Компаньоны / The Companions (джен)

Тассельхоф Непоседа остался в одиночестве. Исчерпав на время возможности для исследования судна средних размеров, каковым являлась «Венора», кендер удалился в каюту, которую делил со Стурмом Светлым Мечом и Карамоном Маджере. Он не мог не отметить, что подобное решение, по-видимому, пришлось по нраву капитану: вслед за Тасом ещё долго неслись его гневные крики и угрозы. А ведь кендер так старался оказать помощь при работе с оснасткой грота!

Каюта представляла собой тесную комнатушку, в которой три койки были буквально водружены одна над другой. Усевшись на полу по-восточному, Тас принялся перебирать содержимое своего рюкзака и бесчисленных мешочков, неизменно сопровождавших его в пути. Он разглядывал вещи так, словно видел их впервые. Его удобная память неизменно уверяла, что все эти предметы были «найдены», хотя в большинстве случаев он уже не помнил ни места, ни обстоятельств их обретения.

Вокруг в беспорядке лежали самые разнообразные предметы: миниатюрная фарфоровая фигурка единорога, перо, отливавшее яркими красками, сверкающие камешки и украшения, узловатая бечёвка, свёрнутый в рулон и перевязанный ленточкой пергамент, деревянная флейта, пожелтевшие от времени карты, любимые пуговицы, потускневший значок следопыта, лоскут кожи с жёсткими седыми волосками. Последний Тас особенно ценил и безошибочно узнавал: он клялся, что это — сувенир, оставшийся после его легендарной встречи с огромным и редким шерстистым мамонтом.

Особое внимание кендера привлёк один сморщенный предмет. Подняв его, Тас стал рассматривать в тусклом свете масляной лампы, стоявшей на грубо сколоченной полке, укреплённой на стене под единственным иллюминатором каюты. За бортом виднелись голубые воды пролива Шэлси: они мерно вздымались и опускались, отсчитывая предвечерние часы.

— Хм… Не припомню такого, — задумчиво произнёс Тас, вглядываясь в странную вещицу. — Походит на ухо огра, хотя я не припомню, чтобы отрезал его — я имею в виду ухо огра. Возможно, мне его дал Флинт, хотя и не помню, чтобы он отрезал огру ухо. Зато отчётливо помню, как он однажды отрубил огру ногу, но это, разумеется, совсем иное дело. — Он прищурился, стараясь окончательно определиться. — Нет, несомненно, это ухо.

Пожав плечами, Тас отложил предмет и вновь вернулся к перебиранию своих драгоценных находок. Поиски его изначально имели вполне определённую цель, но она, судя по всему, грозила быть забытой: то одна, то другая блестящая безделушка неизменно отвлекала внимание кендера. Наконец, озарившись довольной улыбкой, Тас вспомнил, ради чего всё это затевалось, и протянул руку к неприметной на вид бутылочке из зелёного стекла — небольшой, округлой, с вытянутым горлышком.

— Ага! — произнёс Тас с удовлетворением. Бегло осмотрев находку, он поставил бутылочку на полку рядом с лампой. В свете пламени она заиграла радужными отблесками, обретя куда более загадочный вид. На полке уже покоились гусиное перо и лист грубого пергамента. Сама полка, достаточно низкая и широкая, вполне могла служить письменным столом.

Преисполненный гордости за собственную организованность, Тассельхоф принялся собирать свои сокровища, аккуратно распределяя их по мешочкам и укладывая в рюкзак. При этом он дал себе твёрдое обещание, что в один из ближайших дней непременно сядет и составит подробную опись всех своих бесценных вещей.

