Терпение (джен)

Терпение украшает девушку так же, как кротость, смирение и хозяйственность. Евдокию воспитывали и растили, повторяя это, заставляя поверить: почитай она в себе все эти качества — жизнь станет намного проще, мягче. И девушка верила.

Верила до той самой ночи, пока её не обманули. Она помнила запах сена и крови, боль, то, как горело лицо под закинутым на голову подолом. Помнила, как задыхалась, а перед глазами стоял лишь багровый, красный свет. И помнила слова матери после всего... Она сказала терпеть и таить в себе. Ведь если узнают — замуж не возьмут.

Замужество — то, ради чего растёт и воспитывается девушка. А что есть в замужестве, кроме бесконечного круга ухода за скотом, стряпни, уборки и подчинения? По факту девушку передавали как инструмент из одного хозяйства в другое с одним лишь дополнением: теперь обязанностей становилось больше, а надзиратель — жёстче.

На чужой роток не накинешь платок, как и на свою стыдобу. Люди узнали. Люди заговорили. Люди повесили на Евдокию ярлык. Слёзы не помогали: отец стыдил, говорил, что она сама напросилась. Напросилась — так же, как червяк на крючке напрашивается в зев рыбы. Дома было сложно. Того мужика забили, но заколотить кровоточащую рану сердца нельзя, как нельзя спрятать срам.

Потом девушку обрадовали: оказалось, её жизнь не пропала с той ночью, и к ней прислали сватов. Она навсегда запомнила тот сальный, самодовольный взгляд маленьких свиных глаз жениха, что скользил по ней, будто она лошадь на рынке, а не его будущая спутница жизни... Однако не ей выбирать себе жениха. Опозоренная девка радоваться должна, что кто-то проявил благородство, взяв её в жёны. Благородство — вот как это зовётся.

Вот как зовётся такой брак. Она не помнила, что говорил священник. Она помнила только, как плавящийся воск свечи стекал на пальцы, оставляя ожоги. Помнила, как от жениха разило луком, что, в сочетании с ладаном, делало воздух таким густым, что Евдокия думала: даже в воде озера, и то дышать было бы легче. Помнила, как целовала крест — холод металла опалил губы. Холод... Всё веяло холодом, хотя было так душно.

Первая ночь с мужем. Он требовал покорности, подчинения. Она терпела — она должна была терпеть, как и все женщины. Будь её воля, девушка предпочла бы всего этого не помнить, просто перелистнуть и забыть, но не могла. Боль преследовала её, воспоминания заставляли содрогаться, а перспективы... лучше было о них не думать. Потянулась череда дней. Ранние подъёмы после сна, которого не было — ведь беспокоить мужа нельзя. Надо терпеть. Надо терпеть горячие, мокрые, тяжёлые руки, лежащие так, что она вздохнуть не могла. Терпеть удушье чеснока и храп, от которого побелка сыпалась с потолка прямо ей на лицо. Она терпела и с каждым рассветом поднималась с некоторым облегчением: очередная пытка позади. Дальше она доила коров, и это было одной из любимейших отдушин — ведь корова не осудит, корова такая же тягловая женщина, как и сама Евдокия, а телята — это же настоящая отрада... Потом надо было состряпать завтрак мужу, заштопать всё, перестирать, раскидать сено, ещё раз подоить корову и дождаться ввечеру супруга... Если трезвого — то хорошо, можно хотя бы избежать боли. Если пьяного — то потом ещё неделю страдать от синяков, но женщина должна терпеть.

И Евдокия терпела. Терпела очень долго. Терпела даже когда муж уехал на службу, и к ней в светёлку начал захаживать свёкор. Старый снохач утверждал, что она сама этого просила, что она должна оказывать ему уважение — ведь они в его избе, — должна терпеть. Терпела, когда её обвинили в измене. Терпела, когда муж, ведомый этими слухами, избил её до полусмерти. Терпела, когда потеряла после побоев дитя.

Но застав мужа с сестрой, больше терпеть не могла.

Не выдерживая косых взглядов, она сбегала на озеро. Там всегда было тихо, только изредка возмущались лягушки, но даже в их ворчании почти не слышалось порицания. Они были добрее и свободнее — сами могли решить свою судьбу. Они не знали о тяготах, их с детства не пугали цаплей, хоть угроза и нависала над их головами с рождения. Камыши шептали утешения, а лилии и кувшинки яркими пятнами застилали пёстрый ковёр озёрной воды. С чувством, что покидает самое родное, что у неё есть, Евдокия возвращалась в деревню. Но сегодня уходить она не хотела.

Мутным от слёз взглядом девушка смотрела, как вился туман, устилая чёрный омут. Её впервые посетила мысль: может, и чадо, которое она потеряла, сейчас здесь? Совсем рядом, может, и зовёт её неслышно — ведь, как говорят люди, некрещёные детки попадают в мир Нави. Существует ли он? Она думала, что нет — ведь как в таком тихом месте может быть целый мир. Определённо, вода не могла скрывать тех, кто сохранил крупицы человеческого, ведь... озеро казалось ей таким родным.

