Мемуары (джен)

На подоконник с внешней стороны опустился резной желтый лист, который вскоре припорошило мелкими каплями дождя. Внезапно сквозь тучи проглянуло тусклое ноябрьское солнце, и капли сверкнули россыпью бриллиантов.

Бриллианты… Хорошая это вещь, что ни говори. Они способны принести много радости. И очень много пользы. Но они, увы, не способны продлить жизнь, если она угасает естественным путем. Даже если это жизнь мага.

Люциус Малфой запахнул воротник стеганого халата и плотнее закутался в плед из темно-зеленой «шотландки», известной как «блэк уотч». Один из самых старых портретов в галерее предков Малфой-мэнора изображал одного из его доблестных прапрадедов — командира того самого «Черного дозора». И вот до чего докатился его потомок… Нет бы благопристойно умереть от драконьей оспы, как батюшка, незабвенный Абраксас Малфой! Но увы, не всем так везет с приличной, а главное, своевременной смертью.

Если бы молодому, полному сил Люциусу Малфою лет этак полста тому назад сказали бы, что придет день — и он пожалеет, что зажился на этом свете, он бы ни за что не поверил. В ту пору он был твердо уверен, что уж кто-кто, а он точно проживет долгую и счастливую жизнь. Первое ему удалось, а вот второе — нет, так что первое в итоге стало обузой.

Да, были времена… Если бы только можно было все вернуть! Если бы он уделял больше внимания своему сыну… Если бы его сын вовремя подружился бы с Гарри Поттером, которому сейчас выпала честь стать министром магии… Если бы Нарцисса не ушла так рано… Если бы маг по имени Том Реддл никогда не рождался на свет… Ну или хотя бы невестка — тихая, незаметная Астория, жена Драко, — не скончалась бы в родах… Чтоб хоть кто-то был сейчас рядом! А то ведь его нынешнее беспросветное одиночество вкупе с инвалидностью, если подумать, немногим отличается от пожизненного заключения (да простят его предки за столь кощунственное сравнение их прекрасного мэнора с тюрьмой!)… Но что толку об этом думать! Все прошло, и ничего не изменить. Обо всем, что он потерял в жизни, в последние десятилетия было очень горько вспоминать. Эта боль в сердце не утихала, и он считал, что так будет всегда, до самого конца.

Однако в последние месяцы он все чаще возвращался мыслями в минувшее. Пока наконец не поймал себя на том, что скучает по тем временам. Причем по всему, что тогда было — и хорошему, и плохому. Без всяких, так сказать, купюр. Потому что сейчас в его жизни не было ровным счетом ничего, кроме родного поместья, инвалидного кресла и преданной Винки. Если не считать, конечно, этой новой идеи. Которую, впрочем, еще не известно, удастся ли реализовать так, как хотелось бы… А если даже и удастся — сумеет ли он до этого дожить?

Ну да ладно. Зачем лишний раз печалиться? У него что, так много времени в запасе, чтобы тратить его на переживания? Не-ет. Надо беречь силы на последнее важное дело в его жизни.

По особняку разнесся мелодичный бой напольных часов в столовой. Часы эти были из приданого Нарциссы, и сейчас, когда ее уже много лет не было на свете, их внятный и четкий голос неизменно напоминал Люциусу о семейном счастье и любимой жене. Иногда ему даже спустя столько времени чудилось всякое… Словно не было всех этих лет. И Драко снова живет тут, в мэноре, юный и счастливый, а не стареет не в вечном заточении в Азкабане. И Нарцисса по-прежнему жива и бесконечно любит его, своего обожаемого Люциуса. И в комнатах снова витает аромат ее любимых духов… Вот и сейчас Люциусу послышался на какую-то секунду ее голос за дверью кабинета. И простучали где-то тонкие каблучки, как встарь. Ах, если бы сейчас открылась дверь, и вошла бы Нарцисса — молодая и красивая! Ну или пусть даже не молодая. Лишь бы увидеть ее вновь…

Стук каблуков становился все громче. Но это ничуть не напоминало легкую, летящую походку Нарциссы. Дама шагала как на параде, печатая шаг. По контрасту с этим раздражающим звуком дверь его кабинета открылась медленно и беззвучно — о, маленькая Винки просто великолепна в роли дворецкого! Что бы он делал без этого существа, от которого зависел сейчас весь его быт? Как же хорошо, что директор Хогвартса (к сожалению, Люциус забыл, кто там сейчас занимает это кресло) много лет назад прислал ему эту домовиху! Винки в свое время служила не абы кому, а самим Краучам — она знает, как вести хозяйство в таких домах и как угождать господам… Например, она отлично помнит, что нынешний хозяин не переносит громких звуков — и поглядите-ка: петли всех дверей в мэноре идеально смазаны, так что их открытие иногда выглядит жутковато, словно во сне. И двигается Винки всегда бесшумно. И когда подает ему обед, то не допускает ни единого лишнего звука — ни звона вилки о тарелку, ни стука стакана о поднос…