* * *

На палубе, ближе к корме, Карамон Маджере сидел по-восточному посреди небольшой компании лихих, видавших виды матросов. Куда бы Карамон ни шёл, он с лёгкостью обзаводился друзьями. Несколько дней назад они со Стурмом и Тасом выкупили места на шлюпе. Хотя «Венора» находилась в море всего два дня, следуя из Истпорта в Абанасинию, Карамон уже успел перезнакомиться со всей командой — и обращался к каждому по имени, вплоть до самого капитана Мурлоха (Карамон звал его Джани Мурлох). Непричёсанная, шумная компания на палубе коротала время в буйном товариществе, передавая по кругу кувшин с мёдом под предвечерним небом.

Сумерки сгущались, но заходящее солнце заливало небо ярким оранжево‑красным светом. Ни единое облако не омрачало простора. Лёгкий ветер мягко гнал шлюп вперёд. Ни у кого из собравшихся матросов не было обязанности стоять ночную вахту. Казалось, они сами стягивались к Карамону, привлечённые его кипучей энергией и добрым нравом. Они подначивали крепкого, мускулистого юношу, когда тот хвастался своими многочисленными победами на любовном поприще.

— В Каэрготе самые прекрасные женщины среди всех портов Кринна, — заявил в какой‑то момент дюжий моряк с густой щетиной.

— Да уж, пышные, это точно, — возразил один из его товарищей, моряк с прищуренными глазами. Его слова вызвали волну насмешливого хохота. — А мне по душе стройные да бойкие, и тут с Устричным ничто не сравнится.

— Никогда не забуду Равинию, — мечтательно произнёс Карамон, уже слегка захмелев. Матросы ловили каждое его слово.

— Знаешь ту барменшу в Истпорте? — Один из мужчин хмыкнул в знак того, что припоминает.

— Она была скупа на поцелуи, — пожаловался Карамон и выдержал паузу ради пущего эффекта. — Зато я был щедр на свои!

Его слова встретили громовым хохотом. Карамон запрокинул голову и присоединился к общему веселью, смеясь так, что из уголков глаз побежали слёзы. Кувшин с мёдом передали ему, и он сделал большой глоток, прежде чем пустить его дальше. Напиток с поразительной быстротой обошёл полудюжину человек и вновь оказался в руках у Карамона.

Довольный тем впечатлением, какое производил на окружающих, Карамон отбросил со лба золотисто‑каштановые волосы и снова приложился к кувшину — на этот раз глубоко и надолго. Он не замечал, что уже довольно долгое время пьёт из него один.

* * *

На баке грубый хохот едва достигал слуха Стурма Светлого Меча. Сцепив руки, он склонился над планширем, погружённый в тяжёлые думы, и смотрел вниз, в темнеющую воду. В его прозрачных карих глазах не отражалось ни искорки света.

Долгие минуты Стурм почти не шевелился — его можно было принять за изваяние. Из троих спутников, находившихся на борту «Веноры», он был наименее общителен и привык держать свои мысли при себе; порой это воспринимали — и не раз воспринимали — как высокомерие. Но в этот сумеречный час, застыв в одиноком профиле, Стурм казался не надменным, а отрешённым: далёким не только от незнакомцев, но и от собственных друзей.

Плавание наводило на него тоску. Жизнь Стурма однажды круто переменилась именно на корабле. Ещё ребенком он вместе с матерью и её свитой бежал из родового замка в Соламнии, оставив отца, которому предстояло иметь дело с разъярённой толпой, поднявшейся против рыцарства.

Хотя сам он был тогда слишком мал, чтобы помнить те события, рассказ матери глубоко врезался в его сознание — она часто повторяла эту историю. Образ отца, изгнавшего их из дома — пусть и ради их же безопасности, — навек запечатлелся в его душе. С ранних лет Стурм познал, сколь болезненной бывает плата за честь. Нынче мало кто в мире высоко чтил Соламнийский орден, но Стурм твёрдо решил быть верным благородным идеалам отца и следовать Клятве и Мере.

