83% (гет)

В году триста шестьдесят пять дней. Восемьдесят три процента из них начинались одинаково до одури. Звонил будильник, всегда ровно в шесть тридцать. Не проснувшиеся ноги нашаривали суриппа⁽¹⁾, влезали в них и вяло шаркали к уборной. (Сменой обычных тапочек на туалетные он пренебрегал, гордясь своей европейскостью). Чистка зубов, полоскание рта, лёгкий завтрак, чашечка кофе, и утро ничем не отличающееся от десятков ему подобных вступало в права. Разве так должен жить художник? Создатель? Творец? Какая серость…

Существовали, однако остающиеся семнадцать процентов и сегодняшний день, несомненно, входил в их число. Что до ночи — она в этих процентах не значилась. Опять Кир забыл о сне, поддерживая себя лишь символическими перекусами. И вот, с первым лучом солнца, завершающий мазок лёг на полотно. Нежно-розовый, будто рассвет за окном.

Опухшими от непрерывного бодрствования глазами, Кир смотрел на деревья в облаках цветов. Веря и не веря, узнавая и не узнавая. Но торжество побеждало, подымалось набирающей силу волной. Наконец, после стольких попыток, отбрасывавших в разочарование и депрессию, у него получилось.

Мелодией «Лебединого озера» завибрировал айфон. Кир с досадой сообразил, что в этот раз не отключил его. В последнее время ему так редко звонили, что мера предосторожности вылетела из головы. Морщась, словно жевал что-то горькое и кислое одновременно, он нажал аудиовызов.

— Акира? — услышал голос Хорибе. Когда-то приятеля.

— Сколько раз предупреждать? Называй меня Кир.

По ту сторону экрана хмыкнули.

— Всё игрушками забавляешься? Ладно, дело твоё. У Аоямы завтра выставка. Собрались бы вместе, как в старые времена.

— Извини, я занят.

Но Хорибе явно был во въедливом настроении.

— Чем же, если не секрет?

— Получил заказ.

— Поздравляю, — в голосе бывшего приятеля не слышалось ни намёка на

искренность. — Деньги хоть приличные?

— Иначе не впрягся бы.

— Совсем ты ушёл в коммерцию… Кир.

«Да что ты знаешь о моей жизни, липучка? Когда последний раз заходил ко мне? Учитель выискался — телефонный мальчик Ханако⁽²⁾!»

— Есть же надо.

— Ну, работай, дальше не отвлекаю, — Хорибе как будто намеренно растягивал слова. — Если всё-таки выкроишь часок, буду рад, и Аояма тоже.

«Ещё бы. Кто не обрадуется, демонстрируя свои картины».

— Посмотрю. Чао!

— Пока.

Экран айфона потух. Умер. Хорибе и сам давно перестал казаться ему вполне живым. Голос в трубке — разве это реально? Нет, он и не думал тосковать. Даже мысли не возникало выбрать видеообщение, увидеть, как изменился приятель за минувшие годы… и предъявить ему собственные изменения. К чёрту!

Кир тряхнул головой, отбрасывая малоприятные размышления. Есть занятие поважнее оглядывания назад. Картина, которая его прославит, дописана. Взгляд скользнул к томику Чехова на полке. Он тоже вырастил вишнёвый сад. Только на холсте.

— Чушь.

Коротко и оглушительно. Точно выстрел из пистолета прямо над ухом. Ошарашенный, Кир не сразу догадался взглянуть на мольберт. Сакуры в цвету. Розовое платье и огненные волосы прекрасной незнакомки. Однако сейчас губы её кривила усмешка, а тёмно-синие глаза смотрели с презрительной жалостью.

— Почему? — спросил немного опомнившись.

— Эту картину ждёт та же судьба, — совсем ещё юная женщина кивком указала на работы, пылившиеся по углам мастерской. — Цветущие деревья и романтичные девы уже не в моде.

Да, конечно. Кир вдруг понял, что знал об этом с самого начала. Просто позволил себе роскошь повитать в небесах.

— Но… Я…

Он чувствовал себя круглым идиотом.

— Ты вложил в свой сад частицу души. Вдохнул жизнь, иначе я не разговаривала бы с тобой. Хочешь уйти сюда?

Стоило удивиться, однако Кир с поразительной быстротой учился принимать как должное любые аномалии. И всё же… Он всмотрелся в просветы между стволами деревьев, словно пытаясь разглядеть воображаемый второй план картины.

— Там есть другие люди? Дети? Животные? С земли не видно.