Думается, верная Винки с удовольствием поотрывала бы металлические набойки с каблуков бойкой дамочки, которая с оглушительным цоканьем переступила сейчас порог его кабинета. Впрочем, цокали не только набойки каблуков, но и заостренное металлическое основание тонкой резной трости, крикливо и безвкусно украшенной крупными опалами. Да, время не щадит никого — в том числе и гламурных борзописцев вроде Риты Скитер… Некоторым счастливчикам закатный возраст дарит последний подарок — благородную внешность. Но если женщина не леди, то никакой возраст не прибавит ей благородства.

Не особенно-то приятно лишний раз иметь дело с такой особой. Однако он вынужден сейчас общаться с этой расфуфыренной не по возрасту старой стервой, потому что именно от нее, к сожалению, зависит исполнение его единственного на данный момент желания. А желание у него, прямо скажем, грандиозное: сохранить для будущих поколений все то бесценное, что хранит его память. Да, именно так! На мелочи он никогда не разменивался.

Под будущими поколениями он имел в виду прежде всего своих гипотетических правнуков — хотя, конечно, и от более широкой славы не отказался бы. Как минимум в масштабе магической Британии. Правда, на ближайших потомков — сына и внука — как на возможных ценителей его творчества рассчитывать не приходилось. Оба были бесконечно далеки от него, причем не только в переносном, но и в прямом смысле слова. Он сильно сомневался, что экземпляр его будущих мемуаров каким-то ветром занесет в азкабанскую камеру с табличкой «Драко Малфой» на двери или в африканскую саванну, где вот уже который год трудится в экспедиции магозоолог Скорпиус Малфой. Ох уж этот Скорпиус… Безалаберный глупец! Завел бы хоть детей, что ли, прежде чем умотать в эту свою Африку… Ямбо он изучает, видите ли. Да на кой черт они сдались нам, британцам, если у нас есть старые добрые домовые эльфы — честные, работящие и покорные? Охота была возиться с ямбо, этими вороватыми тварями! Лучше бы женился вовремя, не тянул с исполнением долга перед семьей… Тоже ведь уже далеко не мальчик.

Все эти до боли привычные мысли об усыхающем родовом древе унылым осенним вихрем пронеслись в голове Люциуса, пока он смотрел на Риту Скитер, бодренько преодолевающую расстояние от двери кабинета до гостевого кресла у письменного стола. Вот она зацепилась высоченным граненым каблуком за край ковра, и Люциус поспешно сжал губы, чтобы не расхохотаться в предвкушении занятного зрелища. Но зрелища не вышло — чертова палка с опалами спасла свою хозяйку от полета вверх тормашками. Люциус только поморщился, глядя, как острый конец этой уродливой трости впивается в густой ворс его любимого ковра. Потом, разочарованно вздохнув, потянулся скрюченными от ревматизма пальцами поправить полосатый шелковый платок, исполняющий в его домашнем наряде роль галстука. В неярком свете, падающем из окна, блеснуло бриллиантовое кольцо на мизинце. Раньше он носил его исключительно на среднем пальце, а сейчас оно и на мизинец-то налезает с трудом. Но как не похвалиться фамильным бриллиантом перед этой жалкой выскочкой? Пусть знает свое место. Пусть помнит, кто он — и кто она…

Интересно, что она принесла сегодня? Удалось ли ей уточнить те факты, о которых они говорили в прошлый раз? И, самое главное, смогла ли она нащупать нужный стиль будущих мемуаров?

Рита с размаху плюхнулась в кресло, стоящее у письменного стола, и пристроила рядом трость. Люциус величественно подкатил поближе к гостье свое инвалидное кресло и оперся локтем о письменный стол.

— Итак? — спросил он сразу после церемонного обмена приветствиями. — Какой стиль выбираем?

— Мы ведь уже договорились, что всё — на ваше усмотрение, мистер Малфой, — моментально открестилась от ответственности Рита. — Так на чем же вы остановились в итоге? Вам что-нибудь понравилось в прошлый раз?