Воспоминания о прожитой жизни нахлынули на неё... Особенно сцена, которую она застала сегодня. Её сестра, родная душа, та, которой она была готова поверить все свои секреты, та, что должна была стать её поддержкой, миловалась с её супругом. Евдокия помнила, как ластилась сестра, как счастливо повизгивала, когда горячие, огромные руки чужого мужа притягивали её к себе... Помнила и не могла отделаться от этого скользкого чувства использованности, осквернения. Она ведь была верна, насколько могла, и даже полюбила его, а он так с ней поступил... Слёзы комом копились в горле, только здесь, на скользком берегу, она и могла дать им волю. Евдокия желала бы остаться здесь, стать цаплей или рыбкой золотой, обернуться счастливой и беззаботной... Но не могла.

Девушка поднялась, чтобы направиться к избе, к мужу, подальше от этой прохлады свободы, как вдруг нога потеряла опору. Стопы скользили по илистому дну и увязали. Паника не делала ситуацию лучше, руки оплетали водоросли. Сейчас омут уже не казался дружелюбным и гостеприимным — он словно утаскивал её, поглощал. Она вырывалась, как сокол в силке, билась, но резкие движения делали лишь хуже. Вода раскалённым железом заполнила лёгкие.

Отмучилась. Настрадалась.

Озеро забирало себе то, что люди удержать не смогли. Давало приют всем тем, кого не поняли, не приласкали, кого не желали видеть или кого доводили. Сколько женских сердец похоронено под водой, сколько душ обрело свой покой? Сколько их, нашедших пристанище во мгле омута?

Лучи солнца, искажаясь волнами, падали на дно еле заметными бликами. Водоросли, расправив свои веточки, кружились над головой. Стайки рыбок, словно грачи, с лёгким шелестом переплывали с места на место. Маленький рачок, упорно таща свою раковину, заполз на щеку Евдокии. Потревоженная прикосновением, она открыла глаза и тут же их закрыла. Нет, этого просто не могло быть.

Вода прохладная, у неё почти нет запаха, кроме свежего и лёгкого шлейфа лилий и водорослей. Евдокия слегка приподнялась. Руки ощущались совсем по-другому — все были покрыты чешуёй, будто теперь у неё появилась броня, то, что позволит защититься, спастись. Но главное — те, кто её окружал. Русалочки, болотницы... Их раньше кляли зверьём, жестокими тварями, но здесь, в омуте, эта нечисть была родна ей. Все эти девушки, некогда пережившие боль, тяготы и предательства, нашли своё пристанище тут. Марфа была одной из самых старших. Она показала Евдокии, что здесь житье иное: тут нет устоев, нет законов, но есть жизнь во всей её красе и её же уродстве. Они — монстры, но те монстры, которых сотворила сама суша. И они пользуются тем, что привело их сюда, — пороком. Мужчины ведь сами идут в омут, влекомые тем самым желанием, что некогда уничтожило самих русалок.

Не могла она этого понять. С ужасом Евдокия ждала ночи. Просто не могла представить, как можно загубить человеческую жизнь. Но чем больше думала, тем больше обозлялась: можно, можно, и ещё как! Дядька, муж, свёкор... И что же? Кого из них можно назвать чистым? Кто из них пожалел её, кто ею дорожил? Нет, никто. А ей зачем их жалеть?

Ночь, странная свобода. Туман теперь — лучший друг, а лягушки — помощницы. Она увидела его силуэт издали, узнала сразу. Гришка, баламут и пьяница, известный всей деревне. Она помнила, как он кичился списком девок на пьянке с её мужем. Помнила и то, как каждая вторая из них плакалась подругам и матушкам, как хоронили они свои жизни, а он радовался, говорил — они сами на него вешались.

Евдокия тихо подплыла к берегу, прислушалась. Полная луна освещала всё, приукрашивала эту заводь. Она видела, как он присел на берегу — так же, как когда-то сама девушка. Как же ей хотелось прямо сейчас утянуть его под воду... Гришка замер и, словно влекомый некой силой, склонился над гладью омута, их взгляды встретились. Но девушка не была уверена: видит он её или лишь мглу глубин. Он раскаивался, просил у воды прощения. Только сейчас русалка начала подмечать, как запали его глаза, как тёмные дуги исказили некогда красивое лицо. Его жена умерла — не выдержала слухов, — и только теперь он осознал весь масштаб катастрофы. Он молил, он раскаивался, и эти слова грели Евдокию, но не пронимали сердца. Подплыла Марфа, шепнула, спросила, почему не втянула под воду.

— Слишком легко. Сейчас ему мучением будет берег, а мы лишь дадим покой.

Марфа поняла. Она всегда понимала гораздо больше, чем остальные, за это и нравилась Евдокии. Переглянувшись, они отправились на глубину.

Но не всем суждено было уйти от берега, как Гришке — выговорившись, поплакавшись, вернуться в разнузданность деревенского уклада. Тех, кто заглядывал на берег в ночные часы и, влекомый странной притягательностью покрытого туманом озера, останавливал свой ход, могла постигнуть и иная участь. Нежные голоса, лёгкие шлепки хвостов по воде, а порой и силуэты на песке — морок, туман... Они сводили с ума путника, заставляли его самого пойти в пучину. И люди шли, а там, под водой, лишь пред смертью узрев красоту той низменности, что звали великим блаженством, навсегда пропадали.

Вереницы дней тянулись друг за другом. Вода, водоросли, рыбы, раки, кикиморы — всё это сплеталось в тот невероятный, сводящий с ума хоровод, который теперь Евдокия могла назвать жизнью.