По вторникам и четвергам (джен)

Хрупкие руки Сандры смыкаются вокруг Марлы так крепко, что тяжело дышать. Что поделать: объятия — та часть анонимных встреч, которую нельзя пропустить. Марла обхватывает чужие плечи в ответ и слышит над ухом:

— Ты можешь поплакать, дорогая, слёзы очищают.

Но есть в мире вещи поважнее чистоты.

Например, в прошлом Марла пыталась спасти Тайлера — что угодно, лишь бы не спасать себя. Впрочем, с тех пор, как он пулей разворотил себе половину лица и попал в психушку, многое изменилось.

Сперва пришла пустота, острая и режущая, — хотя вряд ли травмирующая так же, как грёбаная пуля. Личная катастрофа Марлы оставила её одну в номере отеля «Регент», со сворованным у почивших соседей обедом и сожалением.

Взять себя в руки пришлось быстро, даже если речь о руках Сандры.

Марла больше не очарована идеей смерти, которая может прийти в любой момент, она бросила те группы поддержки: для больных раком или с паразитами в мозгу. Теперь диагнозы настоящие: посттравматическое стрессовое расстройство и острое тревожное расстройство.

«Круг свободы» — так называется её новый «клуб». И никого вроде бы не волнует, что круг — это скорее о границах. Вот и Марла помалкивает об этом. Может, суть в том, что никто из выстроившихся в круг не подкрадётся к тебе со спины.

Группа для жертв террористов собирается по вторникам и четвергам в подвале методистской церкви. Хотя сюда заглядывают и те, у кого всего-то вырвали сумочку на улице. Здесь пахнет старой штукатуркой и лавандой из аромадиффузора. Неприятно, но терпеть можно.

Вместо кофе тут чай, зато сахара клади сколько влезет. Марла добавляет три ложки и чувствует, как сладость обволакивает горло, смягчая поселившийся там ком.

Ведущая группы, женщина с тугим пучком и мягким взглядом, обводит взглядом круг и говорит:

— Вы имеете право на тревогу.

Марла крепче сжимает бумажный стакан — научилась хватке у Сандры.

А женщина, пучок которой, очевидно, мешает кровообращению в мозгу, продолжает:

— Пока вы не готовы поделиться своей историей, вы не пережили её.

Вообще-то Марла пережила: ведь не валяется бездыханная там, на сто девяноста первом этаже.

Новый член группы, мужчина лет пятидесяти, как будто не делится пережитым, а читает инструкцию. Начинает сухо:

— Я стоял очереди к пятой кассе.

Он словно ждёт, что кто-то запишет, добавляя обрывистое:

— Потом была пыль. И гул.

Мужчина смотрит в пол, вспоминая:

— Я не мог найти телефон, чтобы позвонить...

Женщина с пучком кивает:

— Благодарим, что поделились воспоминаниями об инциденте. Мы ценим, когда участники события находят в себе силы говорить.

Не нападение — инцидент. Не жертвы — участники события.

Что ж, Марла была участницей одного события, в котором пуля чуть не разнесла голову.

Ведущая продолжает:

— Мы называем нападавших — тех, кто причинил нам боль, — «агент». Это помогает отделить страх от личности.

Агент — так же называли паразитов в группе с заражёнными мозгами. Так Марла назвала бы и Тайлера — её персональный паразит и террорист в одном лице.

Не станет она говорить ни о проекте «Разгром», ни о химических ожогах, ни о запахе нитроглицерина. Обычно рассказывает о самом страшном — о том, что началось после, когда Тайлер оказался в психушке.

Марла смотрит в угол, где штукатурка чуть облупилась, признаваясь:

— Я злюсь.

Слышит, как кто-то откашливается. И продолжает:

— Он заставил меня чувствовать себя брошенной.

В голове всплывает его фраза:

«Дело не в любви, дело в обладании».

Пустой стакан хрустит под пальцами, но его заглушает голос Марлы:

— Как будто моё существование имело смысл, только пока я была с ним.

— А каков смысл вашего существования сейчас? — мягко интересуется ведущая.

Раньше Марла бы закатила глаза и закурила. Сейчас она смотрит на смятый картон в руках, и всё. В этой группе нельзя курить.

— Я переехала из отеля и выкинула всю его дрянь. Дрянь агента, я имею в виду. Ещё я ездила в гости к матери и вернулась на старую работу.

Марла не уточняет, что работает в бюро ритуальных услуг.

Скорей бы уже разойтись.

На улице морозный воздух щиплет щёки. Раньше холод напоминал о Тайлере — его присутствие создавало тот же дискомфорт. А сейчас напоминает о необходимости перчаток. Она заходит в магазин у дома и покупает самые нелепые, какие только находит, — пушистые.

Замечает своё отражение в витрине, и в памяти вновь всплывает голос Тайлера:

«Кожа у тебя бледная, цвета обезжиренного молока».

Марла усмехается: всё молоко одного цвета, если не брать в расчёт овсяное или гречневое, но то и не молоко вовсе.

Она заходит в квартиру и думает обо всём.

Например, о том, что Тайлер мог часами говорить о китах, которых убивают ради создания парфюма. Киты его заботили, а люди рядом — нет.

А ещё он качался не ради здоровья, а чтобы его удар выбивал зубы и ломал кости. Он заменил саморазвитие на саморазрушение и продал ей эту идею как свободу.

Сегодняшняя Марла на такое не купилась бы.

Дома на кухонном столе у неё лежит брошюра курсов вечерней школы — «История искусства». В течение месяца она то клала её в ящик, то вынимала. Сегодня Марла садится и заполняет бланк регистрации.

Спасение себя — это не что-то грандиозное. Это переезд, три ложки сахара в чай и тёплые перчатки.

Пуля Тайлера разбила часть её старой жизни, и осколки Марле приходится вынимать самой. По одному. По вторникам и четвергам, да и во все остальные дни недели.

Телефон звонит в четверть двенадцатого.

— Марла.

Она прижимает трубку к уху. Голос не пропадает:

— Ты слышишь? Это я.

Раньше ей часто звонили покойники, а Тайлер как раз мёртв для неё.

Его труп на том конце провода говорит:

— Я на свободе, Марла.

Она смотрит на перчатки, на брошюру. И опускает трубку на рычаг.