Да-а, эта ушлая особа способна перекрутить любую беседу в свою пользу… Люциус, сжав зубы, вспомнил их прошлую встречу и звуки голосов из диктофона (печально, но Рита докатилась до использования магловских изобретений!). Что ж, эта скандальная журналистка, ловко выманивающая галлеоны, недаром ела свой хлеб. Она ухитрилась взять для него образцы речи у тех, кто мог бы служить великолепным образцом простонародья — у Хагрида и у Добби.

Спич Хагрида — это было просто ужасно… От его баса у Люциуса, как обычно, разболелась голова. А эти его деревенские перлы типа двойного отрицания в одном и том же предложении? «У меня ведь ничегошеньки не было по жизни! Всё, что имею — это ж мне Дамблдор дал… Великий человек — Дамблдор!» М-да… Люциус совсем не был уверен, что его задумка стать ближе к народу в своих будущих мемуарах должна требовать таких жертв. Нет, так он выражаться не станет. Даже на письме. Тем более — на письме.

С Добби было и того хуже. Писклявый голосок домовика поднимался аж до визга, когда он принимался на все лады расхваливать своего нового хозяина, забравшего его с такой тяжелой каторги, как кухня Хогвартса. Новым хозяином Добби, насколько помнил Люциус, был Винсент Гойл — всемирно известный игрок в квиддич. Зато фрагмент речи Добби, посвященный Гарри Поттеру, звучал куда более нейтрально, почти равнодушно. Будь Люциус помоложе, он мысленно (а может, и не только мысленно) приосанился бы, уловив это различие. Но в нынешнем возрасте он уже слабо верил в нечаянные радости этого мира… У всего должна быть причина. Пусть даже глубоко скрытая. С чего бы это Добби так безразличен к Гарри Поттеру, этой ходячей «иконе» магического мира, что лишнее слово о нем ленится с чувством вымолвить? И ладно бы только Добби, но и Хагрид тоже! О Мальчике-который-выжил (хотя какой он, к чертям, мальчик — уже дважды дед!) они оба говорили как-то казенно, со странным спокойствием, граничащим едва ли не с недоумением…

И тут Люциуса осенила догадка. Ах, Рита, ах, шельма!

— Вы что, дали им готовый текст о Поттере?! — гневно спросил он.

Его собеседница едва заметно вздрогнула, поморгала крашеными ресницами и ответила лишь через пару секунд, но таким же, как всегда, твердым голосом и с прежним апломбом профессионала:

— Ну, разумеется! Вы же понимаете, что говоря о подобном человеке, не стоит допускать ничего лишнего — даже в таких, с позволения сказать, «недоинтервью»… Поэтому они оба читали по бумажке. Тексты разные, как видите, но в обоих случаях — никакой критики. Во избежание. Ну, вы понимаете… Как говорится, и у стен есть уши!

Люциус задумчиво опустил голову. Жаль, жаль… Ему бы хотелось услышать собственное мнение этих двоих о Поттере, но Скитер сочла нужным сделать так, как сделала. Что ж, ей виднее — специалист все-таки.

Он прикинул, стоит ли обижаться по поводу слова «недоинтерьвю», — и решил, что не стоит. Ведь это и правда не настоящие интервью, а всего-навсего расходный материал, если так можно выразиться. В конце концов, не Рита ведь подталкивала его к этим экспериментам со стилями речи. Она-то при любом раскладе готова написать за него его мемуары — на основе таких же «недоинтервью», но уже с ним самим. Причем абсолютно в любом стиле, какой он ей закажет. Они уже и цену обговорили. И он, если на то пошло, спокойно мог бы положиться на нее и в вопросе стиля изложения, но вот захотелось отчего-то — в кои-то веки! — выглядеть проще, понятнее, доступнее…

До чего же он дожил, а! Стремиться к простоте… Тут же привычно замелькали спасительные мысли о вызовах времени и единении со всем магическим миром, но он быстро сдался. Долго пичкать себя возвышенным враньем в этом мудром возрасте уже не получалось. Что уж греха таить: к простоте этой треклятой он стремился только ради того, чтобы заполучить побольше читателей для своего будущего фолианта. А в том, что это будет именно фолиант, Люциус ничуть не сомневался. Если он начнет вспоминать все, что он знает, — да-да, всё и обо всех! — Рите придется еженедельно бегать к «Флоришу и Блотсу» за новым самопишущим пером… Строчить будет — аж дым от пергамента пойдет… Эх, полетят перышки… и не только те, что бегают по пергаменту.

