Легенда о Тилионе и Ариэн (гет)

Золотые ветви источали дивное сияние. Ясен, чист и нежен был их свет. Тёплый ветер овевал их, играл с тонко звенящей вечно юной листвой. Лёгкие руки, полные такого же дивного сияния, ласково касались золотой коры, и ветви дерева склонялись к огненно-рыжим кудрям; красавица смотрела вверх, в светозарную крону, и улыбалась.

Сквозь завесу серебряной листвы, из мягкой тени, глядели на неё печальные и восхищённые глаза. Огненная дева чувствовала на себе этот любящий взор — всем своим существом, полным искристого пламени.

Но она не обернулась. Отвернувшись резко — взметнулся плащ ярких кудрей — она убежала прочь.

— А́риэн! Ариэн!

Она не остановилась. Она бежала до тех пор, пока не стих вдалеке тоскующий голос.

Ариэн прижала горячие ладони к пылающим жаром щекам.

Может ли огонь проливать слёзы?..

* * *

В дни Блаженства Валинора мир, казалось, полон был светлой гармонии. Всё было прекрасно: тёмные воды Великого Моря, прохладная тень могучих лесных зарослей, бескрайняя ширь цветущих полей, и сияние двух Великих Древ Валар — Тэлпериона и Лауреллина.

Королем Арды был Манвэ, а Королевой — Варда Элберет, Элентари, Владычица Звёзд. Всё живое, цветущее и растущее находилось под покровительством Йаванны и и Ваны, её младшей сестры. Величайшими творениями Йаванны были Великие Древа, чей свет — наряду со светом звёзд Варды — озарял весь мир. Тэлперион был пронизан прохладным серебристым сиянием. Золотым огнём сверкал Лауреллин.

Тогда на земле ещё не было людей, не было ещё и Луны, и Солнца. Но уже пробудились к жизни эльфы, Старшие дети Эру Илуватара, и великий охотник Оромэ уже увёл эльфийские народы в Валинор, подальше от опасностей Средиземья. Ибо в те времена лишь казалось, что мир полон вселенской гармонии. Давным-давно нарушил её Мелькор, могущественный и грозный брат Манвэ — брат, что предался тьме. И много зла, печали и горя творилось в мире по его вине. Его клокочущая алчностью тёмная песнь нарушила гармонию в Великой Песни Творения, и прекрасная, совершенная Арда стала Ардой Искажённой; и вот Валар решили увести эльфийские народы в свой прекрасный, благословенный край, который, казалось, был ещё полон гармонии.

Но не все эльфы покинули Средиземье вслед за Оромэ. И не все духи⁽¹⁾. И однажды люди — Младшие дети — должны были увидеть там свет. И не всё было ведомо Валар: не знали они ни часа, ни места пробуждения людей.

Но Оромэ увёл эльфов из Средиземья, а Мелькор после великих битв был пленён и заключён под стражу на долгих триста лет. И мир расцветал и оживал, и раны, нанесённые Мелькором и его прислужниками, исцелялись под руками печальной Ниэнны-утешительницы. Но гармония то и дело нарушалась.

Валар надеялись, что раскаяние и освобождение Мелькора послужит восстановлению гармонии в музыке мира. И Мелькор униженно и слёзно просил прощения за чёрные свои дела, и Манвэ простил брата и позволил ему жить в Валиноре; чистый и чуждый притворства, Король Арды не знал, что все слёзы и заверения Мелькора были лживы.

* * *

В серебристых отблесках света Тэлпериона неслась по полям свита Оромэ. Белоснежные псы из породы духов стлались по земле, ветер трепал их длинную шерсть. Сияло драгоценное оружие охотников. Звёздный блеск пал на серебряный лук Ти́лиона, одного из приближённых Оромэ.

В краях, где жил Оромэ, смеялась и танцевала в цветах красавица Вана. Под её лёгкой поступью всё расцветало. Издали слышен был её весенний напев — в ответ на грозную песнь охотничьего рога.

Оромэ остановился среди цветов и подозвал к себе Тилиона.

— Ты задумчив, серебряный воин. Что печалит тебя? Охота была удачной.

Тилион кивнул. Много стрел он выпустил, много раз бил он без промаха волколаков и других чудищ, порождённых тёмной песнью Мелькора; падший вал был укрощён, он смирил свой нрав и раскаялся; а чудища всё множились и смрадной чёрной тенью расползались по Средиземью. И много горестей иных росло в Арде — бед, которые нельзя было уничтожить метким выстрелом или ударом меча.

Как быть с сердцем, устремившимся к невозможному? Тилион вспомнил сияющий силуэт, огонь рыже-золотых кудрей под сенью Лауреллина. "Ариэн, Ариэн!.." Она убежала, ни разу не оглянувшись на зов. Пусть бы испепелила его ослепительным взором — только бы оглянулась хоть раз!

— Тилион?..