— Увидишь, когда войдёшь.

Колебание не продлилось и минуты. Что ему терять? Завтра, неотличимое от вчера? Безразмерные часы, тянущиеся в ожидании звонка от очередного критика или галериста? Их издевательскую учтивость: «Увы, господин Ишида, ваши сюжеты, образы… как вам сказать? Нет, они не бездарны, но абсолютно вторичны. Возможно, вы опоздали родиться»? Где угодно будет не хуже, а в собственной картине ему никогда прежде побывать не предлагали.

Уточнить хотелось всего один нюанс.

— В твоём мире… — он неловко хихикнул, — тоже действует закон восьмидесяти трёх процентов?

— Иди.

Голос, нежный, но властный, звучал как флейта крысолова, не оставляя выбора. Кир с наслаждением повиновался и шагнул, ощутив под подошвой суриппа упругость травы. За спиной всплеснулась увертюра к «Лебединому озеру». Повторилась снова, и снова. Требовательно, тревожно, настойчиво. Второй шаг, и звук оборвался, словно отключили рингтон. Когда обернулся, его комнаты не было. Скучные стены, коврик с травяным орнаментом, холсты, не застыли пятнами краски, не превратились в пространство зазеркалья, просто исчезли.

* * *

— Как тебя зовут? — поинтересовался Кир, развалившись на траве — сочной, упоительно пахучей.

Они сидели здесь уже с полчаса. Сверху лениво струился реденький дождик лепестков, срываемых легчайшим движением воздуха.

— Анна.

Имя ему понравилось. Напомнило о русских классиках. У Чехова — Анюта, у Толстого — Анна Каренина. А ещё, Аннабель, на французский манер. Анна Бель.

Анна подставила ладонь лодочкой, поймала лепесток и отправила в рот. Киром овладело абсурдное желание запротестовать — это розовое сердечко, пусть совсем крошечное, тоже родилось под его кистью. Но слова замерли на губах. Кожа юной красавицы была такой тонкой, почти прозрачной, что он видел, как лепесток медленно проплыл по горлу, нырнув в ямку между ключицами. С запозданием он застыдился себя — разлёгшегося в тапочках, в домашней одежде, к тому же несвежей, рядом с феей вишнёвого сада. Однако Анну подобные мелочи, похоже, не волновали. С той же безмятежностью она подхватила следующий лепесток и опять проглотила. Кир обнаружил, что мог бы вечно смотреть на скольжение лепестков в её горле. А если бы их было несколько… Он прищёлкнул языком, освобождаясь от стеснения.

Время текло своим чередом, отсчитываемое лепестками. Потребности разговаривать не возникало, всё казалось удивительно ясным. Но вот воздух слегка сгустился, от деревьев протянулись тени.

— Солнце садится, — сказала Анна, не глядя на небо. Тёмно-синие глаза провожали неизвестно какой по счёту круживший лепесток.

Кир беспокойно заёрзал, приподнялся.

— Пора идти в дом, наверное?

— Можно остаться и здесь. Ночи тёплые, — откликнулась Анна и добавила, не меняя тона, — А кровь горячая.

Кира будто током прошило. Он резко встал.

— Где, всё же, люди? Ты говорила, я их увижу.

— Нет. Я сказала — увидишь, есть ли они здесь.

В просветах между деревьями что-то белело. Кир зашагал туда. Шуршала трава под ногами, ласково, умиротворяюще шелестела летняя листва. В сердце змеёй вполз холодок. До сих пор он слышал лишь эти звуки. Не было не только человеческих голосов, лая, мяуканья, но и щебета птиц.

Стволы расступились. На него слепо таращились каменные надгробья — целая вереница. Кладбище? Прямо за рощей сакур? Но могилы выглядели недавними. Закрадывалась даже мысль, что всех, кто в них лежал, похоронили в один день. Приглядевшись внимательнее, Кир с ужасом убедился в правильности предположения. Мужчины, женщины, дети. Одна и та же дата смерти — неделю назад. Тогда он, в комнате, отведённой под мастерскую, приступил к написанию центральной фигуры картины. Силы небесные…

— Моё платье стало розовым после того, как три дня и три ночи стирала его в ближайшей реке. Теперь её воды красны.

Анна приблизилась бесшумно. Стояла на расстоянии вытянутой руки. Её красота сделалась ещё ослепительнее. Опьяняющая, подобно вину, поражающая мгновенно, как яд. Невыносимая, и не позволяющая отвести глаза.