Хотя… Тут Люциуса внезапно пронзило какое-то смутное беспокойство. Рита, не при ней будь сказано, стала какая-то странная. Не то что в былые годы. Настороженная, расчетливо-осторожная, не сказать боязливая… Ни прежней бесшабашной хамоватости, ни, увы, прежнего искреннего интереса к работе… То ли конкретно его «мемуарный» заказ ее не особо вдохновляет, то ли она просто с возрастом стала такая… солидная. Люциус никак не думал, что доживет до того дня, когда слово «солидный» в его понимании станет отрицательной характеристикой. Фактически, от прежней Риты Скитер вот в этой попугаистой даме, сидящей напротив него, остались только страсть к деньгам и полное неумение одеваться.

Да, жизнь не стоит на месте. Вот, полюбуйтесь — наглый мальчишка Поттер стал министром магии! И очень суровым министром, как говорят. Впрочем, он еще в аврорах отличался чрезмерной даже для их ведомства жесткостью и непримиримостью. Да-а-а… Крепко же этот Поттер закрутил гайки в магическом сообществе, если даже Рита Скитер в его каденцию действует с оглядкой. Хотя, может, так и надо? Может, крепкая рука — это именно то, что нужно сейчас людям? Люциус поймал себя на том, что впервые в жизни чувствует к этому Поттеру нечто вроде уважения.

Одновременно он понял, что пресловутая простота, которой ему так хотелось приправить свои мемуары, — просто блажь, ошибка восторженного старика, который слишком долго вынашивал свои планы… У него осталось слишком мало времени, чтобы тратить его на эксперименты. Если он хочет показать в мемуарах не только былую эпоху, но и самого себя на фоне этой эпохи, то не надо заигрывать с читателем. Пусть его речь льется со страниц такой, какая она есть на самом деле. И пусть все его «недоинтервью», взятые Ритой в качестве исходников для мемуаров, станут настоящими интервью! Рите Скитер практически ничего не придется переписывать своими словами. А те, кому неинтересны фолианты о прошлом, написанные грамотным языком, могут проходить мимо! Тем дороже будет авторскому сердцу каждый читатель, ибо это будет истинный ценитель.

Да и на тираже в таком случае можно будет сэкономить… Хотя зачем? Экономить уже нет смысла. Кому он оставит свои залежи галлеонов? Бездетному бирюку Скорпиусу? Но тот порвал с ним давным-давно, сразу после окончания Хога… Глупый мальчишка тогда спесиво заявил, что собирается стать магозоологом, а он, Люциус, в ответ высказал все, что думает об этой неблагородной, позорящей их великий род профессии. Мальчишка в ответ нагло взбрыкнул. Ну и ладно. Пусть теперь хвосты мантикорам накручивает в свое удовольствие! Никаких денег он не получит — и это его, Малфоя-старшего, последнее слово. Вот разве что детей этот идиот когда-нибудь заведет… Но откуда такое счастье! Разве что с вейлой какой сойдется. А такие выродки будут недостойны носить гордое имя Малфоев…

Бедняге Драко суждено окончить свои дни в тюрьме, так что на него тоже нельзя рассчитывать в смысле новых наследников. И денег ему не оставишь: закон запрещает пожизненно заключенным вступать в права наследства. В общем, надо смотреть правде в глаза: кончился род Малфоев. Точнее, скоро кончится — с его, Люциуса, смертью.

Этой вот Винки наследство оставить, что ли? Да зачем ей галлеоны! Чтоб накупила себе миллиард новых наволочек? Или подняла новое восстание домовых эльфов?

Или, смешно сказать, он должен — как традиционно поступают последние в своем роду — сделать завещание в пользу министерства? Нет уж, обойдутся Поттер сотоварищи… Лучше издать мемуары побогаче. В бархатном переплете с самоцветами на обложке. Представил — и сам поморщился: что за кич! Нет, лучше что-то более скромное по оттенку, но при этом благородное и очень дорогое. Например, драконья кожа и серебро.

Подняв глаза, чтобы изложить Рите свое решение, он заметил, что она в эту секунду не смотрит на него, а осторожно косится на набалдашник свой трости, прислоненной к креслу. Эта безобидная картинка всколыхнула в нем только что умолкнувшее беспокойство. Нет, Рита Скитер решительно была не такой, как прежде! Он прекрасно знал, что вмонтировано в тот массивный набалдашник. Часы — вот что! Он заметил их еще в первую деловую встречу с Ритой, три недели назад. Роскошные часы с крохотными изумрудиками вместо цифр на блестящем серебряном циферблате, прикрытом полусферой из горного хрусталя. Аляповатая роскошь, что и говорить, но когда он увидел эти часы в первый раз, верность Риты слизеринской цветовой гамме всколыхнула в нем стариковскую сентиментальность — буквально до слез.

