Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

Гермионе было девять лет, когда в доме Грейнджеров начали случаться маленькие чудеса.

Сперва они были такими незаметными, что их легко можно было принять за случайность. Тонкая трещинка на фарфоровой чашке вдруг сходилась сама собой, если Гермиона долго и пристально на неё смотрела. Книга, упавшая со стола с тяжёлым, недовольным стуком, через миг снова оказывалась на месте, будто её осторожно подняли и положили невидимые руки. Ложка, упавшая на пол, вдруг оказывалась там, где ей следовало быть.

Несколько дней она только смотрела, проверяла и запоминала. Всё повторялось тихо, аккуратно, без вспышек и шума, словно кто-то невидимый любил порядок не меньше, чем она, и, стоило ей только сильно захотеть, принимался наводить его за неё.

И, когда она была уверена, что ей не привиделось, она решила рассказать об этом маме.

Под жёлтым абажуром кухни Грейнджеров мягко горел свет, на полке поблёскивали чистые чашки, в жестяной коробке лежало ванильное печенье, и от свежего чая шёл лёгкий тёплый пар. Джин только что вернулась с работы, и теперь сидела за столом, радуясь вкусному чаю и домашней тишине. На кухню вошла Гермиона, неся в руках кружку с тонкой трещиной.

— Мама, посмотри на эту трещину, — сказала она и сосредоточилась на кружке.

Трещина дрогнула, словно проснулась. Потом стала стягиваться, медленно, аккуратно, как если бы её сшивали тончайшей серебряной ниткой. Ещё миг, и фарфор стал гладким, целым, будто кружка никогда и не разбивалась.

Мать не ахнула и не вскочила — только очень внимательно посмотрела сперва на кружку, потом на дочь.

— Сделай это ещё раз, — сказала она.

Гермиона взяла чайную ложку и уронила на пол. Та звякнула о плитку. Гермиона взглянула на неё — и ложка уже лежала у неё на ладони.

На кухне стало тихо. Мать медленно поставила чашку на блюдце.

— Хорошо, — сказала она наконец, и голос у неё был ровный, спокойный. — Дай мне немного подумать, что с этим делать.

Потом она наклонилась к дочери чуть ближе и сказала уже совсем серьёзно:

— Пока никому об этом не говори. Только мне и папе. Понимаешь?

— Понимаю, — ответила Гермиона.

Когда вечером вернулся отец, разговор откладывать не стали. Гермиону отправили в свою комнату, но дверь осталась приоткрытой, и из коридора до неё долетали приглушённые голоса, запах чая и сладкий аромат ванильного печенья.

— Ты уверена? — спросил отец.

— Совершенно, — ответила мать. — Я видела это несколько раз.

Ненадолго стало тихо. Потом отец заговорил медленнее:

— Знаешь... Моего деда всегда считали немного странным. Умным, но странным. И он иногда говорил: если вдруг у кого-нибудь из нас начнут сами собой чиниться разбитые чашки и вазы, надо непременно сказать ему.

Мать не засмеялась.

— Ты думаешь, он говорил всерьёз?

Отец помолчал.

— Раньше я бы сказал, что нет. А теперь уже не знаю.

Опять стало тихо. Только часы на каминной полке мерно отсчитывали секунды.

— Он жив? — спросила мать.

— Жив.

— Тогда нам нужно к нему поехать, — сказала она.

— Да, — ответил отец. — Поедем.

Гермиона сидела у себя в комнате за письменным столом. Перед ней лежала раскрытая книга, но она не читала. Вечер был тихий, лампа светила мягко, за окном темнел сад, и весь дом казался таким же, как всегда. Только теперь в нём словно поселилась тайна, захватывающая и невероятная.

* * *

Дом деда стоял чуть поодаль от дороги — старый, крепкий, с тёмной черепицей, узкими окнами и тяжёлой дубовой дверью с маленькой стеклянной вставкой. Перед домом тянулся сад, и в этом саду всё росло пышнее, чем у соседей: кусты малины были слишком густы, яблони очень раскидисты, а лавандовые дорожки пахли сильнее, чем им полагалось бы.

Гектор поднялся на крыльцо и постучал. Дверь открылась почти сразу, будто в доме их уже ждали. На пороге стоял высокий старик с очень прямой спиной. Глаза его смотрели ясно, цепко и спокойно.

— Гектор, — произнёс он, чуть склонив голову. — И, полагаю, Джин.

Потом его взгляд остановился на Гермионе.

— А это и есть та самая девочка, — сказал он.

Гермиона посмотрела на него прямо, без робости и без жеманства.

— Да, — ответила она. — Это я.

В уголках его губ появилась сухая, но настоящая улыбка — как солнечный зайчик на старом серебре.

— Что ж, — сказал он, отступая в сторону. — Заходите.