Ноги подогнулись, будто у тряпичной куклы. Ладони сами сложились у груди молитвенным жестом.

— Кто ты?

Зубки-жемчужины начали удлиняться, превращаясь в сверкающие ледяным блеском острые иглы. От рыжих волос по лицу и рукам побежали, расширяясь, огненные ручейки. Точёные черты плыли, вытягивались вперёд. Изящными коготками изогнулись ногти.

Игольчатые зубы клацнули. На задних лапах кружилась кицунэ перед Киром. Живое олицетворение восьмидесяти трёх процентов, которые он наивно намеревался не впустить на полотно. Но разве можно просто так отрезать восемьдесят три от семнадцати? Довольно узенькой незаметной щёлки, чтобы они просочились и впитались в каждую нить…

Стоя на карачках, Кир поднял голову и встретился с глазами в гуще лисьего меха. Только они остались прежними — два сапфира, с движущимися внутри огнями. Анна Бель. Она не прикончит его немедленно, как тех. Всё-таки, он её создал. Заслужил свои семнадцать процентов. Честный торг.

Скрюченными пальцами он вцепился в подол розового платья, хрипло застонав от накатывающего вожделения. Тихое рычание слилось с рыком, вырвавшимся из его глотки.

* * *

— Никаких следов, — полицейский, крепкий сухощавый мужчина, качнул седеющим ёжиком волос. — Вы сами видели. Дверь заперта изнутри. Признаков борьбы или насилия нет. Более того, судя по вешалкам в шкафу, вся одежда для выхода на месте. Господин Ишида ушёл, каким-то невероятным образом, в тапочках, домашних штанах и куртке — что-то в этом роде. Но куда? Окно тоже прикрыто. Да хотя бы и было распахнуто — ваш друг же не спайдермен?

Итиро Хорибе красноречиво промолчал. Полицейский для порядка ещё раз оглядел комнату, где закончил осмотр и упёрся взглядом в картину на мольберте.

— Последнее произведение? Я не специалист, но, по-моему, ничего особенного. Какой художник не рисует сакуры. А это… — он брезгливо передёрнул плечами, — вообще безвкусица.

Недоумевая, что могло вызвать такую реакцию, Хорибе подошёл к мольберту. Полицейский, добросовестный служака, действительно не разбирался в живописи. Деревья на холсте были не просто нарисованы. Они жили и даже, словно бы, чуть уловимо шевелили ветвями. А на крайнем справа, едва не касаясь ногами земли, висел человек. Шею плотно охватывала розовая лента, похожая на обрывок платья. Такой же материей повешенному связали руки. Лицо обезобразила предсмертная судорога, в немом крике раскрылся рот, но, несмотря на искажённые черты, Хорибе безошибочно узнал покойника. С левой ноги в агонии свалился тапок, голая ступня вывернулась под немыслимым углом. Живое и мёртвое. Цвет и тление. Он судорожно сглотнул.

— Смотрите-ка! — полицейский бесцеремонно ткнул именно в висящую фигуру. — Рядом ни стула, ни ящика. Парень не удавился. Его казнили.

Ладони Хорибе стиснулись в кулаки. Почему он названивал три долбаных дня, вместо того чтобы взять и прийти? Чуял же неладное! Или он опоздал не на три дня, а гораздо больше?

— Здорово вас зацепило, — констатировал полицейский. — Хотите, когда мы закроем дело и, разумеется, если господин Ишида не отыщется живым и здоровым, можете забрать картину себе.

— Нет, — Хорибе почудилось, что его голос доносится с другой планеты. — Лучшее, что с ней следовало бы сделать — сжечь.

— Я и говорю, мазня, — поддержал словоохотливый коп. — Не пойми зачем за деревьями пятен наставил — белые, рыжие. К тому же, не исключаю, что ваш пропавший скоро найдётся. Господин Ишида был тут незадолго до нашего прихода, в квартире до сих пор пахнет отдушкой. Приятный аромат… Постойте… — он глубже втянул воздух носом и расплылся в блаженной улыбке. — Конечно! Цветущая вишня!

1) Тапочки в японском доме. Используются только в комнатах и коридорах. Перед входом в уборную японцы переобуваются в тоирэ суриппа, отличающиеся тем, что полностью изготовлены из пластика или резины, либо прорезинены внутри

Вернуться к тексту

2) Ироническая отсылка к манге и аниме "Туалетный мальчик Ханако"

Вернуться к тексту