— Скажи, Оромэ, ведь Валар ведомо многое, — заговорил Тилион, — скажи: любовь без ответа — оттуда же родом, из тени и тьмы?

— Валар ведомо многое, — отвечал Оромэ, — но не всё. И, Тилион, не думаю я, чтоб любовь твоя, пусть даже без ответа, шла от Искаженья.

"Тем более что сомневаюсь я, так ли уж твоя любовь безответна..." — подумал Оромэ, но вслух не сказал ничего, и не открыл этих мыслей Тилиону. Ибо то был не его секрет.

И Оромэ отпустил Тилиона, чтобы тот, по своему обыкновению, отправился в сады Ло́риэн⁽²⁾, во владения властителей утешенья — нежной Эстэ и ласкового Ирмо.

Тилион остановился на холме, проводив взглядом блистательную свиту Оромэ. Великий охотник тоже был печален и задумчив — уже не впервые замечал он, как сторонится его один из сыновей Феанора, искуснейшего и сильнейшего среди эльдар. Но, быть может, всё дело в безответной любви Келегорма к гордой деве Арэдель?.. Они родня, и любовь его к ней не совсем естественна и совсем безнадёжна; и потому ещё печальней его участь.

Но когда Тилион звал Келегорма отдохнуть в тени Лориэна, у мирных вод озера Лореллин, тот лишь смеялся: зачем? Тишь и покой не принесут облегчения его буйной, бурной душе.

И Тилион в одиночестве вошёл под сень пышных деревьев, где струился тихий серебристый свет и нежно звучали соловьиные трели. Эстэ и Ирмо приветствовали его, как старого друга; а Тилион отложил своё серебряное оружие — лук и стрелы, — и лёг на берегу озера, а Ирмо навеял ему добрый и счастливый сон.

Тилион не знал, то было сновиденье или явь — но сквозь сомкнутые веки ему чудилось яркое горячее сияние.

* * *

В доме Оромэ всегда шумно и весело, и полно народу; кто танцует, кто пирует, кто ведёт беседы, сидя на крытых пушистыми шкурами лавках. Великолепен и уютен этот дом, и прекрасна его хозяйка — вечно юная Вана в платье цвета весенней листвы, в уборе из первоцветов. Но иногда она устаёт от весёлого многоголосья и устремляется в свои цветущие сады. Там, за оградой из густых ветвей боярышника, цвели дивные цветы и бродили духи весны. Ариэн была духом пламени; но огненная дева стала подругой весенних дев — вместе ухаживали они за Великими Древами Валар. Лишь Ариэн могла без ущерба для себя приблизиться к жаркому сиянию Лауреллина.

Прекрасны и полны света сады Ваны, а Ариэн любила свет. Но вот она покинула светлый весенний сад и направилась в тот край, где властвуют мягкие сумерки. Ариэн выбирала потаённые тропы, и её огненно-рыжие кудри мерцали между ветвей деревьев, смыкавшихся над головой; она шла там, где ходили редко — ведь её ослепительно-яркий взор был невыносим для эльдар, и глядеть на неё им было больно. И не все майар и Валар могли выносить её взгляд долгое время; и никто не мог безнаказанно коснуться живого огня.

И всё же она почувствовала на себе взгляд — чей-то внимательный взор, показавшийся ей тяжёлым; не свежестью и прохладой — колючим леденящим холодом повеяло на неё.

— Ариэн...

А голос был сладок и вкрадчив. Она оглянулась через плечо, ожгла, не жалея, острым взглядом. Мелькор! Он стоял на тропе в светлых одеждах, и такое обаяние было заключено в его улыбке, что Ариэн едва не улыбнулась в ответ — уголки её губ невольно дрогнули. А Мелькор не отводил от неё взгляда, хоть глаза его уже и заслезились. Но и сквозь слёзы взор его сиял ещё ярче, ещё притягательней. И весь вид его был кроток и благостен, так что Ариэн едва узнавала ту злую могучую силу, что жаждала увлечь её за собой, сподвигнуть на мятеж против воли Эру, против Манвэ и Варды — чтобы затем сломить и подчинить себе гордое пламя. Руки, нынче почтительно сложенные на груди, тянулись к ней — жадные, алчущие... он знал, что внушает ей омерзение, и всё равно тянулся, и желал ещё сильней, со всей яростью своей страсти. Он жаждал её унижения, как его клыкастые создания — оборотни — жаждут крови.

Ариэн вскинула голову. Никогда!..

— Ариэн... оставим прошлое?

Вот-вот обильные слёзы потекут по щекам Мелькора. Но он терпел и неотрывно смотрел на живое пламя. Ариэн, сжалившись над ним, отвела взгляд и кивнула.

— Оставим, Мелькор.

Тихий вздох, полный такой глубокой печали, что в ответ расплакался бы и камень, не то что огонь.

— Прости, Ариэн... — произнёс вновь вкрадчивый бархатный голос, — прости, я не могу проводить тебя: мне не разрешено далеко уходить от своего дома.

