Пока горит свеча (гет)

«И я хотел идти куда попало,

Закрыть свой дом и не найти ключа.

Но верил я, не все еще пропало,

Пока не меркнет свет, пока горит свеча…»

(Андрей Макаревич, «Пока горит свеча»)

* * *

Он видел много вёсен за свою долгую жизнь — вёсен, что расцветали и увядали, пока он шагал по извилистым тропам судьбы. Он был возвращён из чертогов Мандоса, и слава о нём гремела далеко за пределами эльфийских земель: он был прекрасным воином, смелым и сильным, чья отвага не раз спасала сородичей в час смертельной опасности.

Глорфиндель никогда не думал, что погибнет вот так. Однажды его уже убивал Балрог — могучий и страшный, объятый пламенем, — и золотоволосый воин знал, каково это: умереть в бою, ощущая, как жизнь утекает сквозь пальцы вместе с последним вздохом. Он был готов ещё раз отдать свою жизнь за край, что взрастил его, за народ, что верил в него. Но он никогда не думал, что будет лежать вот так — в крови и грязи, не имея возможности даже пошевельнуться, чувствуя острую, пульсирующую боль в груди от раны, нанесённой орком.

Эльф понимал, что сам виновен в том, что с ним случилось: он всегда был слишком самоуверенным, слишком уверенным в своей неуязвимости, и жизнь наказала его за это. Воин осматривал границы Ривендела, и, не обнаружив опасности, позволил себе расслабиться — всего на миг, но этого мига хватило, чтобы судьба нанесла свой удар.

Отряд орков он заслышал задолго до того, как увидел: их хриплые голоса и лязг оружия разорвали тишину леса, подобно предсмертному крику раненой птицы. Но что может сделать один эльф, пускай отважный и могучий, против множества врагов? В любом случае, он прожил хорошую жизнь — жизнь, полную подвигов, дружбы и верности. Глаза его закрывались, по телу разливался леденящий холод, а в сознании, словно последние искры угасающего костра, мелькали образы: сестра, которой он в шутку обещал из путешествия привести жениха, и брат, с которым даже не попрощался как следует…

В прошлый раз умирать было не так больно. Была лишь острая, обжигающая боль от огненного хлыста Балрога, но в чертогах Мандоса Глорфиндель не думал о боли. Её не было, да и не могло быть — ведь боли нет, если нет тела, если душа парит вне плоти, вне страданий. Сейчас же боль была — реальная, беспощадная, она пронзала грудь, словно раскалённый клинок. Он почувствовал сильное жжение, попытался пошевелиться, но не смог — тело не слушалось, скованное не то раной, не то самой смертью.

Эльф открыл глаза и увидел перед собой морду зверя — тёмную, оскаленную, с горящими глазами. Вот так решила Судьба: не умер от орков, так его убьёт хищник. Но зверь нападать не собирался. Он осторожно ткнулся мордой в лицо эльфа, словно проверяя, жив ли тот, затем обернулся и глухо рыкнул кому‑то в темноту.

К Глорфинделю подскочила эллет, будто сотканная из лунного света — её волосы мерцали серебром, а движения были лёгкими, почти невесомыми. Она протянула к губам эльфа чашу с водой. В воде было растворено что‑то горькое, и эльф зашёлся кашлем, который обжёг ему горло и грудь, вырываясь хриплыми, прерывистыми звуками.

— Тише, тише, — шептала дева, и голос её был плавен и текуч, как ручей, бегущий по гладким камням. — Всё хорошо. Выпей это, тебе станет легче. Как тебя зовут?

— Глор…финдель, — сдавленно прохрипел он, с трудом выталкивая из себя звуки.

— Буду звать тебя Глори, — улыбнулась спасительница, и, заметив возмущение в глазах воина от такого коверканья имени, поспешила пояснить: — Глорфиндель — это слишком длинно говорить. Я всегда и всем даю сокращённые имена.

— Меня зовут Лоссемальтэ, — продолжила она. — Тебя нашёл Хисион, когда мы охотились в лесу. Я сначала подумала, что ты погиб, но мне удалось вернуть тебя к жизни… Ты трое суток не мог очнуться. — Немного помолчав, эльфийка грустно улыбнулась. — Некоторое время ты не сможешь вставать из‑за яда, который был в стреле, но если будешь стараться, то скоро сможешь ходить. Если захочешь пить, скажи мне.

— Хисион — это… — начал было эльф, но девушка его перебила:

— Да, это снежный барс, он мне как брат. Поведай мне свою историю, эльф. Кто ты и откуда? Что делал в этих землях?

Девушка взяла гребень и принялась аккуратно расчёсывать золотые кудри воина. Он прикрыл глаза и начал повествование:

— Моя жизнь была… странной. Я был юн по эльфийским меркам, когда меня убил Балрог. Я попал в чертоги Мандоса, но меня вернули в Средиземье — ведь я не участвовал в братоубийственной резне. Меня наделили силой, и я вернулся. Мы с братом и сестрой перебрались недавно в Ривенделл, меня поставили на должность стража земель. В этот день я… сглупил. Не заметил опасности и попал сюда. Ну а кто ты, Лоссемальтэ?

