Пока горит свеча (гет)

«И я хотел идти куда попало,

Закрыть свой дом и не найти ключа.

Но верил я, не все еще пропало,

Пока не меркнет свет, пока горит свеча…»

(Андрей Макаревич, «Пока горит свеча»)

* * *

Он видел много вёсен за свою долгую жизнь — вёсен, что расцветали и увядали, пока он шагал по извилистым тропам судьбы. Он был возвращён из чертогов Мандоса, и слава о нём гремела далеко за пределами эльфийских земель: он был прекрасным воином, смелым и сильным, чья отвага не раз спасала сородичей в час смертельной опасности.

Глорфиндель никогда не думал, что погибнет вот так. Однажды его уже убивал Балрог — могучий и страшный, объятый пламенем, — и золотоволосый воин знал, каково это: умереть в бою, ощущая, как жизнь утекает сквозь пальцы вместе с последним вздохом. Он был готов ещё раз отдать свою жизнь за край, что взрастил его, за народ, что верил в него. Но он никогда не думал, что будет лежать вот так — в крови и грязи, не имея возможности даже пошевельнуться, чувствуя острую, пульсирующую боль в груди от раны, нанесённой орком.

Эльф понимал, что сам виновен в том, что с ним случилось: он всегда был слишком самоуверенным, слишком уверенным в своей неуязвимости, и жизнь наказала его за это. Воин осматривал границы Ривендела, и, не обнаружив опасности, позволил себе расслабиться — всего на миг, но этого мига хватило, чтобы судьба нанесла свой удар.

Отряд орков он заслышал задолго до того, как увидел: их хриплые голоса и лязг оружия разорвали тишину леса, подобно предсмертному крику раненой птицы. Но что может сделать один эльф, пускай отважный и могучий, против множества врагов? В любом случае, он прожил хорошую жизнь — жизнь, полную подвигов, дружбы и верности. Глаза его закрывались, по телу разливался леденящий холод, а в сознании, словно последние искры угасающего костра, мелькали образы: сестра, которой он в шутку обещал из путешествия привести жениха, и брат, с которым даже не попрощался как следует…

В прошлый раз умирать было не так больно. Была лишь острая, обжигающая боль от огненного хлыста Балрога, но в чертогах Мандоса Глорфиндель не думал о боли. Её не было, да и не могло быть — ведь боли нет, если нет тела, если душа парит вне плоти, вне страданий. Сейчас же боль была — реальная, беспощадная, она пронзала грудь, словно раскалённый клинок. Он почувствовал сильное жжение, попытался пошевелиться, но не смог — тело не слушалось, скованное не то раной, не то самой смертью.

Эльф открыл глаза и увидел перед собой морду зверя — тёмную, оскаленную, с горящими глазами. Вот так решила Судьба: не умер от орков, так его убьёт хищник. Но зверь нападать не собирался. Он осторожно ткнулся мордой в лицо эльфа, словно проверяя, жив ли тот, затем обернулся и глухо рыкнул кому‑то в темноту.

К Глорфинделю подскочила эллет, будто сотканная из лунного света — её волосы мерцали серебром, а движения были лёгкими, почти невесомыми. Она протянула к губам эльфа чашу с водой. В воде было растворено что‑то горькое, и эльф зашёлся кашлем, который обжёг ему горло и грудь, вырываясь хриплыми, прерывистыми звуками.

— Тише, тише, — шептала дева, и голос её был плавен и текуч, как ручей, бегущий по гладким камням. — Всё хорошо. Выпей это, тебе станет легче. Как тебя зовут?

— Глор…финдель, — сдавленно прохрипел он, с трудом выталкивая из себя звуки.

— Буду звать тебя Глори, — улыбнулась спасительница, и, заметив возмущение в глазах воина от такого коверканья имени, поспешила пояснить: — Глорфиндель — это слишком длинно говорить. Я всегда и всем даю сокращённые имена.

— Меня зовут Лоссемальтэ, — продолжила она. — Тебя нашёл Хисион, когда мы охотились в лесу. Я сначала подумала, что ты погиб, но мне удалось вернуть тебя к жизни… Ты трое суток не мог очнуться. — Немного помолчав, эльфийка грустно улыбнулась. — Некоторое время ты не сможешь вставать из‑за яда, который был в стреле, но если будешь стараться, то скоро сможешь ходить. Если захочешь пить, скажи мне.

— Хисион — это… — начал было эльф, но девушка его перебила:

— Да, это снежный барс, он мне как брат. Поведай мне свою историю, эльф. Кто ты и откуда? Что делал в этих землях?