Воплощённое смирение! Как не пожалеть могущественнейшего из айнур, вынужденного не отлучаться из положенных ему пределов! И всё же Ариэн мысленно возблагодарила Манвэ за этот запрет. Она кивнула Мелькору — на прощание — и продолжила свой путь.

Если бы Ариэн могла заглянуть в его сердце, проникнуть за все ледяные туманы, скрывавшие его истинные чувства, она содрогнулась бы от гнева. Но она не могла; и с иной смутой в пламенной душе вошла она в Лориэн, в дивный сад, полный тени. Здесь было царство Эстэ и Ирмо, заповедник снов и обитель утешения. Сюда приходили эльдар и майар черпать силы и вкушать отдых. Давным-давно здесь бродила майа Мелиан, прекрасная рукодельница Мелиан; она любила петь здесь свои нежные сладкие песни, и её голос сливался с голосами её любимых соловьев. Теперь Мелиан покинула Аман ради Средиземья. Там пленила она сердце эльфийского короля и стала его женой⁽³⁾. Мелиан была могущественна, искусна и мудра; но руки её никого не обжигали, и на неё было приятно и совсем не больно смотреть...

Давно Мелиан не было здесь, но соловьиные трели всё так же ласкали слух. Под благоуханным ветерком покачивались головки белых маков, и светлые бабочки порхали над ними. Осторожно ступая по мягкой, как шёлк, траве, Ариэн пришла к берегам Лореллина. У берегов озера цвели белые и фиолетовые ирисы. Под ивой лежал серебряный лук и колчан со стрелами; на него опустилась лазурная стрекоза, и её крылышки радужно блестели. А рядом раскинулся на чуть мерцающем плаще серебряный охотник Тилион. Он лежал на спине, закинув за голову руки; тихо и ровно вздымалась его грудь; светлое лицо его было исполнено сонного покоя. Он спал глубоким сном; и что-то трогательно-беззащитное было в его сонной улыбке, в том, как он чуть приподнял брови — будто в удивлении. Серебристая прядь волос упала ему на лоб, и Ариэн потянулась, чтобы отвести эту прядь — но, опомнившись, выпрямилась, прижала к груди стиснутые руки. Никогда ей не коснуться его, никогда...

— Ох, Тилион, Тилион!..

Долго Ариэн заворожённо смотрела на спящего охотника, а затем ушла, неслышно ступая, из обители утешения — к сиянию Великих Древ. И не было в её сердце гармонии, но ни за какой покой этой сладкой муки она бы не отдала.

* * *

А к Валинору уже подбиралась тьма. Ткачиха Вайрэ ткала свои гобелены — на них запечатлевалось всё, что уже свершилось в Арде. Она слышала за спиной мягкие шаги, и ей не надо было оборачиваться, чтобы знать, что это её супруг Намо, хранитель чертогов мёртвых, судья их душ. Он предвидел будущее, но не вправе был открыть свои познания никому. Намо приблизился к Вайрэ и положил руку ей на плечо. "Много тёмных нитей вскоре понадобится тебе, моя Вайрэ!.." На миг она обернулась и прильнула к нему.

В тот год много горя свершилось, и тяжкая тень пала на Валинор. Исподволь, издали сумел Мелькор тайными наговорами и клеветой соблазнить и возмутить многих эльфов из рода нолдор; поддался ему, сам того не ведая, даже Феанор. И вот настал час, когда Мелькор убил короля нолдор Финвэ, украл из сокровищницы дивные кристаллы Сильмарили, в которых искусный Феанор заключил и отблеск света Великих Древ, и судьбы Арды; и в союзе со чудовищной паучихой Унголиант уничтожил Мелькор Великие Древа, ибо паучиха выпила из них всю силу, весь свет, и весь мир погрузился во тьму. И под покровом тьмы бежал Мелькор в Средиземье, и скрылся там, и тщетно Валар искали его след. А затем был бунт Феанора, и прозвучала в затенённом Тирионе кощунственная клятва, обрёкшая лучших из лучших нолдор на злую гибель, и в своей тёмной крепости радовался ей Мелькор; и, не слушая увещаний Валар, многие нолдор покинули Аман и ушли воевать с Мелькором в Средиземье, и лишь песенная слава могла быть им наградой за безрассудную храбрость.

* * *

Сквозь непроглядную леденящую тьму брела Ариэн.

Нет больше Лауреллина! Нет больше золотых листьев, нежно звенящих под ласковым ветерком, нет больше яркого, ясного света. Не нужно больше огненных рук, чтоб собирать золотистую горячую росу и поливать ею могучие корни. Погас Лауреллин, и нет больше нужды в пламенной деве. Прежде служила она свету мира; но нечему служить ей теперь, и ни к чему она непригодна. Нет больше Лауреллина!..

Может ли огонь проливать слёзы?