Девушка на миг оторвалась от своего занятия и улыбнулась эльфу:

— Моя жизнь не была такой интересной, как твоя. Я жила с матерью, но недолго. Мне лишь минула сотня лет, когда она погибла, и, затосковав, уплыла в Бессмертные Земли. Я долго блуждала по лесам и однажды наткнулась на отряд орков на варгах. Я тогда чуть не погибла, но меня спасла Сереварнэ, мать Хисиона. Она погибла, защищая меня и своих детей. Хисиэль, её дочь, вскоре ушла странствовать, когда подросла, а я уже больше века встречаю вёсны здесь, ведь Хисион из несмышлёного котёнка превратился в великолепного барса.

— А как тебя не замечали стражи? Ведь ты наверняка не раз натыкалась на них? — эльф поднял на неё взгляд.

Девушка лишь загадочно улыбнулась и пропела:

Если знаешь тайные тропы,

То не встретишь нежданных гостей,

Коль защиту выставишь ловко,

Та хранит тебя от людей.

Глорфиндель только сейчас заметил, как эта дева выглядит. Она была довольно симпатичной, но странной… Её волосы, затянутые в простую косу, были цвета то ли платины, то ли серебра. Воин понял, что за цвет у её волос — митрил! Они не были похожи на волосы других эльфиек, да и сама она была другой. У неё были большие серые глаза, и в них одновременно читались детская наивность, любознательность и мудрость не по годам, отсветы боли и потерь. В том ли была виновата игра солнечных лучей или воображение разума, но девушка казалась сотканной из лучей света. Воин одёрнул себя — слишком уж долго он смотрел на девушку, неприлично долго. Но та с улыбкой рассматривала его, ничуть не смущаясь.

Он был образцом для эльфов: в нём легко и естественно сочетались сила и мощь воина, закалённого в битвах, и утончённость эльфа, чуткого к живому и прекрасному.

Неизвестно, сколько бы они ещё рассматривали друг друга, если бы не недовольное ворчание Хисиона. Девушка вопросительно выгнула бровь:

— Глори, тебя ведь ждут брат и сестра. Они будут волноваться за тебя, если ты не придёшь к ним. Но отвезти тебя мы не сможем — ты ещё слишком слаб, а орлы вряд ли прилетят: у них недавно были разворошены гнёзда, и сейчас они их восстанавливают…

Её бурный поток речи Глорфиндель остановил, прижав ладонь к её губам:

— Я могу не появляться дома по нескольку месяцев, так что не думаю, что в ближайшие пару недель они забеспокоятся, — улыбнулся он.

— Знаешь, — задумчиво проговорила Лоссемальтэ, — ко мне редко попадают эльфы или люди. В основном я выхаживаю зверей и птиц, но ко мне попадают те, кто… отчаялся. У кого не только физические раны, которые может залечить любой целитель, но и душевные — те, что не под силу почти никому. Только менестрели могут залечить такие раны, но и им порой это не под силу. Что с тобой? Почему ты так рискуешь собой? Какая печаль лежит на твоём сердце?

— Я… сам не знаю, — наконец проговорил воин. — Бывает, что я чувствую себя не на своём месте, как будто я недостаточно сделал, вернувшись из Чертогов Мандоса. Как будто я должен совершить что‑то великое… А ты? Ты лечишь душевные раны? Ты менестрель?

Девушка присела на привычную уже табуретку у кровати и начала аккуратно перевязывать рану эльфа. Она сняла окровавленные бинты, нанесла липкую, пахнущую травами мазь и свежими бинтами замотала грудь Глорфинделя. Тот поморщился от жжения. Наконец эллет проговорила:

— Я и воин, и целитель, и менестрель, Глори. Жизнь научила меня многим наукам.

— Спой, Лоссэ, пожалуйста. Спой мне то, что захочет твоя душа, — попросил эльф.

Девушка улыбнулась, прикрыла глаза и тихо начала песню — её голос был словно шуршание ручейка по талому снегу ранней весной, нежный и прозрачный, будто сотканный из первых солнечных лучей.

«А Элберет Гилтониэль,

Силиврен Ренна Мириэль,

А мэнел аглар элленат,

На хайрит палан дириэль,

О галадрем миннэн норат,

Фануилос до линнатон,

Велиндене каларима,

Нэфарсин нэфэрон…»

Голос эльфийки набирал силу, становился глубже и шире, наполняя пространство вокруг мерцающим светом. Глорфиндель, заворожённый мелодией, вдруг осознал в привычном гимне Элберет новые, не слышанные ранее строки — они звучали как откровение, как тайное знание, скрытое в глубинах веков:

«А Элберет Гилтониэль,

Что видит все мои пути

В темнице ночи, в чёрной мгле,

Надеждой ясною свети.

Под сетью сумрачных дорог

Поднялись земли Королей,

Два светлых западных крыла

На этом берегу морей…

А Элберет Гилтониэль,

С небес глядящая насквозь!

Открой ворота облаков

В сиянии синих звёздных слёз.

Кто поглядит под пепел лет?

Мой путь далёк на сотни лиг,

Но сердце остаётся здесь,

На этом берегу Земли…»

Эллет открыла глаза, и, хотя песня уже давно отзвучала, растаяла в воздухе, Глорфиндель всё ещё слышал мелодию — она жила в его сердце, пульсировала в такт ударам крови, согревала душу, словно забытое тепло родного очага.

