Слово Марата (гет)

До деревни в шестидесяти километрах от Казани приходится добираться три часа с двумя пересадками. Еще час, чтобы выйти на нужный адрес.

Небольшой шалеванный дом, несмотря на свежую краску, нанесенную наскоро поверх вздыбленной, облупившейся местами старой, выглядит нежилым. И сердце Марата ёкает: "А она точно здесь?"

* * *

Все считали, что Айгуль погибла. В квартире, где она жила, Марат застал только бьющую под дых тишину и ее отца, скорчившегося на диване и глядящего в одну точку. Он не нашел ее могилы на кладбище. Но это казалось правильным. Чтобы не ходили мимо те, что поливали Айгуль помоями и упивались ее отчаянием и стыдом.

Как он сдержался и не убил урода, надругавшегося над ней, Марат не знал. Наверное, из-за напутствия Ильдара Юнусовича: "Он твой, только не переусердствуй. Знаешь, что таких, как он, на зоне ждет? Не облегчай..." Оно так в ушах и звучало, пока Марат бил, остервенело, яростно, но легче не становилось, потому что за такое невозможно отомстить сполна. Он нашел в себе силы остановиться и, сжав сбитые до крови кулаки, уйти.

В глухой, холодной, все сковавшей внутри него ненависти он жил полгода, пока после стычки с уличными не угодил в приемный покой городской больницы и не услышал случайно разговор сестер. Между фраз о поганом времени, когда все друг друга калечат и убивают, мелькнули слова о девочке, выбросившейся с балкона.

— ...может, жива осталась. Ее же в Москву увезли, и все, больше никто не видел.

Ничего большего он у них не добился, сколько ни просил и как бы ни скандалил. Но месяц спустя на кладбище встретил Наташу. Она пришла на могилу к Вовке. Повернулась — ветер растрепал кудряшки. Глаза были мокрыми и будто просвещались солнцем насквозь, до дна. Врезалась ему эта картинка в память из-за сказанных Наташей слов:

— Жива твоя Айгуль. Я историю болезни видела...

В ту минуту Марат почувствовал, как пахнет воздух. И осенняя прохлада погладила его по щекам. Он шел, бежал, дороги не разбирая, со странной пустотой в голове, когда ни одной мысли и то ли радостно, то ли тревожно. Он непрерывно молотил в обитую дермантином дверь и, когда та открылась, буквально вломился внутрь.

— Рустам Гаязович, я знаю, что ваша дочь жива, — начал он, срываясь на хриплый шепот. А дальше прорвалось то, в чем никому, кроме нее, не планировал признаваться.

Сначала ее отец не хотел слушать. Твердил, что Айгуль мертва. Злился, угрожал милицией, пытался выгнать. Просил забыть его девочку, которая и без того уже натерпелась. Но, видно, что-то зацепило его в конце концов в словах Марата. Посомневался, помолчал и назвал адрес, попросив подумать еще раз как следует, не сгубить.

* * *

— Эй, улым, а ты чей будешь? — окликает его прохожая старуха в цветастом платке поверх седых волос.

— Я к Ахмеровым, они же здесь живут? — В горле пересыхает.

— Здесь-здесь, — кивает женщина. — Ты постучи. Девочка у них все время дома, никуда не ходит.

— Ага, — отвечает Марат приклеенной на рожу лыбой и переминается с ноги на ногу. Чужие глаза ему совсем не нужны, и он в них безотрывно смотрит.

Неуютно приподняв плечи, женщина с явной неохотой отступает, обернувшись, с сомнением смотрит через плечо и, наконец, уходит.

Марат перемахивает через низкий штакетник и в мгновение оказывается у двери. Здесь его окатывает внезапной робостью и непонятным страхом, и поднятая вверх рука замирает в воздухе. Он тихонько стукает раз. Другой. Прислушивается. Стучит погромче и слышит неуверенные шаги.

— Кто там?

— Айгуль! — голос срывается, и руки, кажется, дрожат от радости. — Это я... открой.

Но в ответ доносится не то всхлип, не то стон. Шорох. И тишина. Напрасно он уговаривает не молчать, поговорить с ним хотя бы уж через дверь.

Но он не отступится так просто.

— Я на скамейке возле калитки тебя ждать буду и не уйду, пока не выйдешь и мы не поговорим.

Он готов ждать сколько угодно: до вечера, до следующего утра, пусть даже он примерзнет к этой скамейке на хрен! Но ждать не приходится и получаса. Щелкает, отворяясь и затворяясь, дверь. Шуршат под ногами листья. Но только на скрип калитки Марат решается повернуть голову и сразу вскакивает.

— Айгуль!

Она отворачивается с шумным вдохом.

— Зачем ты здесь?

— Я скучал... — горло опять перехватывает от страха, что она уйдет. — Даже нет, не так — я почти умер. Внутри меня будто все умерло, когда я думал, что тебя нет больше...

— А меня и нет больше... — отзывается она эхом.

— Неправда! Ты здесь. Я тебя вижу.

Она качает головой, сглатывает.

— Ты ведь знаешь... про все?

Он понимает, о чем она. От ее слов больно... за нее.

— Я знаю... что мне не нужен, кроме тебя, никто. Я... люблю тебя, и ничто этого не изменит, — последние слова он договаривает, уже встретившись с удивительными, ланьими, ее глазами.

— Но тебе же не может быть все равно! — шепчет она, и по щекам бегут слезы.

— Мне не все равно... что ты плачешь, — отвечает он ей в тон и осторожно стирает блестящую капельку. Айгуль не отталкивает его руки, и Марат смелеет. — Мне не все равно, что я не вижу твоей улыбки. Мне было плохо, когда ты исчезла. Пожалуйста, не надо так больше.

— Но я не знаю, как жить... — В глазах опрокинута небесная синева и рыжие всполохи древесных крон.

Марат почти не раздумывает над ответом.

— Счастливо!

— Думаешь, это еще возможно? — На губах ее вздрагивает тень улыбки.

— Уверен, — кивает он, чувствуя, как расслабляются стянувшие грудь ремни. — И все для этого сделаю, даю слово.

— Слово пацана? — уточняет она напряженно, нервно.

Он берет ее за руки и, качнув головой, тихо заверяет:

— Слово Суворова Марата.

Айгуль делает шаг навстречу и позволяет себя обнять.