Яркие очи Ариэн были сухи, когда брела она в темноте, в бессильном гневе и отчаянии сжимая в кулаки маленькие пламенные руки. И тогда на траву, смятую Мелькором и тяжкими стопами Тулкаса, тщетно преследовавшего врага, пал перед Ариэн серебряный отблеск, и коснулась прохладная ладонь её сжатой руки.

— Ариэн!

Она вздрогнула и отшатнулась, отдёрнула руку, и больно ей было смотреть на потемневшие от ожога пальцы серебряного охотника.

— Тилион... нет моих сил бежать от тебя.

— Я люблю тебя, Ариэн, огненная дева. Не убегай от моей любви.

— Как я могу не убегать? Я лишь пламя, не годное теперь ни к чему, и ничего не несу я, кроме боли. Зачем тебе, Тилион?..

— Зачем? Я люблю тебя, Ариэн, — ответил он, светло и грустно улыбнувшись, — печаль твоя... наша печаль... велика, и ясный твой взор затуманен ею. Но свет, Ариэн, не исчезнет из мира.

Ариэн отвела взор на смятую, потемневшую траву под ногами. Отблески их света — золотого и серебряного — смешивались подобно тому, как смешивался свет Лауреллина и Тэлпериона.

Может ли огонь проливать слёзы? Что-то горячее, жгучее дрожало в глазах Ариэн, в горле стоял душный ком.

— Не плачь, милая Ариэн... — Тилион протянул руку, будто желал отереть её слёзы.

Она резко отвернулась и ушла — взметнулись золотисто-рыжие кудри, вспыхнув сполохом пламени в глубокой и холодной тьме.

* * *

В печальном свете звёзд Великие Древа воздели ввысь засыхающие ветви. Собрались на совет опечаленные Валар. Ариэн стояла подле Ваны, на венце которой едва не поникли первоцветы. Когда Мелькор привёл за собою великую тьму, всех объяло смятение, и никто не сумел ему противостоять. Великой силой Эру наделил его, но сила та была направлена во зло, и не ведал он раскаяния. Зато горько раскаивался и сердился Тулкас, негодовал Оромэ, хмурил лоб кузнец Аулэ, супруг Йаванны, и полон скорби был Манвэ.

И во тьме проливала слёзы над Древами Ниэнна, и завела Йаванна скорбную песнь. Лишь единожды могла она создать чудо, подобное Древам; но надежда жила в её сердце, и последние силы отдавала она, желая вернуть жизнь в умирающие Тэлперион и Лауреллин. Наконец стихла песнь Йаванны, она осела на землю, и Аулэ кинулся к ней в страхе. Он стал на колени рядом с нею и приподнял её; Йаванна указала на Лауреллин — и тут же уронила руку.

— Смотри!

И Ариэн услышала, как за спиною её Тилион тоже выдохнул: "смотри!.."; она обернулась на миг — и тут же опустила взор.

Вновь зазолотился Лауреллин, затрепетали ожившие листья, налились светом маленькие бутоны. Они распускались и облетали под ветром, словно крошечные искорки. Но один из цветков не облетел; он был крупней других и ярче, и под дыханием ветра лишь слегка трепетал; раскрылись один за другим лепестки, и от его лучезарного тепла появилась завязь. И вот на ветви Древа уже сиял плод невиданной красы; весь свет и весь жар умирающего Лауреллина перетекли в него. Прозрачная оболочка плода была подобна чистейшему стеклу; сквозь неё видно было, как переливается внутри пламя и сверкают золотом зёрна.

Ариэн смотрела на этот плод, и тяжко, гулко билось её сердце острым предчувствием. Йаванна, обретя силы, выпрямилась в объятиях Аулэ и сказала ему:

— Придержи лучше ветвь Лауреллина, милый мой, чтобы она не преломилась и не разбился плод о землю, это было бы величайшей горестью; ибо это последний всполох жизни, что ещё теплится в Лауреллине.

Но когда Аулэ, а следом за ним и Тулкас потянулись к Лауреллину, ветвь преломилась, и едва успели они поймать сияющий плод, и пошатнулись под его тяжестью. Даже им не под силу было удержать его, и плод Лауреллина покатился по земле, и разбился на две части. Тихо вскрикнула Йаванна. Но тут выступила вперёд пресветлая Варда и сказала:

— Утешьтесь! Вспомните, что мы решили: отныне новые светильники следует поместить в небесах — ведь небо и воздух неподвластны алчущему Мелькору, а значит...

— ...значит, из этого материала создам я вместилище света, — воскликнул Аулэ.

— Гляди!.. — вновь услышала Ариэн шёпот Тилиона, и то же "гляди!", но уже громче, прокатилось по холму, и повторили его и Валар, и майар, и эльдар, наблюдавшие новое чудо: расцветал Тэлперион; ветви его покрылись крошечными серебристо-белыми бутонами; но под дыханием холодного влажного ветра все они облетели, кроме одного. А тот рос и рос, белее снега, и мерцал хрустальной росой, и наконец расцвел — подобный дивной розе.