Сама Рита вряд ли могла догадаться, что его мутные от прожитых лет глаза все так же остры, как прежде. Вот и сейчас уверена небось, что ей удалось глянуть на часы совершенно незаметно. Но сам тот факт, что она не посмотрела на часы демонстративно, как делала это всю жизнь, показался Люциусу странным и даже пугающим. Да что ж такое! Почему она относится к нему так, словно его способно расстроить любое проявление невоспитанности с ее стороны? Он же не хрустальная ваза! И ее, хамоватую журналюгу, со всеми ее недостатками, знает не первый год. Пусть он инвалид, умирающий человек, но не стоит так подчеркнуто щадить его чувства. Это оскорбительно. Если она куда-то спешит — пусть так и скажет.

Но Рита ничего такого не сказала. Она молча выслушала его, затем кратко обсудила с ним новые условия касательно стиля мемуаров — и только тогда ушла. Шагала она медленно и важно, глубоко вбивая наконечник трости в ворс ковра. Но Люциусу сейчас было наплевать на ущерб, причиняемый ковру. Когда за Ритой закрылась дверь, он откатил кресло обратно к окну — на то самое место, где обычно проводил почти весь день: поездки в кресле по опустевшим комнатам особняка его уже давно не интересовали — они вызывали только душевную боль.

Подъехав к подоконнику, он уставился на подъездную аллею мэнора, видневшуюся слева. Уж там-то, на аллее, Рита не будет притворяться и строить из себя величественную статую, как здесь, в его кабинете. Если она куда-то спешит, то прямо с крыльца рванет во всю прыть от особняка, как василиск от зеркала. Именно рванет. Бегом. Вот на этих самых каблучищах, больше похожих на граненые копыта. Поговаривали, что знаменитая журналистка недолюбливает аппарацию после того, как однажды ей пришлось спасаться таким способом от одной из жертв ее ядовито-острого пера — и в итоге что-то пошло не так... Люциусу почему-то ужасно хотелось увидеть ее бегущей по аллее. Не ради самой этой картинки — не столько забавной, сколько жалкой (в таком-то возрасте бегать на каблуках?) — а просто чтобы увидеть Риту без маски. Настоящую. Прежнюю.

Он долго ждал, но Рита все не выходила. Люциус был в недоумении. На что она могла отвлечься? Беседовать в этом особняке, кроме него, не с кем. Не с Винки же… Если же с Ритой вдруг что-нибудь случилось бы — например, подвернула ногу на лестнице в холле, — Винки своей магией уберегла бы гостью от беды. А потом, закрыв за ней парадную дверь мэнора, обязательно доложила бы о неожиданном происшествии хозяину. Но минуты шли, а никого нигде не возникало: ни Винки с докладом в дверях кабинета, ни торопящейся куда-то Риты на подъездной аллее.

Люциус устал. Он прочертил палочкой в воздухе сигнал вызова. В самом кабинете не раздалось ни звука, но Винки, где бы она сейчас ни была, должна была услышать призыв, звучащий на манер колокольчика для прислуги. Такие приспособления имелись когда-то во всех особняках богатых маглов, и Люциусу показалось забавным настроить звук вызова на звон колокольчика.

Минуты три спустя Винки возникла на пороге. Люциус пристально уставился на сгорбленную маленькую фигурку. Домовые эльфы не могут врать своему хозяину. Винки ему не соврет.

— Ты закрыла дверь за гостьей? — спросил он.

— Н-нет… — едва слышно ответила Винки и вся сжалась, словно в ожидании наказания. Но Люциус не собирался ее наказывать.

— Ступай! — раздраженно махнул он рукой.

Теперь все было ясно. Ничего не изменилось. Рита как была быдлом, так и осталась. Просто ему она этого по какой-то причине больше не хочет показывать — небось боится лишиться выгодного заказа. Ведь только быдло, выходя из гостей, станет аппарировать прямо в доме хозяев. И неважно, что на весь этот дом, с его тремя огромными этажами и целой кучей комнат, сейчас осталось только двое обитателей, причем один из них даже не человек. Это отнюдь не отменяет правил приличия. Но что взять с Риты… Да, наверняка так и было: она очень торопилась и потому аппарировала прямо из мэнора, впопыхах позабыв не только о вежливости, но и о собственной фобии. Поэтому Винки и не пришлось закрывать за нею дверь.