Эльф удивлялся, как она могла так быстро меняться. Вот она сидела перед ним — вся погружённая в песнь, и душа её, казалось, парила где‑то далеко, за гранью зримого мира, касаясь звёзд и древних тайн. А в следующий миг она уже склонила голову набок, словно любопытная зверушка, и устремила на стража невинный детский взгляд — такой, с каким ребёнок выпрашивает у родителей сказку на ночь или лишнюю сладость.

— Вижу, что и ты умеешь сокращать имена, — сказала она с лукавой улыбкой. — Расскажи мне что‑нибудь о своей жизни или о жизни Арды.

Златовласый воин и сам не прочь был поделиться историей. Он глубоко вдохнул, ощущая, как в груди разливается странное, давно забытое тепло — то ли от песни, то ли от её присутствия.

— Лоссэ, твой голос великолепен, — произнёс он искренне. — В Имладрисе ты была бы лучшим менестрелем! Однако я хочу рассказать тебе о своём доме. В моей жизни было много печали, но незачем тебя ею тревожить. Радостные моменты тоже были, их было не так уж и мало…

Он замолчал на миг, вспоминая, а затем продолжил:

— Мои младшие брат и сестра сейчас живут в Имладрисе. В отличие от меня, воина, брат пошёл по стопам отца, став кузнецом. Да и сестра недалеко от него ушла — она ювелирный мастер. Их совместные работы — просто нечто удивительное. Вот, это они сделали вместе.

Он снял с шеи золотой медальон на тонкой цепочке и протянул его девушке. Та с любопытством взяла изящную вещицу, оценивающе взглянула на неё. По поверхности медальона были рассыпаны искусно выкованные цветы — такие живые, что, казалось, вот‑вот зашелестят лепестками. В сердцевине каждого мерцал небольшой драгоценный камень, переливаясь в свете очага.

Эллет, робко посмотрев на Глорфинделя и получив одобрительный кивок, осторожно раскрыла медальон.

На одной половинке красовался портрет красивого юноши. Его волосы были чуть темнее, чем у Глорфинделя, но тот же разрез глаз, тот же прямой нос — сразу бросалось в глаза их родство. На второй половинке была прекрасная эллет. В отличие от братьев, её волосы отливали медно‑рыжим, а глаза цвета янтаря, казалось, сияли изнутри. Она была и похожа, и не похожа на них одновременно. Но её открытый, дерзкий взгляд с ноткой затаённой печали — он был точной копией взгляда Глорфинделя.

Лоссэ улыбнулась и бережно вернула медальон владельцу.

— Ты тоскуешь по своим родным, — произнесла она не как вопрос, а как неоспоримый факт. — Мне так жаль, что твои раны слишком сильны и в ближайшие пару недель ты не сможешь вернуться домой…

— Лоссэ, всё хорошо, — попытался успокоить её эльф. — Я и на более долгое время оставлял их одних. Ведь когда‑то же я встану? — последние слова он произнёс с усмешкой, но целительница уловила в его тоне скрытое отчаяние — страх, что на всю жизнь останется калекой.

— Глори, — мягко заговорила она, — а ты не пробовал связаться осанвэ? Ведь ваши разумы открыты друг для друга?

— Сестре осанвэ не дано, а с братом связаться не получилось. И вообще ни с кем. Как будто у них всех выставлен блок, или…

— Или блок выставлен у тебя, — закончила за него эльфийка. — Такое могло произойти из‑за травмы. Твой разум мог автоматически запретить кому‑либо вторгаться в него. Я бы попыталась разбить защиту, но ты ещё слишком слаб, а это может свести с ума.

________________________________________________________________________________

Лоссэмальтэ — снежно-белое золото

Хисион — сын тумана

Хисиэль — дочь тумана

также в тексте использованы отрывки песен "Пока горит свеча" группы "Машина времени" и "А Элберет Гилтониэль" Айре и Саруман

На следующий день Лоссэ принесла Глорфинделю книгу.

— Я подумала, может быть, ты захочешь послушать историю? Я нашла книгу, которая, думаю, тебе понравится, — она счастливо улыбнулась и села в кресло у кровати.

Получив согласие эльфа, она открыла книгу и начала читать. Её голос завораживал, уносил в далёкие миры, словно невидимые крылья подхватывали и несли сквозь время и пространство:

«Мрачный еловый лес темнел по берегам замёрзшей реки. Недавно бушевавший ветер стряхнул с деревьев белый покров инея, и, чёрные, зловещие, они жались друг к другу в умирающем свете дня. Глубокое безмолвие царило вокруг…»

Глорфинделя уносило в объятия сна. Он видел снег, и чёрные деревья, и волчью стаю, мчащуюся по насту. Он видел так ясно, будто сам бежал там, стирая в кровь лапы в поисках пищи…

Мир книг стал его спасением. Он с нетерпением ждал, когда Лоссэ закончит свои дела, чтобы она почитала ему. Сам Глорфиндель не мог шевелить рукой, чтобы переворачивать страницы, и это было мучительно — ощущать себя таким беспомощным. Зато в тёмные вечера или дождливые дни эльфийка сидела у изголовья его кровати и читала. Она умело подбирала книги: там были и приключения, и истории о любви, и древние сказания о великих королях и битвах. Глорфиндель, кажется, даже перестал тосковать по дому. Кажется.