Но после — после угасли Великие Древа, и отныне стояли они безжизненные и высохшие на горе Таниквэтиль, как памятник величайшему горю.

* * *

— Кто же будет править этими ладьями? — спросил Манвэ, когда Аулэ завершил свою работу, и готовы были подняться в небо золотой и серебряный корабли; они рвали верёвки, что удерживали их у земли — будто нетерпеливые птицы, желающие поскорее улететь. То были, верно, лучшие творения искусных и могучих рук Аулэ.

И тогда Ариэн выступила вперёд: гулко билось её сердце, переливалось в нём жаркое пламя.

— О Манвэ Сулимо! Я не страшусь огня, я сама — огонь; и, должно быть, для того и создал меня Эру огненной девой, чтобы могла я ходить за Лауреллином, а затем и править золотой ладьей.

Серебряный охотник Тилион вышел следом за нею и простёр к Манвэ руки.

— Не столь могуществен я, как дева Ариэн, и не столь ярок мой свет. И всё же я прошу — позвольте мне править ладьей, что хранит свет Розы Тэлпериона.

Переглянулись Манвэ и Варда, Оромэ и Вана, а затем вместе взглянули они на Тилиона и Ариэн. И Тилион получил разрешение править серебряным кораблём. Эльфы прозвали его Итиль; люди же зовут его теперь Луною. Корабль же Ариэн назвали Анор — Солнце; о том, как появились они и воссияли над миром, эльфы сложили песнь под названием Нарсилион. Однако не всё было ведомо эльфийским менестрелям, и многое не вошло в их песни; и о том, что осталось сокрыто, поведает наш рассказ.

* * *

Итиль первым поднялся в небо, и воссиял над миром серебряный свет; радостно встретили его эльфы, что ещё жили в Средиземье, зато ужаснулся Мелькор и его прислужники — узнали, видимо, старого врага.

Тилион стоял на носу своей серебристой ладьи, натянув серебряный лук. И едва тёмные летучие твари приблизились на расстояние выстрела, как принялся он выпускать одну стрелу за другой. Как и прежде в Средиземье, бил он без промаха. Когтистые лапы цеплялись за борта ладьи, но обжигались серебряным сиянием и падали вниз, в Великое Море, и исчезали без следа. Хлопали кожистые склизкие крылья. Казалось, врагам нет числа. Но Тилион лишь упрямо поджимал губы и разил чудовищ — снова и снова. И уже мнилось ему, что битва началась давным-давно и будет идти до скончания веков; но вот иссякли силы тёмных тварей, и в страхе бежали последние тени.

Тилион победил.

Он опустил лук и улыбнулся устало.

И тут навстречу ему в сиянии чудесного света вышла золотая ладья прекрасной Ариэн. В облаке огня, коим она стала, угадывался её прежний силуэт.

— Ариэн! Ариэн!

— Тилион...

Она не отвела взгляда в первый миг — и улыбнулась ему, и подняла руку в знак приветствия.

Тилион направил ладью ближе к солнечному кораблю. Ослепительный свет не страшил его, не страшил и жар — он стремился к ним; и сейчас, в восторге и радости победы над многочисленным тёмным войском, всё видилось Тилиону исполнимым, а любое чудо — возможным. На краткий миг Тилиону показалось, что в его простёртые руки пролился живой пламенный свет, и настолько свет был осязаем, будто он обнял огненный стан Ариэн.

Но это лишь жар Солнца опалил его, и потемнели борта серебряной ладьи. С тех пор видим мы на Луне пятна.

Тот мучительно-дивный миг огненных объятий не повторился больше: тщетно Тилион следовал по небесной глади вслед за ладьей Ариэн. Он так стремился быть рядом с нею, что совсем забыл — иной для него был начертан путь. Но Ариэн устремлялась прочь, как прежде убегала по цветущим полям Валинора.

А для Средиземье и для долин Амана слишком ярок оказался свет двух светил; земля не знала отдыха, и всё увядало; и тихий Лориэн лишился своей прекрасной тени. Ирмо и Эстэ просили пощадить их обитель и вернуть земле отдых и сон. Тогда Варда, Владычица Звёзд, призвала к себе Ариэн и Тилиона.

— Слишком ярок для Арды ваш свет, — сказала она, — отныне Анор, ладья Ариэн, будет восходить на востоке и, достигая запада, скрываться за гранью Великого Моря, и там приближённые Ульмо укажут тебе, Ариэн, путь обратно на восток. Тот же путь будет совершать и Итиль; пока ладья Ариэн огибает Великое Море, в небе будет светить Итиль. Так Арда не лишится света; но сияние Итиля мягче, и под этим мягким сиянием будет отдыхать земля.

Вздохнул Тилион: его разлучали с Ариэн. Варда взглянула на него — пронзителен был взор её звёздных очей, пронзителен и грустен.

