I confess (джен)

Пролог

Альма спала. Пару минут Отто слушал ее дыхание, а потом потихоньку выскользнул из постели, натянул брюки и рубашку и сунул босые ноги в ботинки. Спустился по лестнице на первый этаж. Пачка сигарет, забытых отцом Бенуа, лежала на столе — Келлер поймал себя на том, что он думал об этой пачке, когда встал и начал одеваться. Ему очень хотелось курить — настолько, что рот у него наполнялся слюной при одной мысли о первой затяжке и о терпком, кисловатом дыме в горле. Стащить чужие сигареты — недостойный и просто мальчишеский поступок, но сейчас Келлеру было все равно. Если Бенуа вспомнит, где оставил свои сигареты, Келлер скажет, что он не видел эту пачку. Или нет — он купит ему новые и честно скажет, что пачка валялась на столе, а у него была бессонница, и ему было страшно нужно покурить.

Келлер прихватил в кухне спичечный коробок, которым по утрам зажигал газ в плите, и вышел на крыльцо. Ночь была теплой — так, как бывает только в августе, когда до осени все еще далеко, но на траве уже можно увидеть листья, пожелтевшие и высохшие от жары. Отто Келлер сидел на крыльце в одной рубашке, без оставшегося в спальне пиджака, но ему все равно было не холодно.

Келлер курил сигареты одну за другой, затягиваясь с такой жадностью, которая казалась странной ему самому. Он бросил курить в тридцать девятом, в Цюрихе, когда пачка стоила столько же, сколько полкило хлеба. Тогда это даже не казалось ему жертвой. Хлеб был важнее сигарет — без него нельзя было выжить. С тех пор он больше не курил — разве что изредка, когда кто-нибудь из людей, в домах которых он работал, угощал Келлера сигаретой. Он не мог позволить себе заново привыкнуть к табаку. Это было бы слишком дорого. Он был уверен, что давно отвык курить. Но курильщик — всегда курильщик. Легкие охотно, почти благодарно принимали дым. Келлер тушил окурок за окурком, чиркал спичкой, поджигал новую сигарету… Дым щипал язык и губы, но в горле у Отто не першило.

На сухую землю перед крыльцом приходского дома падал вытянутый прямоугольник света. В комнате у отца Логана горела лампа. Несмотря на поздний час, Логан опять не спал — сидел, должно быть, над одной из своих книг…

Отто курил, глядя на отблеск на земле с тяжелым, застарелым напряжением.

Как же я его ненавидел, — подумал он про себя.

С первой же встречи. С первого же дня. Альма вернулась от мадам Дюпон, в доме которой она выполняла черную работу, убивавшую ее приличнее и тише, но не менее жестоко, чем ее убил бы рабский труд и голод в концентрационных лагерях. Альма сказала ему — Отто, есть один священник… отец Логан из прихода Сант-Мари. Он увидел на лестнице, как я мою полы и задыхаюсь. Он заговорил со мной. Он предлагает нам работу в их приходе.

Впервые за несколько месяцев глаза его жены не выглядели тусклыми, бесцветными и словно отупевшими — глазами человека, который не видит ни малейшего просвета в будущем. Она смотрела на него — и ее лицо выглядело удивительно живым. В этот момент она напоминала человека, который очнулся после вечности страданий и поверил в то, что в его жизни еще может случиться что-то хорошее. Может быть, подумал Отто, он возненавидел Майкла Логана уже тогда — за то, что Логан сделал для его жены нечто такое, что отчаянно хотел бы сделать он сам. Келлер не пожалел бы всей своей крови, до последней капли, чтобы избавить жену от ее мучений и вернуть Альме надежду. Но он никогда не смог бы это сделать. А Майк Логан мог — и ему это абсолютно ничего не стоило.