Уже около недели Глорфиндель находился здесь. Сначала была боль от раны — острая, жгучая, пронзающая тело при каждом движении. Потом пришла другая боль — душевная, которую никак не залечить ни травами, ни заклинаниями, ни даже самыми мудрыми словами.

Он крепился перед Лоссэ — улыбался ей, шутил, рассказывал забавные истории из своей долгой жизни. Но по ночам он не мог уснуть: образы родных мелькали перед глазами, словно призраки, зовущие его к себе. Глорфиндель тосковал. Даже книги не спасали его больше — слова расплывались перед глазами, а страницы казались пустыми.

На седьмой день Лоссэ, поменяв повязку и сообщив, что заживление идёт на удивление хорошо, вдруг вцепилась в его ладонь:

— И долго ли ты будешь ещё истязать себя тоской? Ты думаешь, я не вижу? Я прекрасно вижу всю твою боль, знаю, что ты думаешь лишь о сестре и брате. И я не могу помочь тебе! Ты отказываешься от еды, ты почти не разговариваешь… Прошу тебя, вернись. Им от этого не легче…

— Ты думаешь, это так легко? — взорвался Глорфиндель. — Я не могу не думать о них! У меня нет никого ближе, кроме них. У меня нет друзей‑зверей, как у тебя. Я не могу спеть песню и исцелиться. Я виноват? — Голос его сорвался, эльф закрыл глаза и отвернулся лицом к стене, насколько ему позволяло непослушное тело.

— Глорфиндель, я понимаю, что ты чувствуешь, — начала девушка мягко.

— Нет, ты не понимаешь! И никто не понимает! Ты думаешь, что понимаешь мои чувства, но их тебе не понять! — По щекам эльфа потекли слёзы — горячие, горькие, словно расплавленный металл.

Лоссэмальтэ нежно убрала пряди с лица воина, провела ладонью по его щеке, стирая слёзы. Её тонкие пальцы легли на виски Глорфинделя, и она прошептала что‑то на древнем языке, которого эльф не знал. Из её пальцев пошёл тонкий дым, окутавший Глорфинделя лёгким серебристым туманом. Он нервно дёрнулся, но вскоре черты его лица разгладились, дыхание стало ровным, спокойным, как у младенца.

— Спи, Глорфиндель, Златовласый воин. Да хранит Эру Илуватар твой сон, да исчезнут твои печали и тревоги, — прошептала девушка, пригладив волосы эльфа, и нежно поцеловала его в лоб.

Она тихо отошла от постели и забралась на подстилку Барса. Хисион положил морду ей на колени и умоляюще заглянул в глаза. Эльфийка, усмехнувшись, начала нежно почёсывать Барса за ухом.

— Зачем ты усыпила его? — вдруг спросил Хисион на синдарине. Его голос был рычащим, низким, было понятно, что ему с трудом даётся человеческая речь.

Лоссэ пожала плечами:

— Он переволновался, слишком устал. Ему сейчас нужен отдых. И да, Хисион, тебе стоит больше практиковаться в человеческой речи.

Барс ничего не ответил, только благодарно заурчал и прижал уши к голове.

Через некоторое время Глорфиндель очнулся. На душе было легко, словно с плеч свалилась многотонная глыба. Та тяжесть, что давила на него в последнее время, исчезла без следа. На нос уселся мотылёк. Эльф недовольно фыркнул, взмахнул рукой и согнал надоедливое насекомое.

И тут до него дошло, что он сделал. Он согнал мотылька. Взмахнул рукой. Рукой! К нему возвращается жизнь! Глорфиндель понял, что есть надежда!

Он приподнялся на руках и теперь полусидел‑полулежал на постели. Он попытался пошевелить ногой — пальцы едва заметно дёрнулись. О да! Теперь воин был счастлив, как ребёнок, получивший долгожданный подарок.

От радостных мыслей Глорфинделя отвлекло какое‑то шевеление. По комнатке сновал какой‑то эльф, высокий, с серебристыми волосами, собранными в тугой хвост.

— Кто ты? — прохрипел Глорфиндель. Да, он был слаб, но пока он жив, никто не посмеет навредить Лоссэмальтэ. Кстати, насчёт неё…

Незнакомец обернулся на голос Глорфинделя и лишь злобно оскалился:

— Не узнаёшь?

Незнакомец шагнул к Глорфинделю и вдруг сжался, его волосы цвета серебра рассыпались по плечам, окутав его всего, и вот уже на месте эльфа стоит Снежный Барс.

— Хи‑Хисион? — удивился эльф. — Ты… Оборотень? Где Лоссэ?

— По твоей милости, — Барс снова стал эльфом и угрожающе возвышался над полулежащим Глорфинделем, — по твоей милости бедная Лоссэ сейчас при смерти и не приходит в сознание вот уже четыре часа. И в этом виновен ты! Моя вина лишь в том, что не доглядел за этой сумасшедшей.

— Ты о чём? Что с Лоссэмальтэ? — Глорфиндель испуганно воззрился на собеседника. — Что с ней?