Но хоть Люциус и был раздражен беспардонностью гостьи, в целом по итогу этого умозаключения он ощутил странное удовлетворение. В глубине его души словно что-то встало на свое место, и от этого потеплело на сердце. Загадка исчезновения журналистки была решена. Мир не изменился, а уж Рита — тем более. И правда, зачем бегать по аллеям, если можешь аппарировать? Сейчас она, наверное, уже снимает шляпу у себя дома, в прихожей перед зеркалом. Если, конечно, торопилась именно домой, а не куда-то еще…

* * *

Люциус Малфой ошибался. Сейчас, когда он, связав воедино все нити сегодняшней маленькой загадки, погружался в приятную дремоту в своем кресле, Рита Скитер сидела за кофейным столиком всего через несколько стен от него — на том же этаже мэнора, в будуаре Нарциссы Малфой. Хозяйка принимала ее как близкую даму, как доверенное лицо семьи — то есть, в личном помещении, запросто и без излишних церемоний. Однако Рите было наплевать на то, как хозяин и хозяйка этого поместья, каждый на свой манер, играют в простоту. Ее в этом деле волновали только гонорары. Общение с Люциусом Малфоем, тяжелое для нервов даже такого закаленного журналистикой человека, каким была Рита Скитер, должно было хорошо оплачиваться. Жаль, что за общение с министром ей никто не собирался ничего платить: там нервов тратилось не меньше, хотя и по другой причине.

Беседа за чашечкой кофе, на которую Рита чуть не опоздала (а Нарцисса Малфой очень не любила непунктуальных людей!) была своего рода интервью, вот только брала его не Рита, а Нарцисса. И хотя роль проводника информации между героями многочисленных интервью и, так сказать, широкими массами была привычна Рите, но здесь, в этом будуаре, ей каждый раз бывало не по себе. Потому что в роли героя в данном случае выступал Люциус Малфой (увы, уже не вполне отвечающий за свои слова), а в роли широких масс — его жена Нарцисса, а также сын и невестка. Сегодня, правда, Драко и Гермионы не было — они улетели в Исландию проведать Скорпиуса в его экспедиции. Скорпиус Малфой, родившийся сквибом, выбрал опасную профессию вулканолога, что окончательно подкосило разум его деда, и без того переживавшего, что внук лишен магического дара.

Нарцисса, как обычно, задавала вопрос за вопросом, и Рита уже начинала потихоньку закипать. Она, черт возьми, журналист, а не колдомедик! Откуда ей знать, есть ли надежда на то, что выход в свет мемуаров станет достаточно сильным радостным потрясением для главы семьи, так что разум вернется к нему? Сама она, во всяком случае, надеялась только на одно: что Люциусу не взбредет в голову опять вернуться к идее «народного стиля», и он позволит ей спокойно и быстро написать за него его драгоценные воспоминания… Жуткие воспоминания, если честно.

С началом болезни окружающий мир приобрел в глазах Люциуса Малфоя целый букет искажений. Люциус благополучно «похоронил» всю семью, в упор не видя, что они живы и живут в одном особняке с ним — он забывал о них, едва отвернувшись, так что в разговорах с ним никакого смысла уже не было. Сына он в своих горьких видениях отправил в Азкабан (сам Драко, кстати, совершенно по-детски обижался на то, что отец подсознательно счел его достойным подобной участи). В роли своей невестки Люциус почему-то представлял дерзкую гриффиндорку Асторию Гринграсс, которую Драко со школьных времен на дух не переносил, будучи с первого курса влюблен в образцовую слизеринку Гермиону Грейнджер. И, разумеется, в своих печальных грезах Люциус «похоронил» Асторию вместе с остальными.

На фоне такой картины мира никого не удивляло, что он забыл профессию внука, хотя при этом каким-то чудом помнил, что тот находится в экспедиции (но не помнил, где). Также Люциус не уставал сетовать на то, что Скорпиус не торопится жениться, хотя пару месяцев назад лично присутствовал на его свадьбе. Само собой разумеется, о существовании жены Скорпиуса — Розы (в девичестве Уизли), сопровождающей сейчас мужа в экспедиции, он и не подозревал.

О таких мелочах, как то, что из всех домовых эльфов Малфой-мэнора Люциус замечал и помнил только Винки, не стоило даже и говорить… А эта его бурная ненависть к Тому Реддлу! Она красной нитью проходила через все беседы Риты с ним, равно как и неприязнь к Гарри Поттеру.

Поначалу Риту удивляло, как семья согласилась на издание таких мемуаров, но потом Нарцисса открыла ей тайну: разумеется, никто не собирается издавать все это большим тиражом. Экземпляр будет только один — для самого Люциуса. Он хочет кожу дракона и серебро на переплете? Да ради бога — хоть платину и бриллианты!