Словно вторя его мрачным мыслям, на горизонте вздымалась громада туч. Поднялся резкий, холодный ветер, вырвав Стурма из раздумий. Он сразу заметил скопление облаков, но без особого интереса; мельком, по-детски, подумал, что у тучи будто бы очертания огромного летающего существа — с распростёртыми крыльями и вытянутыми, нащупывающими путь когтями. Казалось, эта туча взбаламучивает воды впереди себя. Продолжая вглядываться в ту сторону, Стурм осознал, что облако зловеще разрастается. Оно стремительно надвигалось и должно было настигнуть корабль уже через считанные минуты.

Стурм встрепенулся, отступил от ограждения и бросил взгляд в сторону кормовой палубы, где по-прежнему гремел буйный хохот матросов. Ему следовало отыскать капитана Мурлоха и удостовериться, что судно готово к удару стихии. А затем нужно было проверить, как там Карамон и Тас.

* * *

Внизу, в трюме, Тас был чрезвычайно занят: он старательно подбирал слова для волшебного послания Рейстлину Маджере, брату‑близнецу Карамона. Вот уж Рейстлин обрадуется! Тас давно предвкушал эту возможность — ну, по крайней мере, с той самой ночи, когда они взошли на борт «Веноры»: тогда содержимое одного из его мешочков сместилось, и волшебная бутыль для посланий ткнула его в бок, напомнив о своём существовании.

Тогда‑то он и вспомнил про эту бутыль, которую раздобыл несколько лет назад — то ли выменял у торговца в Оплоте на бусы и духи, то ли получил от двоюродного родственника в Кендерморе. Столько воды утекло…

Как бы там ни было, Тасу твёрдо обещали, что стоит бросить эту бутыль даже в самый широкий океан — и она доставит послание любому человеку в любой точке всего континента Ансалон. Именно такие поразительные чудеса часто фигурировали в историях, которые ему рассказывал дядюшка Трапспрингер, и вот теперь выдался идеальный случай испытать волшебное устройство. Рейстлин, который и сам почти маг (пусть он ещё и не прошёл Испытание, но непременно пройдёт в скором времени), наверняка оценит столь необычный способ связи. Кто знает, может, юный чародей даже замолвит словечко о находчивости и надёжности Таса перед этим ворчливым старым гномом, Флинтом Огненным Горном.

Но к посланию для Рейстлина следовало подходить с величайшей осмотрительностью — что в словах, что в формулировках, думал Тас, застыв с пером над смятым листком пергамента. Рейстлин нередко бывал не в духе, а порой и откровенно мрачен. Возможно, именно послание в волшебной бутыли сумеет вызвать у него улыбку — если, конечно, оно будет изложено должным образом.

Долгие минуты Тас созерцал чистый лист, нахмурив лоб; даже его хохолок непривычно замер. Наконец он принялся писать:

— Дорогой Рейстлин!

Разве это не удивительно? Я пишу тебе с борта славного корабля «Венора»… по крайней мере, до сих пор он был славным (всего‑то двое суток в пути). Карамон наверху…

Тас зачеркнул эти слова.

Карамон сейчас на палубе, веселится со своими новыми друзьями‑матросами, а Стурм, вероятно, тоже бродит где‑то там, погружённый в серьёзные думы. Ты ведь знаешь Стурма. Да и Карамона, полагаю, тоже знаешь. Привет, Танис!

Главная цель этого письма — рассказать, что произошло после того, как мы прибыли на Южный Эргот. Мы проделали двухдневное путешествие вдоль побережья без каких‑либо происшествий. Наше небольшое поручение увенчалось успехом. Аса оказался прав насчёт местонахождения минотавра‑травника, у которого удалось приобрести толчёный джалопворт — тот самый, что нужен для редкого заклинания, которое ты изучаешь. Я ни на миг не сомневался: ведь Аса, как и всякий кендер, настоящий знаток карт, к тому же он мой давний и верный друг и, безусловно, прекрасно разбирается в своём травяном ремесле. Не тревожься: толчёный джалопворт надёжно спрятан в одном из моих мешочков.

