Черепашья ноша (джен)

В холле Гринготтса стояла звенящая тишина и не было ни души. Для посетителей банк, к неудовольствию держателей ячеек и сейфов, закрыли ещё неделю назад, теперь же из-за его массивной железной входной двери с ошалелым, потерянным видом вышел последний гоблин. Вытерев выступивший на лоб пот платочком, он оглянулся на группу куривших на ступенях лестницы ликвидаторов проклятий и потерянно кивнул в знак приветствия. Гоблины, будучи существами хладнокровными и не склонными к излишним эмоциям и к тому же (или оттого же) жившие значимо больше людей, редко поддавались шоку и удивлению, но тут не выдержали и они.

В сейфохранилищах что-то произошло, и это что-то сводило с ума. Сигнальные чары в подземельях орали, периодами срываясь на визг, без умолку. В лабиринте пустых, выдолбленных в горной породе коридоров летал ужас, имени которому никто не знал. Пытавшиеся спуститься вниз бежали обратно не разбирая пути, лишь бы только скорее выбраться. Те, кто покрепче, настигающие внезапно галлюцинации встречали стойко, но после попадали в лазарет святого Мунго с помутнением сознания и провалами в памяти. Из целого штата ликвидаторов проклятий Гринготтса на боевом дежурстве остались считанные единицы.

«Растворённый Круциатус, как пить дать», — поговаривали они между собой.

«Не-а, морок Горгоны», — возражали другие.

Кто-то даже грешил на проклятые египетские артефакты, перевезённые анонимным бизнесменом в британский филиал месяц назад.

К единому мнению прийти не удавалось. В одном только сходились — нечто появилось на нижнем уровне, ячейки и сейфы которого были старше самого банка. Большинство из них не открывались веками, а имена многих владельцев и вовсе исчезли со страниц летописей.

Закрытие Гринготтса под предлогом борьбы с захватившими подземелья Дьявольскими силками уже вызвало недовольство у многих держателей счетов, а после продления срока профилактики ещё на неделю привлекло внимание журналистов. Вскоре у входа возникла палатка какой-то особенно настырной и прыткой стажёрки, мечтавшей урвать сюжет во что бы то ни стало. У дверей банка она дежурила круглыми сутками, стоически не обращая внимания на раздражённые взгляды и реплики нервных от недосыпа ликвидаторов. И какой же неподдельный восторг и предвкушение наживы охватили её, когда к лестнице напротив входа с лязгом и скрипом подкатила трёхколёсная тарантайка, рёвом двигателя и скоростью распугав покидавшихся из-под колёс прохожих волшебников!..

Не менее интригующим показался и гул разочарования со стороны ликвидаторов.

— А его кто позвал?! — возмутился один из группы.

— Без начальства не обошлось…

— Да в прошлый раз он затушил Вечную Искру на двадцать втором уровне, сослепу решив, что это болотный фонарник! Моя группа после этого месяц ползала по Кавказу в поисках потомков Прометея.

— Мне как-то пришлось сопровождать его на приёме в честь пятисотлетия ирландского филиала. Весь вечер он ел тарталетки и танцевал под музыкальную шкатулку у фонтана с нимфами! Министр весь покраснел, пытаясь дозваться его. Я чуть не сгорел со стыда!

— А этот его портрет, который он везде с собой таскает? Он, кажется, только с ним и разговаривает!

— Стоит признать очевидное — старик Блишвик слеповат, глух и выжил из ума.

— Но это не мешает ему водить доисторический драндулет, включать радио до тёмной ночи и пользоваться волшебной палочкой.

Поток недовольства остановил высокий рыжий волшебник, заметив вполне резонно:

— А ещё быть единственным, кто в последний раз обновлял защитные чары нижних уровней после установления Статута.

Бурчание и капризы высококвалифицированных специалистов в адрес одного-единственного старика стихли.

— Сколько ему? — спросил кто-то из группы. — Лет двести?

— Не меньше.

Столько не живут! Журналистка вытянула шею.

