Терпение (джен)

Терпение украшает девушку так же, как кротость, смирение и хозяйственность. Евдокию воспитывали и растили, повторяя это, заставляя поверить: почитай она в себе все эти качества — жизнь станет намного проще, мягче. И девушка верила.

Верила до той самой ночи, пока её не обманули. Она помнила запах сена и крови, боль, то, как горело лицо под закинутым на голову подолом. Помнила, как задыхалась, а перед глазами стоял лишь багровый, красный свет. И помнила слова матери после всего... Она сказала терпеть и таить в себе. Ведь если узнают — замуж не возьмут.

Замужество — то, ради чего растёт и воспитывается девушка. А что есть в замужестве, кроме бесконечного круга ухода за скотом, стряпни, уборки и подчинения? По факту девушку передавали как инструмент из одного хозяйства в другое с одним лишь дополнением: теперь обязанностей становилось больше, а надзиратель — жёстче.

На чужой роток не накинешь платок, как и на свою стыдобу. Люди узнали. Люди заговорили. Люди повесили на Евдокию ярлык. Слёзы не помогали: отец стыдил, говорил, что она сама напросилась. Напросилась — так же, как червяк на крючке напрашивается в зев рыбы. Дома было сложно. Того мужика забили, но заколотить кровоточащую рану сердца нельзя, как нельзя спрятать срам.

Потом девушку обрадовали: оказалось, её жизнь не пропала с той ночью, и к ней прислали сватов. Она навсегда запомнила тот сальный, самодовольный взгляд маленьких свиных глаз жениха, что скользил по ней, будто она лошадь на рынке, а не его будущая спутница жизни... Однако не ей выбирать себе жениха. Опозоренная девка радоваться должна, что кто-то проявил благородство, взяв её в жёны. Благородство — вот как это зовётся.

Вот как зовётся такой брак. Она не помнила, что говорил священник. Она помнила только, как плавящийся воск свечи стекал на пальцы, оставляя ожоги. Помнила, как от жениха разило луком, что, в сочетании с ладаном, делало воздух таким густым, что Евдокия думала: даже в воде озера, и то дышать было бы легче. Помнила, как целовала крест — холод металла опалил губы. Холод... Всё веяло холодом, хотя было так душно.

Первая ночь с мужем. Он требовал покорности, подчинения. Она терпела — она должна была терпеть, как и все женщины. Будь её воля, девушка предпочла бы всего этого не помнить, просто перелистнуть и забыть, но не могла. Боль преследовала её, воспоминания заставляли содрогаться, а перспективы... лучше было о них не думать. Потянулась череда дней. Ранние подъёмы после сна, которого не было — ведь беспокоить мужа нельзя. Надо терпеть. Надо терпеть горячие, мокрые, тяжёлые руки, лежащие так, что она вздохнуть не могла. Терпеть удушье чеснока и храп, от которого побелка сыпалась с потолка прямо ей на лицо. Она терпела и с каждым рассветом поднималась с некоторым облегчением: очередная пытка позади. Дальше она доила коров, и это было одной из любимейших отдушин — ведь корова не осудит, корова такая же тягловая женщина, как и сама Евдокия, а телята — это же настоящая отрада... Потом надо было состряпать завтрак мужу, заштопать всё, перестирать, раскидать сено, ещё раз подоить корову и дождаться ввечеру супруга... Если трезвого — то хорошо, можно хотя бы избежать боли. Если пьяного — то потом ещё неделю страдать от синяков, но женщина должна терпеть.

И Евдокия терпела. Терпела очень долго. Терпела даже когда муж уехал на службу, и к ней в светёлку начал захаживать свёкор. Старый снохач утверждал, что она сама этого просила, что она должна оказывать ему уважение — ведь они в его избе, — должна терпеть. Терпела, когда её обвинили в измене. Терпела, когда муж, ведомый этими слухами, избил её до полусмерти. Терпела, когда потеряла после побоев дитя.

Но застав мужа с сестрой, больше терпеть не могла.