При этих мыслях Тас вскочил и для верности похлопал по одному из мешочков, лежавших на койке, затем закинул за спину свой рюкзак; его взгляд настороженно метался по сторонам. Тас не заметил и не услышал ничего необычного. До его ушей доносились лишь мирное поскрипывание корабельных досок да приглушённые звуки собственных движений. Успокоившись, он снова уселся за свой импровизированный стол под иллюминатором и вернулся к сочинению волшебного послания.

— Возможно, ты уже догадался, что бутыль эта — волшебная. Я добыл её честным и не лишённым смекалки путём в пору своих странствий (по крайней мере, мне так кажется), а когда пару дней назад снова её приметил, то подумал, что стоит написать письмо тебе, Танису и Флинту. Привет, Флинт! Спорю, ты уж думал, что я про тебя забыл!

Если всё пойдёт хорошо, это послание выловит из моря какой‑нибудь достойный рыбак, ловко смекнёт, сколь оно важно, и доставит тебе в Утеху, рассчитывая на щедрое вознаграждение. А бутыль сама произнесёт моё послание — мой голос — всякому, кто её откупорит. Можешь себе такое представить? Впрочем, полагаю, к этому моменту ты уже вполне можешь.

Так или иначе, мы возвращаемся в Абанасинию на упомянутом выше судне и должны быть в Утехе через неделю‑другую — в зависимости от того, как часто будем останавливаться, чтобы передохнуть и немного поразвлечься. А ты ведь знаешь, как часто Карамон любит останавливаться, чтобы передохнуть и поразвлечься, — так что письмо, скорее всего, опередит нас!

Тут Тас замер и почесал подбородок. Начало выходило неплохим. Он пожевал кончик гусиного пера, прежде чем снова обмакнуть его в чернильницу.

В общем, поручение мы выполнили. Карамону особенно пришёлся по душе городок неподалёку — Иссоп; тут Аса тоже не подвёл. Карамон, кажется, обзавёлся там множеством новых друзей — особенно среди местных дам. Стурм какое‑то время составлял ему компанию. В остальное время он бродил по причалам и порту Иссопа: городок куда меньше Истпорта, зато чистый и приветливый. Туда редко заглядывают путники издалека. Думаю, Стурму пришлась по душе эта новизна, хотя со Стурмом никогда нельзя сказать наверняка.

Я изо всех сил старался присматривать за обоими и заодно немного побродить сам. В Иссопе полно уникальных лавок, но многие торговцы, похоже, никогда прежде не встречали кендера. Стоило мне зайти в какую‑нибудь лавку, как они приходили в такое волнение, что Стурм в конце концов не просто посоветовал, а прямо настоял, чтобы я держался рядом с ним и не совался в торговый квартал.

Но в нашем путешествии были и странные, необъяснимые моменты — о них‑то я и хочу тебе рассказать: ведь я уж точно не стал бы тратить волшебное послание на скучное путешествие.

Лавка минотавра‑травника ничуть не походила на всё, что мне доводилось видеть прежде. Во‑первых, она находилась в пещере, и без карты Асы её ни за что не отыскать. К тому же сам минотавр‑травник оказался на редкость учтивым и приятным собеседником. Да и пах он вовсе не так дурно, как большинство его сородичей. Стурм даже заметил, что от рогатого великана пахнет мылом. Звали его — точнее, пожалуй, следует сказать, звали раньше, но тут я забегаю вперёд, — Арготц.

Ритмичное поскрипывание корабля вдруг изменилось: плавное движение прервалось внезапным креном. Порыв ветра с силой распахнул иллюминатор над столом. Тас вскочил и выглянул наружу, радуясь, что его отвлекли от письма. Отлично! Надвигалась буря! Тас никогда не бывал в море во время шторма и был твёрдо убеждён, что зрелище это будет и захватывающим, и приятным.

Он снова уселся за стол и принялся строчить быстрее — хотел закончить письмо до того, как поднимется на палубу, чтобы полюбоваться бурей.