Из чуда маггловской техники прошлых веков неловко то ли выпрыгнул, то ли вывалился хилый старичок, одетый по моде, срок актуальности которой истёк в прошлом столетии. На его морщинистом сером лице особенно выделялись густые седые брови, закрывающие светлые впалые глаза. Весело бормоча — не напевая, для песен его голос уже давно не подходил — под нос старую, неизвестную песню про амбарную крысу, которая хотела стать полевой мышью, он затянул на спину холщовый мешок (оставалось только удивляться, откуда в его тощем маленьком теле доставало силы), прижал к груди портрет в золотом обрамлении и пошаркал ко входу.

— Опять это место! Мерзкое, мерзкое место! — скривившись от презрения, выговаривала с портрета седовласая дородная дама.

— Да нет же, курочка моя, здесь очень чисто и убрано, — добродушно отвечал ей старик.

— Тебя здесь не любят! Над тобой здесь потешаются, как над шутом!

— Кто ж я такой, чтобы не дозволять людям смеяться?

«Курочка» с портрета смотрела на мир с нескрываемым недовольством, которое не прятало даже её заплывшее жиром лицо.

Подъём по крутой лестнице оказался делом не из лёгких. Старик останавливался на каждой ступеньке, поправлял мешок на горбу и переводил дыхание, чем выводил из себя переминавшегося от нетерпения на верхней площадке встречавшего его главного гоблина Гринготтса. Попыток молодого ликвидатора подхватить его под руку он попросту не заметил. Более опытные коллеги подняли беднягу на смех, и тот, смутившись и покраснев как рак, отступил.

— Какой некачественный ремонт ступеней, кто же из плоской лестницы делает крутую? — невозмутимо и бесхитростно выдал на полпути старик.

— Никакой заботы о пожилых! — вредным голосом поддакнула ему «курочка».

Достигнув же верха лестницы, старик снял со спины мешок и медленно, помогая себе руками, со словами «вот теперь можно и отдохнуть» сел на верхнюю ступеньку, сначала опустившись на колени, и только потом перевалившись назад. Вежливые расшаркивания главного гоблина: "Господин, дорогой наш, Джеймс, дело не терпит дальнейшего отлагательства! Мистер Блишвик, на вас вся надежда!" — попросту улетели в пустоту.

— Мисси, курочка моя, как тебе кажется, а вон в той лавке разве не продавались раньше восточные сладости, которые ты так любила? — спросил невпопад старик, указывая трясущейся рукой на одно из зданий дальше по улице.

— Любила я соленья, а восточные сладости терпела, — пробурчала в ответ женщина с портрета и вновь завыла: — Мерзкое, мерзкое место! Проклятое место!

— Конечно, проклятое, курочка, мы потому сегодня и здесь.

— Господин, дело очень срочное, — повторил гоблин, и снова мимо.

Старик зевнул, причмокнул губами, приоткрыв свой мешок, засунул туда голову и, скрючившись всем телом, полез вовнутрь под удивлёнными взглядами молодых ликвидаторов. Очень вскоре он исчез в нём полностью, а мешок даже не шелохнулся. Только обтянутая морщинистой кожей костлявая рука высунулась наружу, чтобы забрать одиноко оставленную на лестничной ступени «курочку».

— И… надолго это? — спросил один из группы ликвидаторов.

Гоблин, не находясь в восторге от необходимости общаться с толпой, по его личному мнению, неудачников и выжившим из ума некогда талантливейшим волшебником, выдержал паузу, размышляя о бренности своего бытия и увеличивающихся с каждой потерянной минутой убытках банка, скрипящим и недовольным (совсем не таким елейным, как только что разговаривал со стариком!) голосом ответил:

— От десяти до двенадцати часов. Господин Блишвик — анимаг-черепаха.

Большими подробностями гоблин делиться не стал, покривившись от яркого полуденного солнца и молча удалившись в здание банка. В ожидании время потекло ещё медленнее прежнего. Лежавший посредине широкой крутой лестницы холщовый мешок выглядел насмешкой над творящимся в подземельях хаосом.