Девушка взяла гребень и принялась аккуратно расчёсывать золотые кудри воина. Он прикрыл глаза и начал повествование:

— Моя жизнь была… странной. Я был юн по эльфийским меркам, когда меня убил Балрог. Я попал в чертоги Мандоса, но меня вернули в Средиземье — ведь я не участвовал в братоубийственной резне. Меня наделили силой, и я вернулся. Мы с братом и сестрой перебрались недавно в Ривенделл, меня поставили на должность стража земель. В этот день я… сглупил. Не заметил опасности и попал сюда. Ну а кто ты, Лоссемальтэ?

Девушка на миг оторвалась от своего занятия и улыбнулась эльфу:

— Моя жизнь не была такой интересной, как твоя. Я жила с матерью, но недолго. Мне лишь минула сотня лет, когда она погибла, и, затосковав, уплыла в Бессмертные Земли. Я долго блуждала по лесам и однажды наткнулась на отряд орков на варгах. Я тогда чуть не погибла, но меня спасла Сереварнэ, мать Хисиона. Она погибла, защищая меня и своих детей. Хисиэль, её дочь, вскоре ушла странствовать, когда подросла, а я уже больше века встречаю вёсны здесь, ведь Хисион из несмышлёного котёнка превратился в великолепного барса.

— А как тебя не замечали стражи? Ведь ты наверняка не раз натыкалась на них? — эльф поднял на неё взгляд.

Девушка лишь загадочно улыбнулась и пропела:

Если знаешь тайные тропы,

То не встретишь нежданных гостей,

Коль защиту выставишь ловко,

Та хранит тебя от людей.

Глорфиндель только сейчас заметил, как эта дева выглядит. Она была довольно симпатичной, но странной… Её волосы, затянутые в простую косу, были цвета то ли платины, то ли серебра. Воин понял, что за цвет у её волос — митрил! Они не были похожи на волосы других эльфиек, да и сама она была другой. У неё были большие серые глаза, и в них одновременно читались детская наивность, любознательность и мудрость не по годам, отсветы боли и потерь. В том ли была виновата игра солнечных лучей или воображение разума, но девушка казалась сотканной из лучей света. Воин одёрнул себя — слишком уж долго он смотрел на девушку, неприлично долго. Но та с улыбкой рассматривала его, ничуть не смущаясь.

Он был образцом для эльфов: в нём легко и естественно сочетались сила и мощь воина, закалённого в битвах, и утончённость эльфа, чуткого к живому и прекрасному.

Неизвестно, сколько бы они ещё рассматривали друг друга, если бы не недовольное ворчание Хисиона. Девушка вопросительно выгнула бровь:

— Глори, тебя ведь ждут брат и сестра. Они будут волноваться за тебя, если ты не придёшь к ним. Но отвезти тебя мы не сможем — ты ещё слишком слаб, а орлы вряд ли прилетят: у них недавно были разворошены гнёзда, и сейчас они их восстанавливают…

Её бурный поток речи Глорфиндель остановил, прижав ладонь к её губам:

— Я могу не появляться дома по нескольку месяцев, так что не думаю, что в ближайшие пару недель они забеспокоятся, — улыбнулся он.

— Знаешь, — задумчиво проговорила Лоссемальтэ, — ко мне редко попадают эльфы или люди. В основном я выхаживаю зверей и птиц, но ко мне попадают те, кто… отчаялся. У кого не только физические раны, которые может залечить любой целитель, но и душевные — те, что не под силу почти никому. Только менестрели могут залечить такие раны, но и им порой это не под силу. Что с тобой? Почему ты так рискуешь собой? Какая печаль лежит на твоём сердце?

— Я… сам не знаю, — наконец проговорил воин. — Бывает, что я чувствую себя не на своём месте, как будто я недостаточно сделал, вернувшись из Чертогов Мандоса. Как будто я должен совершить что‑то великое… А ты? Ты лечишь душевные раны? Ты менестрель?

Девушка присела на привычную уже табуретку у кровати и начала аккуратно перевязывать рану эльфа. Она сняла окровавленные бинты, нанесла липкую, пахнущую травами мазь и свежими бинтами замотала грудь Глорфинделя. Тот поморщился от жжения. Наконец эллет проговорила:

— Я и воин, и целитель, и менестрель, Глори. Жизнь научила меня многим наукам.

— Спой, Лоссэ, пожалуйста. Спой мне то, что захочет твоя душа, — попросил эльф.

Девушка улыбнулась, прикрыла глаза и тихо начала песню — её голос был словно шуршание ручейка по талому снегу ранней весной, нежный и прозрачный, будто сотканный из первых солнечных лучей.

«А Элберет Гилтониэль,

Силиврен Ренна Мириэль,

А мэнел аглар элленат,

На хайрит палан дириэль,

О галадрем миннэн норат,

Фануилос до линнатон,

Велиндене каларима,

Нэфарсин нэфэрон…»

Голос эльфийки набирал силу, становился глубже и шире, наполняя пространство вокруг мерцающим светом. Глорфиндель, заворожённый мелодией, вдруг осознал в привычном гимне Элберет новые, не слышанные ранее строки — они звучали как откровение, как тайное знание, скрытое в глубинах веков:

«А Элберет Гилтониэль,

Что видит все мои пути

В темнице ночи, в чёрной мгле,

Надеждой ясною свети.