* * *

Стурм едва успел направиться к кормовой палубе, когда первые градины обрушились на него с силой тысячи крошечных стремительных снарядов. Палуба вздыбилась под ногами, и он на мгновение поскользнулся на ледяной россыпи, но сумел удержать равновесие. Подняв взгляд, Стурм увидел, что зловещая громада туч налетела столь стремительно, что небо вокруг внезапно почернело. Над головой треснула молния. На верхушке мачты «Веноры» вспыхнули языки пламени. Вцепившись в бортовой поручень, Стурм подался навстречу ветру и начал пробиваться к капитанскому посту на корме.

Мгновение спустя Стурма едва не ослепил хлещущий дождь, низвергавшийся с устрашающей силой. Прикрыв глаза одной рукой и вцепившись другой в поручень, он едва мог продвигаться вперёд.

То, что открылось ему по мере приближения к корме, отозвалось в груди тягостным, тошнотворным чувством. Впереди сгрудилась группа матросов: они лихорадочно пытались спустить на вздымающиеся волны небольшую шлюпку. Стурм пробивался к ним, но тут корабль резко накренился, и он рухнул навзничь. К тому времени, как ему удалось подняться, шлюпка вместе с матросами исчезла за бортом.

Пока Стурм в изумлении смотрел вслед, ещё несколько членов экипажа «Веноры» украдкой скользнули за борт, прижимая к себе нечто похожее на самодельные спасательные круги. Стурм окликнул их, но в яростном рёве бури он едва различал собственный голос. Добравшись до поручня, где они прыгнули, Стурм глянул вниз, но не увидел ничего, кроме тёмных волн, яростно терзавших судно.

Их бегство было не только трусливым, но и странным.

Неужели дезертиры надеялись, что в открытом море им придётся легче, чем на борту швыряемой бурей «Веноры»? Или это был своего рода мятеж? Стурм вскинул взгляд на рулевую палубу, где обычно находился капитан Мурлох. Недоумение его переросло в гнев и страх: Мурлоха там не было. У штурвала, бешено вращавшегося из стороны в сторону, не стояло ни души.

И впрямь странно. Капитан Мурлох не казался человеком, способным бросить свой пост. Именно Стурм выбрал его среди капитанов, чьи суда стояли на приколе в Истпорте: скорбное, суровое лицо Мурлоха говорило об опыте. Тас прозвал капитана «Моржовое Лицо» из‑за торчащих вперёд клыков, выступавших над массивной челюстью.

Оглушительный треск заставил Стурма вскинуть голову. С какой‑то странной, почти балетной плавностью верхняя часть мачты «Веноры» переломилась и медленно рухнула в бушующее море. Никто не позаботился убрать паруса перед надвигающейся бурей, а теперь некому было встретить и эту новую беду.

Тревожные мысли Стурма обратились к его спутникам. Он начал пробираться вдоль поручня к небольшой каюте в кормовой части — туда, где в последний раз видел Карамона, пившего в компании матросов. Палуба «Веноры» бешено раскачивалась под ногами, то взмывая, то проваливаясь. Судно словно кружилось на месте, отчего у Стурма мутилось в голове. Ветер и ливень хлестали его со всех сторон, сливаясь в оглушительную какофонию.

Наконец, спустя время, показавшееся вечностью, Стурм рывком добрался от поручня до маленькой каюты и, цепляясь, обогнул её с тыльной стороны, где можно было найти хоть какое‑то укрытие от неистовой бури.

Стурм с тревогой покачал головой, увидев то, что предстало его глазам. Карамон распластался на палубе, с мечтательно закрытыми глазами; рядом с ним катался опрокинутый кувшин с хмельным напитком. «Пьян», — с досадой подумал Стурм. Он искренне уважал боевые навыки и храбрость друга, хотя втайне признавал, что из‑за своей чрезмерной доброты Карамон не всегда мог трезво оценивать ситуацию. Но эта оплошность именно в такой момент казалась почти непростительной.