В четыре дня двери распахнулись, и на улицу под руки вытащили тело молодого мужчины, едва переставлявшего ноги, а чуть позже наружу вихрем вылетела волшебница, в истерике вцепившаяся в копну своих кудрявых волос.

— Сейфы нижних уровней! Они разговаривают! Разговаривают!.. — закричала она, привлекая внимания и без того любопытствующих прохожих и кукующей у подножия лестницы журналистки.

Безуспешно её пытались успокоить и объяснить, что сейфы не могут разговаривать и всё это просто усталость. Помогли только чары немоты, но уж точно не добродушное замечание из мешка:

— Это нормально, все мы разговариваем!

Прошло не менее пяти часов, прежде чем Джеймс — Джимбо, как его прозвала давно почившая матушка, — Блишвик, последний представитель своей фамилии, а также самый старый волшебник на службе банка Гринготтс вылез наружу и, невозмутимо водрузив мешок на спину, пошаркал внутрь.

— Дед чокнутый, — выдал один из ликвидаторов, прижимая к груди ревущую девушку.

— Давайте хотя бы посмотрим. Вдруг он подскажет, что не так с защитой нижних уровней, и почему она начала галлюцинировать.

— Как он подскажет? Я не уверен, что он нас видит.

— Конечно, видит!

— Ага. Просто не замечает.

Несмотря на все насмешки молодых коллег старик Джимбо Блишвик не нуждался ни в сопровождении, ни в помощи. Самостоятельно преодолев длинный Мраморный холл, он сгрузил в тележку мешок, поставил рядом портрет и, ввалившись сам внутрь, дёрнул рычаг, не услышав — или не расслышав, — как ему кричат вслед:

— Господин, на тринадцатом уровне поверните налево! Справа ремонт путей!

На тринадцатом уровне Джимбо Блишвик повернул направо.

Ещё будучи совсем молодым человеком, когда-то давным давно, он считал, что чтобы решить нерешаемую задачу, нужно поступать прямо противоположно разумному, потому что из ухудшения просвет всегда виднелся яснее. За давностью лет измышления о логике своего образа действий в памяти стёрлись, а образ действия — к ужасу всех окружающих — остался. Потому что сам он, сорвавшись с ремонтируемых путей вниз, без тени сомнения или, упаси Мерлин, страха медленно пошаркал на нижние уровни, туда, где находились самые старые сейфохранилища. В то время как горизонтами пород выше молодые волшебники, силясь нагнать его на мётлах, проклинали на чём свет стоит незадачливого деда. Им-то его образ действия был неведом.

— Старость — это проклятие! Позор его родственникам, что не следят за дедушкой! — ругалась совсем недавно бившаяся в истерике девушка.

— Так у него нет родственников, — отвечал ей напарник.

— Как это — нет?

— Так вот и нет. Я читал о нём. В «Новейшей истории» есть заметка. Семейство Блишвиков сгорело в собственном доме. Старик Блишвик, тогда он был ещё ребёнком, выжил. Женился потом на Мисапинойе Блэк, старшей дочери Блэков… неведомо как. Насколько могу судить, у него всегда с головой были проблемы. Да и детей у них не было.

— Так та женщина с портрета — Мисапиноя Блэк?

— Наверное. Похоже на то. Сам-то он, как понимаешь, никогда не рассказывал.

Молодые волшебники сражались с встречающимися на пути галлюцинирующими защитными чарами подземелий, то оглушая их, то пытаясь рассеять, то накладывая часы стазиса. Старик же Джимбо Блишвик топал в темноте, насвистывая под нос незамысловатую мелодию и здороваясь с каждым сейфом. «Вечерочка, мой дорогой!» или «Как самочувствие, друг мой?» — спрашивал он наложенные на хранилища защитные чары. Те в ответ выли и рассыпались в длинных, сложносочинённых ответах, рассказывая обо всём, что происходило в Гринготтсе за прошедшие десятки лет его отсутствия. Сплетни щедро разливались по тёмным промозглым коридорам в таких ярких подробностях, какие не мог выдумать даже «Ежедневный пророк».