Келлер пришел в церковь Сант-Мари на следующий день, и впервые увидел отца Логана. Господи, Альма не сказала ему о том, как выглядит этот священник. Не обратила внимания? Невозможно. Значит, обратила — и как раз поэтому ничего не сказала, щадя чувства мужа… Отец Логан был красив. Для священника, да и просто для мужчины — даже вызывающе красив. Так выглядят только актеры в этих черно-белых голливудских фильмах… У него было открытое лицо с прямым, словно у чертовых статуй в музеях, носом, с широкой, гладко выбритой челюстью, с темными завитками над высоким белым лбом и чуть заметной ямочкой на подбородке. Отто стиснул кепку и сказал на своем ломанном английском: «Думаю, вы должны знать. Мы с женой — лютеране». Он сказал это особым тоном, означавшим — если вы рассчитываете, что ваша помощь обратит нас к католичеству, нам лучше будет разойтись прямо сейчас. Отец Логан взглянул на Отто — глаза у патера были яркими, небесно-голубыми — и кивнул: «Да-да, я знаю. Миссис Келлер мне сказала».

Потом Логан улыбнулся — той улыбкой, которую Отто с того дня обречен был видеть каждый Божий день, и от которой его всякий раз мутило, и сказал с обезоруживающей открытостью: «Не беспокойтесь. Я не ставлю себе цель кого-то обратить…»

В такой форме — это, безусловно, было ложью. Любой приходской священник ставит себе цель кого-то обратить. Но по сути Логан тогда имел в виду — я предлагаю вам работу и жилье не для того, чтобы склонить вас с женой к католичеству. И это как раз было правдой. Келлер полагал, что католичество волнует отца Логана гораздо меньше, чем возможность упиваться красотой своих поступков.

Майкла Логана могли бы снимать для брошюр, которыми вербуют мальчишек в католические семинарии. Когда Логан в своей сутане, с книгами под мышкой, шагал мимо пустыря, на котором подростки гоняли мяч, и этот облезлый, потрепанный футбольный мяч вылетал за границы игральной площадки и катился к его ногам, Логан на секунду замедлял шаг, давал красивый и точный пас нападающему — и шел дальше, пока парни на площадке орали и смеялись от восторга за его спиной. Он читал так много и с таким вниманием, как будто все еще учился в семинарии и боялся завалить экзамены — Фома Аквинский, Августин, Жак Маритен и Габриэль Марсель…

Майкл Логан одинаково годился для рождественской открытки — и рекламы зубной пасты.

Он был невыносим.

Келлер считал его фальшивкой — блестящей, пустой, поистине достойной тех людей, которые готовы были обожать отца Логана и неудержимо восхищаться им. Всех этих молодых и стареющих дам, которые целовали ему руку после мессы (Боже, они хоть понимали, до чего двусмысленно и даже просто непристойно это выглядит?), их умытых, причесанных и украшенных бантами детей, которые ходили к мессе в своих самых чистых платьях и рубашках и таскались за кюре с щенячьим обожанием в глазах, или седеющих мужчин, которые годились своему кюре в отцы — и без малейших колебаний опускались перед ним на колени. Логан среди этого общего поклонения чувствовал себя, как рыба в воде.

Келлера от него тошнило.

Он докурил четвертую сигарету, вытащил еще одну, чиркнул спичкой с такой яростью, что та сломалась в его пальцах. Отто тихо выругался. Он должен был признать — сколько всего приходится признать в такую ночь! — что он сидит на крыльце совсем не потому, что ему по-прежнему хочется курить. По меньшей мере, две последних сигареты были всего лишь попыткой занять руки и оттянуть неизбежное. Может быть, свет в окне у Логана погаснет. Может быть, тот ляжет спать. И тогда он сможет сказать себе, что он поговорит с ним завтра — потому что неприлично поднимать с постели человека, который и так из-за тебя толком не спит последние несколько месяцев.

Но свет в окне по-прежнему горел. Келлер поднялся. Выбросил окурок в выросшую на краю двора траву. Если отец Бернар или кто-то из прихожан заметит у крыльца окурки, все подумают на Бенуа. Из трех священников в приходе курил только он. Но, Господи, не ползать же теперь на карачках в темноте, пытаясь отыскать и подобрать проклятые бычки…

Сейчас есть вещи поважнее. Отец Логан.

Майкл Логан.

Келлер скривился и рывком распахнул дверь. Медленно, как приговоренный, поднялся по лестнице на второй этаж. Секунду постоял у двери, прислушиваясь. Ничего. В комнате было тихо. Келлер слышал только свое собственное дыхание, которое сейчас казалось ему слишком громким и неровным.