А где же его собутыльники? Очевидно, Карамона бросили одного.

Палуба под ногами Стурма резко вздыбилась. Он упёрся в стенку каюты, прикидывая, насколько трудно будет втащить Карамона в относительное укрытие каюты, а затем растолкать его. После этого ещё предстояло отыскать Таса, мрачно подумал Стурм. И всё это при условии, что на борту ещё оставалось достаточно членов экипажа, чтобы взять «Венору» под контроль.

Удерживая одну ногу, упёртую в стену каюты, Стурм наклонился, чтобы схватить друга. Несмотря на то что палуба была скользкой от дождя, сдвинуть массивное тело Карамона было непросто. Именно тогда Стурм заметил, что оружие Карамона исчезло. Прежде чем он успел задуматься над этой странной деталью, до него донёсся шорох. Стурм поднял взгляд — но было уже поздно. Молодой соламнийский рыцарь ощутил тупой удар в висок, а затем — чувство падения в глубокую, тёмную, бездонную пропасть; ветер визжал у него в ушах.

* * *

Тассельхоф был целиком поглощён тем, чтобы закончить письмо Рейстлину. Когда из‑за всё более неистовой качки масляная лампа соскользнула с письменного стола и разбилась, каюта погрузилась во мрак. Тас вскинул голову — и как раз успел схватить волшебную бутыль для посланий, прежде чем она скатилась со стола.

— А… буря. Я и забыл, — пробормотал кендер себе под нос.

Он поспешно свернул пергамент и сунул его в бутыль. Отщипнув кусочек пробки, раскрошил его внутри, а затем замер, наблюдая, как письмо озарилось золотистым сиянием и исчезло. Следуя запомнившимся инструкциям, Тас торопливо закупорил бутыль и поднял её. Она казалась пустой.

Встав на цыпочки, Тас прижался лицом к иллюминатору. В тусклом свете он почти ничего не мог разглядеть — разве что убедился: буря и впрямь выдалась знатная. Он распахнул иллюминатор и, собрав все силы, швырнул бутыль в бурлящее море.

Когда он отступил от иллюминатора, каюта накренилась под немыслимым углом, и стул, на котором сидел Тас, врезался ему в голени. Вспышки молний заливали иллюминатор ослепительно белым светом, который гас почти в тот же миг. Следом грохотали раскаты грома. В промежутке между двумя ударами грома Тас расслышал наверху, на палубе, какой‑то иной звук.

Стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в голенях, Тас запрыгал по каюте, собирая оставшиеся мешочки и запихивая их в рюкзак. Он вовсе не собирался бросать здесь хоть одно из своих сокровищ.

— Кто знает, что может случиться в такую бурю, — вслух рассудил Тас. — А наверху, похоже, ещё интереснее. Стурм и Карамон наверняка отлично проводят время. Наверняка ждут не дождутся, когда я к ним присоединюсь.

На мгновение он задержался, чтобы закрепить на спине хупак — боевое оружие, столь ценимое кендерами.

У двери в каюту Тас замер и бросил быстрый взгляд через плечо. Очередная вспышка молнии у иллюминатора на миг ослепила его.

— Интересно, а можно ли пользоваться волшебной бутылью для посланий во время бури? — задумался он. — Впрочем, теперь уже поздно.

Он повернулся и стремительно пронёсся по узкому коридору, а затем вверх по трапу на палубу.

Тас был готов к тёплому приветствию друзей, потому особенно разочаровался, не увидев никого. Ни Стурма, ни Карамона, ни даже капитана Мурлоха. С привычной для кендера ловкостью удерживая равновесие на вздымающейся палубе, он огляделся. Главная мачта, судя по всему, переломилась и рухнула в море. Оставшиеся на обрубке мачты паруса бешено хлестали по воздуху. «Венора» вихляла, теряя управление. Где же Стурм и Карамон, не говоря уже обо всех остальных?