Хисион ничего не ответил. Он мешком осел на пол и закрыл ладонями лицо:

— Что же делать? Глупая девчонка! Глаз да глаз нужен! Если очнётся, отлуплю как следует!

— Если? Что ты хочешь этим сказать? — Глорфиндель не мог не признать, что милая эллет стала ему небезразлична. Он волновался за неё сильнее, чем хотел бы признать.

— А то и хочу. Лоссэ так не хотела видеть тебя несчастным и беспомощным, что отдала тебе свои жизненные силы, чтобы ты был жив. А она сейчас умирает!

Хисион опустился на колени у постели Лоссэмальтэ и тихо молил:

— Пожалуйста, очнись, Лоссэ, сестрёнка! О, Эру! Не забирай её у меня, прошу. Живи, живи, умоляю…

Слёзы катились по щекам среброволосого, но он, казалось, не замечал их. Всё его внимание было сосредоточено на тоненькой фигурке, казавшейся прозрачной, словно сотканной из лунного света.

Хисион вспомнил, как Лоссэ пела ему, когда он был ещё неразумным котёнком. Тогда маленькие царапины затягивались, а слёзы высыхали, стоило ей запеть. Он догадывался, что у девушки есть Сила Песни. Да, у него нет такой силы, но может, стоит попытаться? И он тихо запел:

Пожалуйста, не умирай,

Или мне придётся тоже.

Ты, конечно, сразу в рай,

А я не думаю, что тоже…

Хочешь сладких апельсинов?

Хочешь вслух рассказов длинных?

Хочешь, я взорву все звёзды,

Что мешают спать?

Пожалуйста, только живи.

Ты же видишь, я живу тобою.

Моей огромной любви

Хватит нам двоим с головою…

Хочешь в море с парусами?

Хочешь музык новых самых?

Хочешь, я отдам все песни?

Про тебя отдам все песни я?

Голос его стих, а мертвенно‑бледная Лоссэ всё так же не подавала признаков жизни.

— Зачем? Зачем она это? — спросил Глорфиндель у Хисиона.

— Потому что в этом вся её суть — жертвовать собой ради тех, кто ей дорог. И отдавать свою жизнь, если это необходимо…

Раздалось хрипение, и Лоссэ открыла глаза:

— Кто ты? И что случилось? — в её глазах была паника, взгляд метался по комнате, пока не остановился на Хисионе.

— Не узнаёшь, да? Как же ты меня напугала! — Эльф прижал к себе девушку и поцеловал в макушку, его плечи дрожали от облегчения.

— Хисион? Ты — оборотень? Почему я об этом не знала? А Хисиэль тоже? А что с Глори? — девушка засыпала эльфа вопросами, её голос звучал слабо, но настойчиво.

— Ты чуть не умерла, а тебе интересно лишь это? Он в порядке. Хисиэль тоже оборотень, просто мы старались это не оглашать, — Хисион виновато улыбнулся. — Неужели другого способа не было? Почему ты ради него рисковала жизнью и чуть не погибла?

И уже совсем тихо, на ухо девушке, он прошептал:

— Ты его любишь, верно? Ради простого эльфа ты не стала бы это делать.

Хисион не спрашивал — он констатировал факт. Не дав эллет возможности возразить, он потрепал её по волосам и, обернувшись Барсом, бесшумно вышел из комнаты.

Глорфиндель всё так же полулежал на постели, его пальцы нервно теребили край рубашки.

— Лоссэ, зачем? — произнёс он тихо. — Ты чуть не погибла. Я бы не простил себе, если бы с тобой что‑то случилось.

Девушка, пошатываясь, поднялась — и как к ней так быстро возвращались силы? Она подошла к Глорфинделю и твёрдо сказала:

— Я бы отдала жизнь за тех, кто мне дорог. За тебя, Хисиона, Хисиэль. Ты бы сделал то же самое. Я знаю.

Золотоволосый воин блуждал взглядом по лицу девушки, запоминая каждую черточку: глазёнки, полные дерзости, испуга и доброты; тонкий шрам на носу; уши, в которые она постоянно крепила каменья и металлы; несколько прядей, упавших на лоб.

Он поднялся с постели, протянул руку к лицу эллет и убрал эти пряди, заведя их за ухо. Лоссэмальтэ забыла, как дышать. Его пальцы коснулись её щеки, а глаза смотрели в её глаза — так пристально, будто пытались прочесть самые сокровенные мысли.

Лоссэ боялась дать определение этому чувству. Кажется, это было то, что в книжках зовётся Любовью. Только в книжках говорили, что Любовь — это бабочки в животе (и тараканы в голове), что от любви легко и радостно.

Эта Любовь была как вино — терпкое и дурманящее, такое она однажды пробовала на приёме у короля Лихолесья. Хотя приёмом это назвать было сложно — скорее небольшой семейный обед.

Глупая. Зачем она влюбилась? Он ведь воин, который уйдёт и больше никогда не встретится с ней. Почему Судьба решила так? А он сам? Может, его сердце давно занято? Он ведь ничего не говорил про это…

Глорфиндель замер, глядя на девушку. Кажется, в нём проснулось чувство, которое, как он думал, никогда не придёт к нему. Он понимал, что имя этому чувству — Любовь. Так странно… Эта целительница, совсем ещё ребёнок, пробудила в нём забытое чувство.

