла голову. Ее улыбка медленно угасла, когда она встретилась взглядом с пустыми глазами Кирицугу. Женский инстинкт, взращенный за три года материнства, сработал мгновенно. Она почувствовала запах крови, пороха и отчаяния, исходивший от этого человека.

Одним плавным, но молниеносным движением Айрисфиль задвинула Гарри за свою спину. Она не встала в боевую стойку, но ее аура вспыхнула серебром. Воздух в комнате мгновенно похолодел. Перед Кирицугу сидела не кукла. Перед ним сидела хищница, готовая разорвать любого, кто приблизится к ее детенышу.

— Кто вы? — ее голос был холодным и звонким, как лезвие клинка.

Кирицугу медленно убрал руки в карманы плаща, не отрывая взгляда от женщины, которая должна была стать его инструментом, а оказалась самым живым человеком из всех, кого он встречал за последние годы. А затем он посмотрел на выглядывающего из-за ее плеча мальчика. Зеленые глаза ребенка встретились с его черными. Гарри не отвел взгляд. В нем не было страха, только напряженное, оценивающее любопытство.

— Меня зовут Кирицугу Эмия, — хрипло ответил Убийца Магов. — И, кажется, мне нужно серьезно поговорить с вашим дедом.

* * *

Спустя два года после прибытия Кирицугу Эмии, замок Айнцберн было не узнать.

Началось все с мелочей. Тяжелые, давящие готические мантии гомункулов исчезли. Айрисфиль, открывшая для себя (не без помощи контрабандных каталогов, которые Кирицугу привозил из внешнего мира) современную моду, настояла на смене гардероба.

Теперь по коридорам замка разносился стук каблуков и шелест ткани. Селла облачилась в строгую, но изящную униформу горничной викторианского стиля — с белоснежным фартуком и чепцом. Это идеально подчеркивало ее новую роль: из холодной стражницы она превратилась в вечно хлопочущую, строгую, но заботливую старшую сестру, которая постоянно хваталась за голову.

— Лизритт! — разнесся по галерее возмущенный голос Селлы. — Ты снова ешь чипсы в Главном Зале?! И почему на тебе расстегнута блузка?! Ты подаешь господину Гарри ужасный пример!

Лизритт, вальяжно развалившаяся на антикварном диване, была одета в куда более легкомысленную вариацию униформы горничной. Она лениво закинула в рот очередной ломтик картофеля и пожала плечами.

— Мелкому нравится, когда я не занудствую, — флегматично отозвалась она. — И вообще, у меня перерыв. Гарри сейчас с Кирицугу.

Селла лишь застонала, прикрыв лицо рукой. Атмосфера ледяного склепа исчезла безвозвратно. Теперь это был дом. Немного сумасшедший, эксцентричный, но живой.