— Утешься, Тилион. Будут часы, когда пересекутся ваши дороги, и ты вновь увидишь Ариэн. И подумай, Тилион: устремляясь к Ариэн и обжигаясь её жаром, ты причиняешь боль не только себе, но и ей.

Тилион вскинул взор светлых глаз на Владычицу Звёзд, а затем обернулся к Ариэн. До сей минуты он и не задумывался об этом. Разве огню больно, когда кто-то прикасается к нему?

Варда смотрела на него тем взглядом, каким эльфы смотрят на малых детей, ещё неразумных и ничего не знающих о мире, где они живут: ласково-печально. И такая же ласковая печаль отразилась в лице Ариэн.

"Мне больно, когда больно тебе, глупый серебряный охотник..." — говорил взор её огненных глаз.

Устыдившись, Тилион опустил взгляд долу.

С тех пор лишь изредка можем мы видеть, как встречаются в небесной дали ладьи Ариэн и Тилиона; тогда Итиль заслоняет от нас сияние Анора. Жители Средиземья называют это явление солнечным затмением. Знайте же: это свидание двух влюблённых, которых разлучает всё: и служение их, и сама природа. А любовь, между тем, всё живёт и живёт.

Под светом Анора и Итиля менялся мир, а любовь их оставалась неизменной.

* * *

Уже много-много веков вставал рассвет над миром, и всем живущим в Арде — порою и самой Ариэн тоже — казалось, что так было всегда, и всегда будет. Дивными красками расцветали небеса и Великое море, когда отражался в них свет ладьи Ариэн, и она радовалась этой красоте. Её свет любили дети Йаванны и Ваны — всё цветущее и растущее, деревья и травы, звери и птицы; его любили люди, которые пробудились к жизни, когда воссиял первый рассвет. И эльфы тоже любили свет, хоть и предпочитали сияние Итиля яркому блеску Анора. А всё ж солнечный свет был им куда ближе, чем полная тьма.

Иначе первый восход Анора встретили в Ангбанде, в твердыне Мелькора. В ужасе бежал он и спрятался в глубинах своих подземелий, и прислужники и сторонники его неслись следом за ним. Жарким, иссушающим сиянием лились солнечные лучи на Ангбанд, и торжествующе улыбалась Ариэн: помнила она и алчущие руки Мелькора, и полные соблазна речи; помнила и лживую его кротость, и лицемерное смирение, и за это коварство жгла его ещё злее. И Мелькор, пославший своих чудовищ к Тилиону и потерпевший от него поражение, уже не решился преследовать Ариэн.

Многое менялось в Арде. Возводили и разрушали крепости; вспыхивали войны, гремели великие битвы, и великой любовью зажигались сердца, и совершались события, о которых долго ещё будут петь прекрасные песни. И вот настал час, когда корабль великого морехода Эарендиля, потомка эльфов и людей, добрался до скрытых от остальных жителей Средиземья берегов Амана, и попросил он помощи в борьбе с Мелькором.

И вот воссиял новый рассвет, ладья Ариэн поднялась над Великим Морем, и она увидела со своей высоты, что летят по волнам корабли Валар — великий флот. Сияли паруса и снасти, и в лучах Анора блестели доспехи эльфов, что направились в Средиземье вместе с Валар и Майар.

— Ариэн! Ариэн!

К золотой ладье вновь приближался серебряный свет, и видела Ариэн лёгкую фигуру Тилиона на носу его корабля.

— Тилион! Берегись!

— Гляди, Ариэн! Войско Валар двинулось в Средиземье. Быть бы мне подле Оромэ в этот час!

— И я желала бы, Тилион, быть там. Но этому не бывать, и можем мы помочь им лишь своим светом. Манвэ развеял тучи и туманы над Средиземьем. Так не заслоняй же моё сияние, Тилион!

Печаль окутала чело Тилиона, но он покорился воле Ариэн, сознавая её правоту.

Началась Война Гнева.

И серебристыми ночами Тилион глядел вниз, на земли Средиземья, и взор его искал Оромэ и его верную свиту, и сжимал Тилион лук, вспоминая о прежних временах, когда они вместе охотились на чудищ и сражались плечом к плечу. А долгими днями огненный взор Ариэн преследовал Мелькора и его слуг, что боялись солнечного света.

И вот воинство Валар обрушилось на Ангбанд, и Мелькор был побеждён. Его осудили на изгнание за пределы мира — в Великую Тьму и Пустоту. И наряду с Итилем и Анором просторы небес бороздил теперь корабль Эарендиля, окружённый сиянием Сильмариля, доверенного сыну эльфов и людей. С земли этот свет казался яркой звездой — и прозвали его Звездой Надежды.

Эарендиль был хранителем Сильмариля и стражем Великих Врат, за которыми простиралась Тьма и бродил, ревя в отчаянии, побеждённый Мелькор.