— Как поживает ваша супруга? — спросил его сейф №55, когда старик Джимбо добрался до нижних уровней. — Как здоровье?

— На здоровье не жалуюсь! — ответил презрительно портрет Мисапинойи Блэк и проворчал тише, когда они отошли в сторону: — Сам-то сидит тут в темноте, ещё и насмехаться смеет!

— Зря ты так, курочка, он совсем не со зла, — пожав плечами, заметил Джимбо.

— Знаю я их, не со зла! — продолжила возмущаться женщина. — Проклятое, проклятое место! Все тебя здесь используют! Используют!

Вместе с холщовым мешком, закинутым на спину, старик Джимбо Блишвик плёлся по подземельям, отбрасывая на стены горбатую тень. Путь его освещал только люмос, и тот служил слабую службу старческим глазам.

Из всех пройденных хранилищ молчало лишь одно. Молчало недовольно, если не сказать зловеще, одним своим молчанием наводя кошмары и галлюцинации на все окружающие хранилища и их защитные завесы.

Сейф №44, один из многих — и старейший — принадлежавших Блэкам, молчал.

— Что ж ты так, — с укором пробормотал Джимбо, доставая из-под оклада портрета волшебную палочку и, щурясь уставшими от постоянной темноты глазами, прицелился в паутинку защитных чар. — Столько лет вела себя хорошо, что ж так?

Рядом с сейфом портрет Мисапинойи Блэк умолк и двигаться перестал, но внимания этому сам старик не придал, в отличие от совершенно невовремя настигнувших его молодых ликвидаторов.

— Мистер Блишвик, вы истощены, отойдите от этих дверей! — пытаясь докричаться до сумасшедшего старика, громко произнёс один из них. — Защитные чары хранилищ этого уровня создавались ещё на жертвоприношениях, здесь всё пропитано кровью! Их нельзя касаться!

Джимбо Блишвик, по обыкновению не замечая никого вокруг, взмахнул волшебной палочкой, и массивный дверной замок с грохотом свалился на каменный пол.

Молодой ликвидатор бы непременно остановил безумного старика в его попытке войти внутрь сейфа, если бы его напарница с визгом не убежала прочь в темноту коридоров, повторяя только «он разговаривает, драккл, он разговаривает!».

— Ну, как тебе не стыдно? — пробормотал старик, исчезая внутри. — Зачем так пугать девочку?

Ответом любому простому смертному послужила бы тишина. Но Джимбо Блишвику ответил холодный свет хрустальной водружённой на алтарь посредине хранилища урны, выполненной в виде греческой амфоры. Заключённое в ней мерцание не могло быть заклинанием: никакой цикличности, никаких закономерностей. Внутри билось чистое сосредоточение чувств — человеческая душа.

Аккуратно убрав застывший портрет в мешок, Джимбо медленно прошаркал к урне. Под подошвами проносившихся ботинок скрежетал плотный ковёр из золотых монет. Бормоча проклятья, Джимбо Блишвик брёл по заполненному несметными богатствами хранилищу. Ему были безразличны горы золота и драгоценных камней, за прошедшие века покрывшихся пылью. Джеймса Блишвика никогда не интересовали богатства Блэков, но Блэков интересовал Джеймс Блишвик. Как уважающий себя древний чистокровный род, копивший знания веками, они отличали полезных людей от чудаков, даже если эти люди в действительности были чудаками. И уж тем более не считали зазорным использовать чудаков в своих целях.

Они оба — Джимбо Блишвик и заключённая в амфоре душа маленькой девочки Блэк — оказались здесь, глубоко под землёй, только потому, что не сочли достаточно необходимым тому сопротивляться.

Огонёк души светился ярче с каждым приближающим Джимбо шагом.

— Здоровье подводит меня, малышка Ирми, — добродушно прокряхтел он, с трудом взобравшись на пьедестал алтаря. — Я уже не молод. Нет сил больше навещать тебя, как раньше.