А она сама? Быть может, у неё есть возлюбленный? Тот же Хисион? Лоссэ не рассказывала ему даже о своих друзьях… Почему Судьба решила так?

— Глорфиндель… — прошептала девушка. В её глазах читалась мрачная решимость. — Я…

— Не надо, — грубо прервал эльф, убрав ладонь с её волос. — То, что ты чувствуешь, глупо и неправильно. Я воин, Лоссэ. Я не задерживаюсь долго нигде. Пойми, Лоссэмальтэ, жизнь воина может в любой момент оборваться. Я не хочу, чтобы кто‑то тосковал по мне потом. Я не хочу никого терять. Я не хочу заводить друзей, не хочу влюбляться, не хочу привязываться ни к кому.

Лоссэмальтэ отскочила от него. Злые слёзы брызнули из её глаз, когда она вскричала:

— Ты не хочешь привязываться, потому что боишься потерять дорогих людей? Ты так можешь дрожать, боясь признаться, пять, десять, сто лет! А потом может быть поздно! Лучше миг прожить в счастье и любви, чем век в страхе привязаться!

Она оттолкнула подошедшего к ней эльфа и выбежала за дверь, её шаги затихли в коридоре.

Глорфиндель хотел было последовать за ней, но был остановлен невесть откуда взявшимся Хисионом.

— Ты достаточно натворил, — произнёс оборотень твёрдо, преграждая путь. — Не делай ещё хуже, если не можешь подарить ей то, что она уже отдала тебе давно — своё сердце. Тем более, она уже далеко…

Эльф застыл на месте, сжимая и разжимая кулаки. В груди разливалась странная пустота — как будто он только что потерял что‑то бесконечно ценное. Он медленно опустился на край постели, глядя туда, где только что стояла Лоссэ.

«Может, я ошибся? Может, стоит догнать её, сказать… что?» — мысли метались в голове, но он не мог подобрать слов.

Хисион молча положил руку ему на плечо.

— Иногда, воин, самая большая битва — не с мечом в руке, а с собственным сердцем. И если ты проиграешь эту битву… ты потеряешь не только себя.

Он развернулся и вышел, оставив Глорфинделя наедине с его сомнениями и тихим эхом ускользающей любви.

___________________________________________________________________________В тексте использованы следующие отрывки:

"Хочешь?" песня Земфиры

первые строки книги, которую читает Лоссэ — Белый Клык, Джек Лондон

Прошёл день, за ним минул второй, а Лоссэмальтэ так и не объявлялась. Напряжение в доме нарастало с каждым часом — Глорфиндель, оставшийся ждать её возвращения, не находил себе места. Он расхаживал по комнатам, останавливался у окон, вглядываясь в даль, и снова принимался мерить шагами пол.

Наконец, на рассвете седьмого дня дверь распахнулась, впустив в комнату морозный утренний воздух. Вошла Лоссэ. Она выглядела уставшей и потрёпанной: одежда была в грязи и пятнах крови, коса растрепалась, а в глазах читалась глубокая усталость.

Глорфиндель рванулся было к ней навстречу, но замер на полпути — захочет ли эллет видеть его сейчас? За её спиной материализовался незнакомый эльф. У него были ясные глаза, чёрные, как ночь, хищные черты лица, а одет он был в странную лёгкую броню, украшенную руническими узорами.

Лоссэ лишь кивнула Глорфинделю и Хисиону, который по-прежнему сохранял облик эльфа, и, попутно сбрасывая в небольшую сумку какие‑то вещи, заговорила:

— Прошло много дней с тех пор, как тринадцать гномов и полурослик под руководством мага отправились вернуть Эребор. Морготовы идиоты! Они разбудят дракона! Довольно давно Трандуил заточил их в темницы — он рассказал мне по осанвэ, что гномы в жизни не уйдут оттуда. А ушли. Боже правый! Пара дней — и они уже в Эреборе!

Она сделала паузу, чтобы перевести дух, и продолжила:

— Трандуил отправился за ними со своим войском, Галадриэль послала войска, люди соберутся. А тем временем Некромант набирает силу, и тучи орков идут к Эребору! Будет битва, и она будет жестока.

Лоссэмальтэ надела наручи и лёгкую митриловую кольчугу, заткнула за пояс парные клинки, перевязала сбившуюся косу.

— Это не ваша битва. Я не зову вас с собой. Я иду на битву в любом случае.

— Мы с тобой! — прервал её женский голос.

— Хисиэль? Ты вернулась? — Лоссэ бросилась в объятия среброволосой эльфийки, и на миг в комнате воцарилась тёплая, почти семейная атмосфера.

— Мы тебя не оставим, — добавили Хисион и Глорфиндель почти одновременно, хватаясь за оружие.

— Тогда вперёд, друзья мои! — улыбнулась Лоссэ, и в её глазах вновь вспыхнул боевой огонь.

Пятеро эльфов вышли из дома. Морозный воздух ударил в лицо, освежив разгорячённые лица.

— И как мы доберёмся до Эребора за столь короткий срок? — после недолгого молчания протянул Глорфиндель.