* * *

А Валар, а также все те майа и эльдар, что пришли с ними, вернулись в Валинор. Светлым и чистым сиянием встретили их Благословенные земли. Но по-прежнему вздымали к небу мёртвые ветви Тэлперион и Лауреллин, и по-прежнему мир полнился печалью, и не было гармонии в нём.

В торжественной тишине возвращались на земли Амана победители. Под светом ладьи Тилиона светились их расшитые серебром и золотом знамёна, сверкали доспехи и оружие прекрасных эльдар. Но все они были задумчивы, словно передалась им извечная печаль Ниэнны, скрывшей лицо за лёгким покрывалом. Много слёз пролила она над Средиземьем, но конца и края не видно было слезам. Тяжело опустились могучие кулаки Тулкаса, притихли грозные Аулэ и Оромэ. И тогда Манвэ, Король Арды, обратил к Намо вопросительный взор. Тот поднял голову и заговорил: глухо и мерно звучал его голос, и все слушали его, затаив дыхание.

— Много сменится в Арде эпох, и настанет час Дагор Дагорат — Битвы Битв. Вновь дерзнёт Мелькор захватить и присвоить Арду, и поднимутся его приспешники на нас. И здесь, на цветущих полях Валинора, дадим мы им последний бой. Эльдар, — он обвёл взглядом безупречно ровные ряды эльфийских войск, а те вытянулись ещё прямее и строже, — уже не смогут принять участие в ней: все они к тому времени устанут от мира и бесплотными духами будут ждать исхода Дагор Дагорат.

Безмолвны остались ослепительные ряды эльфийского войска, но чувствовал Намо, что в сердцах своих взроптали храбрые воины.

— Довольно с вас великих битв, — продолжил он, — иным был замысел Эру относительно эльдар. Тулкас будет биться с Мелькором, и по правую его руку выступит Эонвэ...

При этих словах Намо блистательный майа Эонвэ, вестник Манвэ, выпрямился гордо, и его глаза ярко и грозно сверкнули.

— А по левую руку Тулкаса встанет человек — Турин Турамбар. Человеческая рука сразит Мелькора, ибо много горя причинил он людям. И такой жестокой будет битва, что падут на землю Анор и Итиль, разобьются их ладьи, а земля содрогнётся и разверзнется, и наступит конец Арды. Но восстанет Феанор, и в его руках воссияют Сильмарили — и Феанор расколет их, и передаст Йаванне их чудесный свет, а Йаванна вернёт жизнь Великим Древам. Вновь осветят мир Тэлперион и Лауреллин. Аулэ и народ гномов воссоздадут Арду вновь, прекраснее прежней. И зазвучит новая песнь Творения, и все Дети Эру Илуватара примут участие в ней. И расцветёт Арда Исцелённая — на месте Арды Искажённой, и вселенская гармония будет царствовать там.

Стих голос Намо, и ещё некоторое время стояла над Валинором тишина. И общие взоры обратились к замершим и потемневшим Древам. В сиянии ладьи Ариэн, что готовилась исчезнуть за краем Великого Моря, особенно тёмными и безжизненными казались их стволы и ветви. Намо оглянулся на них так же, а затем повернулся и взял под руку сестру свою Ниэнну, а другую руку протянул прекрасной Вайрэ; они собрались в свои тихие и затенённые чертоги на краю Амана. Но Ниэнна склонилась и что-то сказала брату, и тот обернулся к стоявшим перед ним Оромэ и прекрасной Ване.

Никто прежде не смел спрашивать у Намо более, чем он желал открыть; но в блестящих очах Ваны и в прямом взоре Оромэ застыл вопрос.

— Если Луна и Солнце падут, что станется с Тилионом и Ариэн?

— Разве вы не слышали моих слов? Полна гармонии будет Арда Исцелённая. И те, к кому обращены ваши сердца, будут не только живы, но и счастливы.

И Намо поднял голову, вглядываясь в неизмеримую даль и прислушиваясь к эху грядущего. Многое видел он. Он видел, как бьются в небесах и на земле храбрые воины; видел, как дерзновенные тёмные твари, хлопая крыльями, налетают на ладью Тилиона и даже приближаются к ослепительно-жгучей Ариэн. Видел, как падают и разбиваются великолепные их корабли. И оседает на землю серебряный охотник Тилион, и, забывшись, тянет к нему руки пламенная Ариэн.

И после зазвучит Новая Песнь Творения.

* * *

...Сквозь закрытые веки Тилион увидит свет. И словно издали донесётся до него нежный голос, и это будет давным-давно не слышанный им голос Ариэн.

Тилион откроет глаза. Над ним закружатся и засверкают сплетённые золотые и серебряные ветви — живые, вновь полные блестящей светозарной листвы; а рядом, совсем рядом — засияет яркий искристый свет, и позовёт его нежный голос, и горячие губы коснутся виска, и будут поддерживать его тёплые ласковые руки. Яркий свет сгустится — и примет прежние черты огненной девы Ариэн. Но взор её больше не ослепит, и касания её сияющих рук не будут больше угрожать сжечь дотла.