Сняв с величественной мраморной тумбы хрустальную амфору, он по-простому поставил её на пол и сел тут же, рядом. Поколения и поколения Блэков смотрели на него с укором с отблесков награбленных сокровищ. Но, конечно, не за непочтительное отношение к семейной реликвии (о таком не думали даже сами Блэки): за то, что посмел оставить их сокровища без охранницы!

— Знаешь, какой там наверху переполох из-за тебя? — добродушно бормотал он. — Одна бедняжка чуть умом не тронулась, услышав твой вой. Глупышка. Я ей сказал, что это нормально, но они же меня не слышат.

Огонёк раздражённо замерцал.

— Как я мог тебя забыть? Ну-ну, не сердись.

Постороннему бы показалось, что старик совсем сошёл с ума. Джимбо же просто слышал причитания одинокой маленькой души, заключённой в коконе жертвенных кровавых чар глубоко под землёй. Снаружи хранилища — за тяжёлыми каменными дверьми — бушевала магия, выли чары и прятались под защитными куполами ликвидаторы проклятий. Внутри же было тихо.

— Жаль, что ты так и не смогла покинуть это место, — тихо произнёс старик через некоторое время. — Блэков-то больше нет, и потому незачем охранять их богатства. Тем более что об этих, проклятых, они сами предпочли забыть давным-давно…

Душа в амфоре печально потускнела, опустив хранилище в полутьму.

Должно быть, она произнесла что-то, с чем старик был склонен согласиться, но ответить ему было нечего, а оттого он впервые за долгое время промолчал.

Они сидели в тишине долго, прежде чем Джимбо поднял с холодного каменного пола амфору и поднёс к лицу. Он посмотрел очень пристально, словно видел не просто комок энергии, а живое существо, и сказал:

— Ну что, Ирми, пойдём пить чай со сладостями? Не волнуйся, не важно, что ты не пьёшь. Мисапиноя тоже не пьёт — она нарисованная.

Сокровища хранилища продолжали блестеть в свете заключённой в урне души, но погрузились во тьму, стоило ей исчезнуть в бездонном холщовом мешке.

— Вот так! — довольно заключил оставшийся в кромешной тьме старик.

— Сколько можно таскать в дом всякую пакость, Джим?! — тотчас раздался изнутри недовольный голос портрета.

— Ну, не стоит, курочка, нам всем хватит места! — возразил спокойно Джимбо.

Поднявшись с пола, он водрузил на спину мешок и на ощупь направился на выход из хранилища.

— Это вредная, вредная девчонка! — продолжала возмущаться его супруга, голос её звучал гулко и приглушённо.

— Это не она сама, её просто сделали такой, — возразил ей Джеймс Блишвик. — Зато тебе теперь не будет одиноко и скучно.

— Одиноко и скучно? Джим, у нас не дом — у нас приют для всех немощных и убогих!

— Тем паче девочке найдётся вместо. Ну, не злись, всё-таки она твоя родственница.

— Я ненавижу своих родственников! Они использовали тебя! — взорвалась раздражёнными проклятиями Мисапиноя Блэк. — Плохие, плохие люди!

— Девочка тоже считает их плохими. Вам будет о чём поболтать!

Снаружи хранилища Джимбо Блишвика ждали, но уже почти без надежды. Надежда таяла с каждым пройденным часом. Даже самым талантливым и храбрым ликвидаторам проклятий случалось пропадать без следа в древних сейфах, а тут какой-то безумный старик!.. Поэтому внезапно умолкшие защитные чары и уж тем более беззаботно показавшегося на свет мистера Блишвика встретили изумлением. Которое, впрочем, быстро сменилось требовательным вопросом важного вида гоблина, в нетерпеливости схватившего старика за рукав:

— Что вы сделали? Сейф стабилизирован?

— Ну, ничего себе, — тихо донеслось от одного из группы ликвидаторов.