Под сетью сумрачных дорог

Поднялись земли Королей,

Два светлых западных крыла

На этом берегу морей…

А Элберет Гилтониэль,

С небес глядящая насквозь!

Открой ворота облаков

В сиянии синих звёздных слёз.

Кто поглядит под пепел лет?

Мой путь далёк на сотни лиг,

Но сердце остаётся здесь,

На этом берегу Земли…»

Эллет открыла глаза, и, хотя песня уже давно отзвучала, растаяла в воздухе, Глорфиндель всё ещё слышал мелодию — она жила в его сердце, пульсировала в такт ударам крови, согревала душу, словно забытое тепло родного очага.

Эльф удивлялся, как она могла так быстро меняться. Вот она сидела перед ним — вся погружённая в песнь, и душа её, казалось, парила где‑то далеко, за гранью зримого мира, касаясь звёзд и древних тайн. А в следующий миг она уже склонила голову набок, словно любопытная зверушка, и устремила на стража невинный детский взгляд — такой, с каким ребёнок выпрашивает у родителей сказку на ночь или лишнюю сладость.

— Вижу, что и ты умеешь сокращать имена, — сказала она с лукавой улыбкой. — Расскажи мне что‑нибудь о своей жизни или о жизни Арды.

Златовласый воин и сам не прочь был поделиться историей. Он глубоко вдохнул, ощущая, как в груди разливается странное, давно забытое тепло — то ли от песни, то ли от её присутствия.

— Лоссэ, твой голос великолепен, — произнёс он искренне. — В Имладрисе ты была бы лучшим менестрелем! Однако я хочу рассказать тебе о своём доме. В моей жизни было много печали, но незачем тебя ею тревожить. Радостные моменты тоже были, их было не так уж и мало…

Он замолчал на миг, вспоминая, а затем продолжил:

— Мои младшие брат и сестра сейчас живут в Имладрисе. В отличие от меня, воина, брат пошёл по стопам отца, став кузнецом. Да и сестра недалеко от него ушла — она ювелирный мастер. Их совместные работы — просто нечто удивительное. Вот, это они сделали вместе.

Он снял с шеи золотой медальон на тонкой цепочке и протянул его девушке. Та с любопытством взяла изящную вещицу, оценивающе взглянула на неё. По поверхности медальона были рассыпаны искусно выкованные цветы — такие живые, что, казалось, вот‑вот зашелестят лепестками. В сердцевине каждого мерцал небольшой драгоценный камень, переливаясь в свете очага.

Эллет, робко посмотрев на Глорфинделя и получив одобрительный кивок, осторожно раскрыла медальон.

На одной половинке красовался портрет красивого юноши. Его волосы были чуть темнее, чем у Глорфинделя, но тот же разрез глаз, тот же прямой нос — сразу бросалось в глаза их родство. На второй половинке была прекрасная эллет. В отличие от братьев, её волосы отливали медно‑рыжим, а глаза цвета янтаря, казалось, сияли изнутри. Она была и похожа, и не похожа на них одновременно. Но её открытый, дерзкий взгляд с ноткой затаённой печали — он был точной копией взгляда Глорфинделя.

Лоссэ улыбнулась и бережно вернула медальон владельцу.

— Ты тоскуешь по своим родным, — произнесла она не как вопрос, а как неоспоримый факт. — Мне так жаль, что твои раны слишком сильны и в ближайшие пару недель ты не сможешь вернуться домой…

— Лоссэ, всё хорошо, — попытался успокоить её эльф. — Я и на более долгое время оставлял их одних. Ведь когда‑то же я встану? — последние слова он произнёс с усмешкой, но целительница уловила в его тоне скрытое отчаяние — страх, что на всю жизнь останется калекой.

— Глори, — мягко заговорила она, — а ты не пробовал связаться осанвэ? Ведь ваши разумы открыты друг для друга?

— Сестре осанвэ не дано, а с братом связаться не получилось. И вообще ни с кем. Как будто у них всех выставлен блок, или…

— Или блок выставлен у тебя, — закончила за него эльфийка. — Такое могло произойти из‑за травмы. Твой разум мог автоматически запретить кому‑либо вторгаться в него. Я бы попыталась разбить защиту, но ты ещё слишком слаб, а это может свести с ума.

________________________________________________________________________________

Лоссэмальтэ — снежно-белое золото

Хисион — сын тумана

Хисиэль — дочь тумана

также в тексте использованы отрывки песен "Пока горит свеча" группы "Машина времени" и "А Элберет Гилтониэль" Айре и Саруман