Ариэн улыбнётся ему, и по её светлой щеке покатится горячая капля. Тилион, не веря ещё своему счастью, нежно коснётся её лица, смахнёт слезу — и поцелует алые губы. Через несколько медово-сладких мгновений Ариэн выскользнет из его объятий и бросится бежать по цветущему склону холма. Пламенно-золотым плащом взметнутся её пышные кудри.

— Ариэн! Ариэн! — крикнет Тилион.

Он поднимется на ноги — легко-легко, будто бы и не было недавней битвы — и кинется следом за ней по благоуханному склону.

Ариэн обернётся с улыбкой — весёлой и ласковой; и когда он настигнет её — протянет к нему руки.

— Тилион… — прошепчет она, и он будет счастлив утонуть в её ясном и любящем взоре.

Он подхватит её на руки и закружит, точно в танце — она ахнет и рассмеётся, обнимая его за шею, а он победно и счастливо засмеётся в ответ. Его серебристые волосы и её огненно-золотые кудри смешаются под дыханием свежего ветерка.

Вдалеке послышится могучий раскат рога Оромэ, и ему ответит весенняя песнь Ваны. Красавица Вана в венце из первоцветов проплывёт по зеленеющему полю; она поднимется на холм, к Великим Древам и, склонившись, благословит огненную каплю росы — слёзы Ариэн, слёзы радости и любви, пролитые ею над Тилионом. И тогда в полях Арды Исцелённой распустятся дивные цветы — одна сторона лепестка у них будет золотая, а другая засветится матово-серебристым светом. Под дыханием ветра цветы станут переливаться, напоминая о годах Луны и Солнца, о любви Тилиона и Ариэн. Долгие-долгие эпохи они провели в разлуке, лишь изредка встречаясь в просторах небес, а теперь будут танцевать среди огненно-серебристых первоцветов, которым эльфы, люди и гномы ещё изобретут имена. А Оромэ и Вана остановятся у подножия Древ — и улыбнутся Ариэн и Тилиону.

Над их головами сольётся свет возрождённых Тэлпериона и Лауреллина, и музыка вселенской гармонии станет переливаться и петь в каждой травинке, в каждом листке и стебельке.

* * *

Намо опустил голову, и видение растаяло перед его внутренним взором, сменившись иными, не столь лучезарными картинами. Он крепче сжал руку Вайрэ, кивнул Ниэнне, и вместе с супругой и сестрой отправился в путь, к своим сумрачным чертогам. И все остальные — Валар и майар, и светлые эльдар, смотрели им вслед.

По-прежнему вздымались к небу несчастные, безжизненные ветви Лауреллина и Тэлпериона — будто утопающие простирают руки в тщетной мольбе о спасении. Много пролилось слёз, и много ещё будет пролито, и полнится мир скорбью — до краёв. В чертогах мёртвых ждали своего часа исстрадавшиеся души тех, кто кто от рук врага, а то и от рук друзей и родичей, принял муки и гибель. И были среди них те, кто никогда не вернётся в мир живых, ибо чрезмерна их боль, непосильна скорбь — либо тяжко бремя стыда, ненависти и прегрешений. Потому многие из живых томились в разлуке и тоске, и многих ждали ласковые Ирмо и Эстэ под сенью Лориэна, среди целительной тишины и соловьиных песен. Мир по-прежнему был прекрасен, но болезненная нота Искажения всё ещё звучала, пронзая судьбы и сердца, и долог, долог и тернист был путь к дивной музыке вселенской гармонии.

В просторах небес, среди звёзд, неслась серебряная ладья — светлый Итиль; неслась навстречу жаркому сиянию Анора.

— Ариэн... Ариэн! — Тилион стоял на носу корабля и простирал руки к облаку пламени; его ладья скрывала от мира золотой солнечный свет.

И ему казалось, что он видит в огненном мареве силуэт прекрасной девы. На краткий миг обращала она к нему обжигающий, опаляющий жаром взор и продолжала начертанный ей путь.

— Тилион... прощай, Тилион!

И так будет вновь и вновь, все долгие эпохи Арды, пока не прогремит Дагор Дагорат.

1) Ма́йар (ед.ч. — майа) — это бессмертные духи, подобные Валар, но несколько менее сильные и могущественные. Как и Валар, они могут принимать телесную оболочку, становиться похожими на людей и эльфов, но могут обходиться и без тела. И Валар, и Майар были созданы мыслью Эру Илуватара, и принимали участие в Музыке Айнур, в создании Арды. Главные герои фанфика, Ариэн и Тилион — тоже Майар.

Вернуться к тексту

2) Да-да, в Валиноре был свой Лориэн, царство снов. Не путать с земным Лотлориэном!

Вернуться к тексту

3) Мелиан вышла замуж за Эльвэ (Элу Тингола) и стала матерью знаменитой Лютиэн, первой эльфийки, полюбившей человека.

Вернуться к тексту