— Полетим, конечно! — с улыбкой ответила Лоссэ и, усмехнувшись на непонимающие взгляды, кивнула молчаливому черноглазому спутнику. Тот толкнул девушку вниз — дом находился на небольшом плато — и шагнул следом.

Прошло мгновение, и перед взором удивлённых эльфов взлетел огромный орёл, на котором, словно королева, восседала Лоссэ. Орёл аккуратно подхватил когтями Глорфинделя, а близнецов подсадила на себя вторая птица. Орлы сделали прощальный круг над домиком и устремились вперёд, к Горе.

— А вы что думали, вы одни оборотни? Ребята согласились нас подвезти до самой Горы, так что на Битву прибудем вовремя! — захохотала Лоссэмальтэ, её смех звонко разносился в воздухе.

Как и обещала Лоссэ, полёт длился не так уж долго. Однако, когда орлы опустили эльфов на землю, бой уже кипел вовсю — грохот стали, крики воинов, рёв зверей сливались в единый грозный гул.

Лоссэ рванула в самую гущу битвы, за ней, чертыхаясь, помчался Глорфиндель. Хисион и Хисиэль, обернувшись в диких барсов, словно белая смерть сносили всех на своём пути — их когти и клыки разили без промаха.

Лоссэмальтэ не была воином — она была целителем, но жизнь научила её, что стоит уметь всё. Она словно танцевала на поле боя: клинки пели песнь смерти в её цепких руках, девушка с грацией кошки уворачивалась, наносила удары, стирала мерзкую орочью кровь с лица, снова нападала и защищалась.

Глорфиндель не видел эллет: в погоне за очередным орком она скрылась из его поля зрения. Но искать её было некогда — вот он отвлёкся на секунду и уже чуть не напоролся на орочий ятаган.

Когда идёт битва не на жизнь, а на смерть, начинаешь задумываться: а что полезного ты сделал в своей короткой или длинной жизни? Будут ли тебя вспоминать после того, как душа твоя улетит в Чертоги Мандоса?

Лоссэмальтэ задыхалась. Её горло было сжато крепкой хваткой орка. Девушка не могла ни пошевелиться, ни ударить — клинки выпали из её рук и валялись, отброшенные в сторону.

Раздался свист — в шею орка улетела стрела. А затем ещё одна. И ещё. Орк выпустил девушку, та с хриплым кашлем отскочила от вонючего тела, ухватилась вновь за клинки и благодарно улыбнулась рыжеволосому эльфу‑лучнику, стоящему невдалеке от неё. Тот кивнул и, удостоверившись, что с девушкой всё в порядке, помчался дальше, в гущу боя.

Эллет увидела маленькие, до боли знакомые фигурки на Вороньей Высоте. Что они там забыли? Без раздумий эльфийка рванула туда и в считанные мгновения оказалась на горе.

Лоссэ замерла: бедная Тауриэль прижимала к груди руку мёртвого гнома и тихо всхлипывала, не обращая внимания на происходящее вокруг. Лоссэ поспешила уйти оттуда — с этого места боли и отчаяния. Наверное, стоило поговорить с подругой, но Лоссэ понимала, что не выдержит…

— Отец, я хочу уйти, — до ушей эллет донёсся знакомый голос.

— Иди на север. Найди дунадайн. Он сын Араторна, но там его знают как Странника…

— И ты бросишь отца и подругу посреди битвы? — вышла из тени Лоссэ, глядя на Леголаса.

— Лоссэмальтэ! — отец и сын тепло улыбнулись девушке и поспешили обнять её.

— Леголас, прошу, — взглянула на того Лоссэ. — Тауриэль сейчас плохо. Будь ей другом, поддержи её. Сейчас это важно.

Эльф кивнул и неслышно вышел из укрытия. Лоссэ вскоре вышла следом — туда, где гремел бой. Владыка Лихолесья вздохнул и, удостоверившись, что его сын имеет при себе оружие на всякий случай, направился за эллет.

Лоссэ не знала, сколько длился бой. Знала только, что она порядком устала и еле взмахивала рукой. Она была жива, и это было главное. А что с остальными? Что с Хисионом, Хисиэль и Глорфинделем? Что с братьями‑орлами?

Бой стих. Кое‑где ходили эльфы, люди и гномы, собирая тела павших собратьев или еле живых, которым предстояло закончить жизнь в походном лазарете. Эллет вздрогнула: устремив глаза в небо и неестественно выгнув шею, лежал рыжеволосый эльф — тот самый лучник, что спас её.

Эллет медленно брела среди тел, заглядывая в лица и тихо молясь, чтобы не увидеть знакомые черты.

В это же время в наскоро расставленных лазаретах тихо умирали воины, и молоденькая эльфийка с воем накрывала простынёй лицо своего жениха. В это же время сотни фэа покидали свои хроа, в это же время человеческая женщина рыдала над телом павшего мужа… В это же время Хисион, Хисиэль и Глорфиндель искали Лоссэмальтэ.

Они услышали душераздирающий вой и, обернувшись, увидели вдалеке тонкую фигурку Лоссэ, которая как подкошенная упала на землю. Хисион вновь обернулся барсом и, забросив на спину сестру и Глорфинделя, в несколько прыжков оказался подле девушки.