* * *

Рита, конечно, не стала сообщать Нарциссе, что экземпляров будет как минимум два — второй ляжет на стол министру. Правда, переплет там будет поскромнее — обычная картонная папка, на которой, как она подозревала, очень скоро возникнет надпись «Дело №…»

Да уж… Рите Скитер и в страшном сне не могло присниться, что этот, казалось бы, совершенно проходной заказ — ну подумаешь, написать за кого-то мемуары! — привлечет к ней пристальное внимание сурового министра магии. Как он вообще узнал об этом ее мелком дельце? Министр вызвал ее к себе уже после первой ее беседы с Люциусом — когда владелец Малфой-мэнора только что сделал ей предложение оформить в нужном стиле его воспоминания. Первым делом всесильный владыка Министерства магии тщательно расспросил (не сказать хуже — допросил) ее обо всем том, что Люциус уже успел изложить ей из своего прошлого. А затем приказал ей — да, именно приказал! — в дальнейшем докладывать лично ему обо всем, что будет сообщать старый Малфой. Рита, несмотря на все свое возмущение, не рискнула изображать свободную журналистку и покорно согласилась. Под взглядом темных глаз этого человека, горящих фанатичным огнем, она чувствовала себя как кролик перед удавом. В финале их первой встречи с министром ей принесли на подпись документ, который оказался подпиской о неразглашении. Лишь после этого Рита поняла, как глубоко она влипла.

На каждую встречу с Люциусом она теперь отправлялась как на эшафот. Впервые в жизни до нее дошло, что для собственного же блага ей не следует знать некоторых лишних тайн — по крайней мере таких, о которых нельзя написать в «Пророке» без того, чтобы не загреметь за это в Азкабан. Дорого бы она дала за то, чтобы министр просто-напросто запретил ей писать эти чертовы малфоевские мемуары! Вот было бы облегчение… Но увы: ей надлежало, напротив, самым тщательным образом выполнить этот заказ Люциуса Малфоя. Почему? Об этом знал только сам министр, от которого и исходило это распоряжение.

Рита терялась в догадках: по какой причине столь умный человек, как Том Реддл, заинтересовался всей той ерундой, которую транслирует во Вселенную мозг старика Малфоя, ущербного и физически, и умственно? Да ведь если всерьез воспринимать все то, что болтает Люциус, то можно спокойно выбросить на свалку все учебники истории магического мира за последние полвека, если не больше. Прошлое в его рассказах выглядит совсем иным!

Оно, конечно, понятно — при таком недуге чего только не привидится. Бывали моменты, когда Рита даже завидовала полету фантазии Люциуса. Какие идеи — загляденье! Одна только война в магическом сообществе Британии чего стоит! А борьба домовых эльфов за свободу? А Орден Феникса, в котором, кстати говоря, якобы состоял некий героический деятель по имени Сириус Блэк… Ага, как же — Сириус! Ха-ха! У Блэков, в обеих ветвях их захудалого рода, за последние сто лет почти не рождалось мальчиков, если не считать ныне уже престарелых братьев-близнецов Мицара и Алькора и их чокнутого кузена Канопуса. У близнецов были только дочери (Канопус, к счастью, потомков не оставил). Зато в именах дочерей — прямо-таки парад звезд и планет: Вега, Капелла, Венера, Альтаира, Денебола и даже Мимоза — говорят, есть и такая звезда… Вот уж действительно, чем ниже род, тем пышнее имена!

Так что мемуарами ту муть, какую излагал ей Малфой-старший, назвать было трудно. Зато романчик из всего этого получился бы ничего так… Очень даже ничего. Может, даже удалось бы продать его в издательство. Но увы: такого хода с ее стороны не поняли бы ни семья Малфоев, ни министр…

В тот день Рита, расставшись с Нарциссой, успела-таки побывать и в министерстве. Когда за ней закрылась дверь с огромной золоченой табличкой «Том Реддл, министр магии» и в коридоре затих стук ее каблуков и трости, владелец кабинета замысловатым взмахом волшебной палочки отправил по министерской сети связи два сообщения с приказом немедленно явиться к нему. Вскоре на пороге его кабинета возникли те двое, кому он доверял больше всего. Люди, которых он считал не только самыми светлыми умами в подчиненном ему огромном коллективе, но и самыми надежными в плане того, чтобы держать язык за зубами. Бонусом для него был тот факт, что эти двое являлись супругами. А значит, были связаны друг с другом — и с министерством! — дополнительными узами.