Почувствовав какое‑то движение позади, Тас резко развернулся — и оказался лицом к лицу с капитаном Мурлохом… со старым Моржовым Лицом. Капитан ухмылялся, и его пожелтевшие зубы выступали над нижней челюстью. «Вот и славно», — подумал Тас. Несмотря на отчаянное положение корабля, капитан умудрялся сохранять хорошее расположение духа.

— Здравствуйте, капитан Мурлох! — прокричал Тас, борясь с ветром и дождём, хлеставшими его по лицу. — Ну и шквал у нас тут разыгрался! Наверняка доставит кораблю немало хлопот. Я побуду рядом и помогу вам. Мне уже доводилось бывать на кораблях в подобных обстоятельствах… ну, не то чтобы очень часто. Семь или девять раз, не считая этого. Но Стурм и Карамон тоже могут здорово помочь. Вы не знаете, где они? Хорошо ещё, что с нами нет нашего друга Флинта, потому что…

Тас сделал несколько шагов ближе к капитану Мурлоху, чтобы его точно было слышно. Но каким‑то образом все его слова словно не доходили до ухмыляющегося лица капитана. Озадаченный и сбитый с толку, Тас не заметил ни того, как рука капитана взметнулась вверх, ни дубинки, описавшей дугу в направлении его головы, — пока не стало слишком поздно.

— Проклятые кендеры! Заговорят уши даже посреди урагана, — пробормотал себе под нос капитан Мурлох.

Но дубинка капитана положила конец болтовне кендера. Тас без сознания рухнул к ногам Мурлоха. Капитан схватил его за хохолок и потащил к тому, что осталось от главной мачты. Под изорванными в клочья парусами лежали без сознания Стурм и Карамон.

Капитан Мурлох подтащил обмякшие тела ближе к мачте и начал привязывать их к ней — так, как ему было велено. Он работал так быстро, как только мог, невзирая на ярость бури. Наконец, закончив, он на мгновение замер, оглядывая дело своих рук. Тяжёлые, фиолетово‑чёрные тучи сплошь затянули небо над головой. Доски «Веноры» громко скрипели.

Капитан Мурлох выполнил свою часть уговора. Щедрое вознаграждение, которое он получил, означало, что ему будет компенсирована и потеря «Веноры», и риск для собственной жизни. Как и многие старые морские волки, Мурлох любил свой корабль и сожалел о его утрате. Пожалуй, он предпочёл бы потерять собственную жизнь.

— Что ж, старушка, мы славно походили по морям, — тихо произнёс капитан, облизнув губы.

Мурлох наклонился и вытащил толстое пробковое кольцо из люка возле мачты. Он надел его через голову и закрепил верёвкой на поясе. Бросив взгляд на три безжизненных тела, а затем вниз, на тёмные, бурные волны, капитан перелез через борт и рухнул в море.

Ему удалось пробиться сквозь высокие волны и отплыть на несколько сотен футов от корабля к тому моменту, когда зловещее облако, висевшее над «Венорой», опустилось на судно, извергая яростные удары молний и град.

Затем, с пугающим, оглушительным рёвом, облако начало медленно подниматься, увлекая за собой «Венору». С того места, где находился Мурлох, ему едва удавалось различить нос и корму корабля: «Венора» вращалась, словно волчок, и была втянута в вихрь.

* * *

Спустя полдня коварный капитан Мурлох, дрейфуя по течению, разглядел вдали берег Абанасинии. Он был почти спасён.

Усталый и голодный, он тем не менее черпал утешение в мысли, что отныне и до конца своих дней будет богатым человеком.

Пробковый спасательный круг плотно облегал его талию. Капитан Мурлох протягивал руку и загребал воду, подгребая в сторону береговой линии.

Странный звук заставил его поднять взгляд к небу. Солнце палило так ярко и жарко, что ему пришлось прикрыть глаза ладонью. В воздухе будто плясали крохотные точки.