Горькие слёзы текли по её щекам. Девушка, не шевелясь, прижимала к себе две светловолосые головы и еле слышно шептала:

— За что? За что?..

Завидев эльфов, смотрящих на неё с беспокойством и горечью, она аккуратно положила тела двух эльфов на землю. Один был прекрасен — даже смерть не изуродовала его прекрасного лица. В его глазах застыло удивление, будто он сам не понимал, как умудрился умереть. Лицо эльфийки, лежащей подле него, было изуродовано и напоминало кровавое месиво, однако было заметно, что эта эллет была когда‑то прекрасна. Была.

— Их имена вам не знакомы, — тихо начала Лоссэмальтэ. — Мы давно с ними знакомы, очень давно. Так глупо… Больше пятнадцати лет они оба шептали мне, как любят друг друга, но боятся признаться. Они погибли рядом, так и не узнав, что… — голос эльфийки сорвался, и она снова тихо всхлипывала, гладя по окровавленным волосам двух, не сказавших друг другу заветное слово «люблю».

Хисион осторожно положил лапу на плечо сестры. Даже в облике барса его взгляд выражал глубокую печаль.

— Они обрели покой, Лоссэ. И, возможно, теперь смогут сказать друг другу всё, что не успели при жизни.

Глорфиндель опустился на колени рядом с девушкой. Его сердце сжималось от боли — он видел, как страдает Лоссэ, и понимал, что никакие слова не смогут унять эту боль.

— Они любили, — тихо произнёс он. — А это уже немало. Любовь не умирает вместе с телом. Она остаётся в памяти тех, кто знал их. В твоей памяти, Лоссэмальтэ.

Лоссэ подняла на него заплаканные глаза:

— Ты правда так думаешь?

— Знаю, — твёрдо ответил Глорфиндель. — И я благодарен тебе за то, что ты делишься с нами их историей. Так они продолжают жить.

Хисиэль присела рядом и взяла руку Лоссэ в свои ладони:

— Мы устроим им достойные проводы. Сложим песнь о любви, которая пережила даже битву. Пусть их имена запомнят.

Лоссэ кивнула, с трудом глотая слёзы. Она осторожно закрыла глаза павшим эльфам и прошептала древние слова благословения, которые передавались среди целителей из поколения в поколение. Когда она закончила, её плечи уже не дрожали так сильно. Боль осталась, но к ней прибавилась решимость — сохранить память о друзьях.

С Битвы Пяти Воинств прошло три дня. Отзвучали прощальные песни, покоились с миром павшие… По всему полю битвы горели костры — эльфы, люди и гномы вместе воздавали почести павшим. В воздухе витал запах дыма, хвои и свежей земли, смешанный с горьковатым ароматом целебных трав, которыми целители обрабатывали раны выживших.

Лоссэ рассеянно переплетала косу, готовясь отправляться обратно. Её движения были медленными, словно она всё ещё оставалась где‑то далеко — там, среди воспоминаний о павших друзьях. Братья‑Орлы снова предложили им свою помощь — их огромные крылья уже расправлялись на краю поляны, готовые унести путников домой.

От невесёлых мыслей эльфийку отвлек стук в дверь. Через мгновение на пороге появился Глорфиндель, смущённо держа в руках букет ярких осенних листьев. Они переливались всеми оттенками золота и багрянца — последние краски уходящей осени.

— Прости, сейчас уже осень, не сезон цветов. Зато листья в полной красоте, — смущённо улыбнулся он.

— Глори… — Лоссэ бросилась к нему, обняла за плечи, вдохнув запах, ставший ей родным, и забрала из его рук букет. — Какое же это счастье, что ты жив…

Эльф взял в ладони её лицо, заглядывая в глаза, полные слёз, и тихо выдохнул в губы:

— Я был идиотом, Лоссэмальтэ, когда не признавал очевидного. Я считал это неправильным, странным. Но я не могу не признать этого. Я люблю тебя, моя маленькая Лоссэ. И если только ты не будешь против, я стану твоим спутником жизни. Я был слеп и глух тогда, когда ты говорила мне, что лучше миг прожить в любви, чем век без неё…

Он накрыл губы девушки нежным поцелуем. Лоссэмальтэ выронила из рук букет листьев и прижалась к нему, обвив руками его шею.

— Люблю тебя, — выдохнула Лоссэ. — Как же я тебя сильно люблю…

Эльф провёл пальцами по щеке девушки и заглянул в её глаза — в них больше не было той вселенской печали, только тёплый свет надежды.

— У нас впереди вечность, Лоссэ, — прошептал Глорфиндель. — И я дарю её тебе…

Где‑то вдалеке раздался клич орлов — пора было отправляться в путь. Но сейчас для них двоих время остановилось. Они стояли, обнявшись, среди опавших листьев, и знали — что бы ни ждало их впереди, они встретят это вместе.

Две души нашли друг друга, две души слились в танце Жизни и Любви, а Судьба, тихонько посмеивалась: Судьба никогда не делает ничего просто так. Все в этом мире, даже самые незначительные моменты — это маленькие стразы, и если рассматривать полотно близко — не поймешь, что на нем изображено. А если отойти и взглянуть издалека — увидишь прекрасную картину под названием «Жизнь»…