Один из этих людей — Рон Уизли, безгранично преданный ему личный секретарь, — принес и положил на стол начальству только что вынутую из сейфа папку с делом Малфоя-старшего. Маниакально-педантичный по характеру, Рон даже завязки на папке всегда завязывал идеально ровным бантиком. Что уж говорить о том порядке, в котором он содержал документы (тем более — секретные!). Внешне Рон тоже был идеален для своей должности: блестящие от бриолина волосы (иссиня-черные, как и у всех Уизли), строгий костюм, сверкающие очки и начищенные до блеска туфли…

Лаванда Браун (она, как и многие хорошо образованные женщины, сохранила девичью фамилию в браке) внешне была полной противоположностью супругу — низенькая, толстенькая, неряшливая блондинка. От ее манеры одеваться министра иногда просто тошнило: костюмы в духе модной у маглов бездарной полукровки Шанель — в основном различных оттенков розового… А ее кабинет! Вместо сертификатов и дипломов на стенах висели тарелочки с умилительными котятами. Но это не значило, что дипломов и сертификатов у нее не было. Были — и их было больше, чем тех тарелочек с котятами, но сентиментальной Лаванде котята в качестве декора нравились куда больше дипломов. А под ее идиотской розовой шляпкой в тон костюму скрывалась голова, которую смело можно было сравнить с самыми мощными вычислительными машинами, придуманными маглами.

Началось тайное совещание, по окончании которого кабинет оказался густо затянут табачным дымом. Министр курил сигары, Рон — трубку, Лаванда — тонкие сигареты. Спустя час троица посвященных, обменявшись новостями и мнениями, пришла к выводу, что хотя пока и рано делать окончательные выводы, но все идет к тому, чтобы признать: Люциус Малфой — и вправду тот единственный, кто способен приоткрыть завесу тайны над случившимся…

Для семейства Малфоев был аксиомой тот факт, что Люциус сошел с ума, находясь на работе, в министерстве магии, и что причиной тому стали переживания, связанные с его внуком Скорпиусом. Но Лаванда Браун, глава отдела тайн, гораздо лучше знала, что на самом деле произошло в тот день в министерстве. Зайдя по делам службы в их отдел, Люциус Малфой случайно задел своей роскошной тростью один из важнейших артефактов — Большой рубиновый маховик времени, о котором было известно, что он может менять ход истории за последние сто лет.

В том, что разбитый вдребезги маховик безнадежно повредил Малфою не только ноги, но и мозги, сомневаться не приходилось. А вот о том, изменил ли он историю магического мира, можно было поспорить… Но с каждым днем спорить об этом хотелось все меньше. А узнавать подробности хотелось все больше. Кое-какие мелкие фактики в пользу того, что прошлое он таки изменил, всплывали то тут, то там. Но крупных доказательств не было, пока они не догадались заинтересоваться той ахинеей, которую Люциус Малфой задумал опубликовать в виде своих мемуаров. Не зря после того случая с маховиком они держали его под постоянным тайным наблюдением… Прав был Рон, что настоял на этом. Его девизом в жизни было: «Предусмотреть всё».

Нащупав верный след, министр, его верный секретарь и гениальная начальница невыразимцев решили, что Люциуса нужно брать в разработку. А что могло быть удобнее для этого, чем записывание его мемуаров? Тем более что это была его собственная идея — нанять для записи своих мемуаров известного профессионала. Остальное было делом техники. Рита Скитер стала отличным инструментом в их руках. И теперь они ждали, какие очередные плоды принесет им эта охота за исчезнувшим прошлым. Ждали, фигурально выражаясь, затаив дыхание…

Совещание подошло к концу. Министр отложил сигару. Рон собрал в папку бумаги и завязал тесемки аккуратным, но не совсем симметричным бантиком. Пригляделся — и развязал их, а потом завязал еще раз, теперь уже — идеально. Лаванда, поднявшись со стула и поправив пышное жабо на бледно-розовой блузке, уже открыла было рот, чтобы попрощаться, как вдруг министр еще раз повторил тот самый вопрос, который мучил их все больше по мере того, как они узнавали от Риты Скитер все новые подробности мемуаров Малфоя:

— Нет, ну я все понимаю: может, и была та война… Может, и я там, в том, так сказать, мире был… кхм… не таким, как сейчас. И вы оба — тоже… В так называемых «воспоминаниях» Люциуса многие предстают не такими, как в нашей реальности. Но скажите на милость, кто такой этот Гарри Поттер, о котором он говорит едва ли не больше, чем обо мне? Я лично такого человека не знаю. А вы?