Внезапно капитан Мурлох перестал грести и застыл в потрясении. То, что казалось точками, на деле оказалось конусообразным роем летающих насекомых. С ужасом наблюдая за ними, он понял: они кружат прямо над ним, двигаясь вместе с ним. В тот же миг рой резко снизился и устремился вниз.

Это были гигантские пчёлы — сотни, тысячи их кружились, гудели, жалили. Капитан Мурлох тщетно вздёрнул руку, пытаясь отогнать их. Рука в мгновение ока оказалась сплошь усеяна этими свирепыми тварями.

Крик, вырвавшийся из груди капитана Мурлоха, был воплем полнейшей беспомощности. Гигантские пчёлы влетали ему в рот, облепили лицо, впивались в уши и глаза. Они образовали на теле капитана живой ковёр — дёргающийся, ощетинившийся, исполняющий своё смертоносное дело.

Через считанные секунды сердце его перестало биться, а пчёлы взмыли вверх и растворились в лучах солнца.

Внизу, покачиваясь на волнах, дрейфовал к берегу капитан Джани Мурлох. Лицо его превратилось в маску из красных волдырей. Язык вывалился наружу — чёрный, распухший до пятикратного размера. Руки безвольно и бессильно повисли в воде.

* * *

В тысячах миль отсюда, в суровом и безлюдном краю — на земле, покрытой коркой соли, иссушённой солнцем, продутой ветрами и окружённой негостеприимным морем, — громоздкая фигура склонилась над блестящими предметами, которые он с тщанием разложил на высоком столе посреди горного плато.

Чтобы добраться сюда из своего лагеря в сухой, изрытой оврагами низине, ему потребовалась половина дня подъёма. И всё же он совершал этот путь дважды в неделю — чтобы общаться с богами, а точнее, с одним определённым богом.

Громадная фигура запрокинула голову, наблюдая, как полуденный свет преломляется в цветном стекле, призмах и кристаллах, в осколках серебряных зеркал.

Неподалёку, выстроившись треугольником, стояли трое его самых верных и тонко чувствующих учеников, известных просто как Высшая Тройка. Когда‑то фигура, за которой они наблюдали, сама входила в Высшую Тройку. Теперь же она была их непререкаемым вождём. Неизбежно, что однажды один из них сменит его и продолжит исполнять священные обязанности.

Позади Высшей Тройки, кольцом вокруг них, за зубчатыми скалами и изломанными каменными выступами, застыли десятки младших послушников: их лица были чудовищны и искажены, оружие — грубым и смертоносным, оно поблескивало на солнце. Их звериные черты не выражали никаких эмоций; огромные круглые глаза смотрели тупо, словно в трансе.

Ещё дальше выстроились десятки других — простые стражи и воины, не менее преданные и устрашающие, ожидавшие лишь знака от своего предводителя. Что бы от них ни потребовали, они исполнят. Они жили лишь ради того, чтобы служить Повелителю Ночи.

Повелитель Ночи обходил блестящие стеклянные предметы, наклоняясь и вглядываясь в каждый, зачарованный мерцанием и вихрями света. Прикрыв ладонью массивный лоб, он смотрел на солнце и раскалённое белое небо, обдумывая увиденное и то, что успел постичь.

С его огромной рогатой головы свисали перья и клочья меха. При каждом движении позвякивали колокольчики. В огромных руках он держал тонкую длинную палочку благовония; за ней тянулся дымок, наполнявший воздух тошнотворно‑сладким ароматом. Он переходил от предмета к предмету, размышляя над знамениями.

Предстояло принять ещё некоторые меры предосторожности, завершить определённые приготовления. Нужно было разобраться с отступниками и чужаками. Следовало собрать ресурсы. Ничто не должно было помешать наложению заклинания.

Саргоннас ждал.

Повелитель Ночи вглядывался в узоры света в цветном стекле и знал: скоро настанет время.