Изумление вызвала и внезапная реакция Джимбо Блишвика. Словно очнувшись от долгого сна, он обратил внимание на свою руку, а потом посмотрел на гоблина с лёгким удивлением, как бездетные взрослые смотрят на задающего глупый вопрос ребёнка:

— Она просто заскучала. Я забрал её на чай. Теперь всё будет хорошо.

Ждавший, но не ожидавший ответа гоблин разжал пальцы. Джимбо Блишвик огляделся. Подземелья молчали. Пошамкав ртом и удовлетворённо кивнув, он только и произнёс:

— Ну, счастливо оставаться! Она вас больше не будет пугать. Ведите себя хорошо! — и, закинув мешок на спину, медленно поплёлся прочь, на землю, где светило летнее солнце и можно было с таким удовольствием погреть старческие кости где-нибудь на берегу пустого болота.

Молодые ликвидаторы удивлённо переглянулись.

— Это Джимбо Блишвик, — приглушённо произнёс один, словно это объясняло всё. — И я говорил, что он абсолютно сумасшедший.

Главный гоблин, сверх меры уставший за прошедший день, достал из нагрудного кармана платочек и вытер со лба пот. Чудачества выжившего из ума старика доводили до белого каления. Немногое могло вывести гоблинов из себя, но Джимбо Блишвик — мог!

— Будете проверять сейф? — спросил гоблина глава группы ликвидаторов. — Защита пока не установлена, можно посмотреть, всё ли на месте.

Гоблин только лишь махнул рукой и ушёл вслед за Блишвиком. Драккл побери эти древние сейфы с их неизвестным содержимым!

— А что, правда, что защитные чары старых сейфов создавались на жертвоприношениях? — тихо спросила начальника молодая девочка-ликвидатор, та самая, истерившая на лестнице.

Глава группы посмотрел на неё, как на крайне недалёкую.

— Вообще-то да. Жертва должна была принадлежать роду и добровольно согласиться стать охранницей семейных сокровищ. Чаще всего выбирали детей. Их легче было убедить. Или обмануть. Тут уж кто был во что горазд.

— Какой ужас!

— Чистокровные, — фыркнул мужчина.

— А как он?.. А что он сделал? — спросила девушка, глядя вслед удаляющемуся старику.

— Да кто знает? Хочешь — спроси. Только он, вон, со стенами разговаривает.

Удаляясь, Джимбо Блишвик продолжал бормотать под нос несуразицу.

На следующий день в Гринготтсе возобновилась работа. В хранилищах Гринготтса воцарилась тишина. Сигнальные чары больше не орали, и никто из посетителей не бился в истерике. Когда двери банка открылись, владельцы ячеек ринулись проверять свои сейфы: не пропало ли что за время странного и необъяснимого закрытия? Стажёрка-журналистка, разбившая у входа лагерь, разочарованно удалилась восвояси, написав лишь короткую заметку о нехватке кадров в Гринготтсе, иначе зачем ещё им привлекать к работе древних стариков?

Инцидент закончился отчётом с коротким выводом: «Нижний уровень стабилизирован. Ликвидатор покинул объект без замечаний».

Ликвидаторы проклятий потратили не меньше недели на корректировку защитных чар сейфохранилищ.

А один из самых страшных секретов семейства Блэк был водружён на кофейный столик в гостиной внутри холщового мешка, прямо напротив полки с портретом Мисапинойи Блэк.

— Ирми, пей чай, — говорил вечерами старик недовольно мерцавшей амфоре. — Твоя семья пила только вино. Это ошибка. Чай лучше.

— Джим, мы не пьём чай! — возражала ему супруга.

— Ещё бы Блэки пили чай.

Мисапиноя со вздохом отвечала:

— У нас нет тел, мы ненастоящие, и пить чай не можем.

— То, что у вас нет тел, не делает вас ненастоящими.

— Ты безнадёжен, — отвечал портрет.

Урна довольно мерцала, портрет — ворчал. Джимбо Блишвик умиротворённо шаркал по песчаной дороге где-то в полях Южного Уэльса.

— Ирми, Мисси, видите солнце? Оно жёлтое и тёплое, как и чай.