Он поднял руку и постучал.

I

Сентябрь, год назад.

Альма дышала тяжело, со свистом. Отто лежал в предрассветной темноте и слушал. По ночам ему всегда бывало страшно, что однажды это натужное, хриплое дыхание просто прервется — а он будет крепко спать и не заметит этого. И утром обнаружит жену уже полностью безжизненной и остывшей, а себя — отчаянно и безнадежно одиноким. Навсегда.

Комната была небольшой, с мутным окошком, выходившим на церковный двор. Когда-то здесь хранили свечи, облачения и какой-то еще церковный хлам. Логан велел все вынести и помог Келлеру перенести из съемной комнаты принадлежавшую им с Альмой мебель — пара стульев, стол, комод, кровать и еще более тяжелый, чем железная кровать, толстый матрас. На тумбочке возле кровати стояла фотография родителей Альмы — единственная вещь, которую они провезли через четыре границы. Не считая этой старой фотографии, ни одна из вещей, которыми владела семья Келлеров, больше не связывала их с Германией. Что-то было куплено в Швейцарии, что-то в Бельгии, а что-то — в США.

Потом за стеной раздались шаги — ровные, быстрые, уверенные. Логан шел к утренней мессе. Значит, сейчас без четверти шесть утра. По Логану можно было бы проверять часы. Знакомо скрипнула рассохшаяся половица на шестой ступеньке лестницы, внизу хлопнула дверь — а несколько минут спустя Келлер услышал колокол. Он покосился на жену, но Альма не проснулась. Ее лицо в сером предрассветном свете выглядело нездорово бледным и отечным, губы были приоткрыты. Левая рука лежала поверх одеяла — с потрескавшейся, покрасневшей кожей и короткими ногтями. Когда-то, в Германии, у Альмы Келлер были очень красивые руки. Она носила на левом запястье тонкий золотой браслет и играла на пианино — Брамса, Шуберта, еще каких-то композиторов, чьи имена сейчас звучали для Келлера так, как будто бы он слышал их в другой вселенной. Пианино осталось в Мюнхене, в старой квартире, которую они покинули в марте тридцать седьмого, после нового ужесточения расовых законов. С собой они тогда смогли увезти только два чемодана — преимущественно с теплыми вещами и едой — и ту самую фотографию. Что стало со всеми остальными вещами в их квартире, включая их пианино и нотные партитуры Альмы, он не знал. Может быть, кто-нибудь из _них_ велел оттащить это пианино к себе в дом, чтобы на нем играла его расово безупречная жена. Может быть, помимо нотных партитур, та фрау не побрезговала платьями, духами и даже туфлями из гардероба Альмы. Отто слышал, что _их_ жены вообще не отличаются брезгливостью и с мародерской, каннибальской радостью бросаются на все, что сумели расхитить их мужья…

Келлер поднялся — осторожно, чтобы случайно не разбудить жену. Хотя, в сущности, он бы мог не волноваться. Дигиталис, который Альма принимала на ночь, вызывал тяжелый, вязкий сон, и она всегда просыпалась медленно, с трудом, как будто бы пытаясь вынырнуть из-под воды. Звонящий к мессе колокол или отчаянно скрипевшие пружины на старой кровати Альму не тревожили. Келлер быстро оделся — его брюки, свитер и рубашка были аккуратно сложены на стуле с вечера, носки сложены вместе, пятка к пятке и мысок к мыску. Когда-то в молодости, живя в собственной квартире, Отто Келлер был довольно безалаберен. К порядку он приучился позже, в швейцарском лагере для перемещенных лиц, где потеря носка или рубашки означала катастрофу, потому что эти вещи нечем было заменить.

Келлер спустился в кухню, разжег старую плиту, поставил на огонь кофейник, а потом достал из шкафа чашки и тарелки, масло, хлеб и бутыль молока. Молоко нужно было разогреть — отец Бернар доливал в свою чашку с кофе по полчашки молока, и не любил, когда оно холодное. Сквозь окна кухни было видно церковь. Отец Логан держал свое слово и ни разу не делал попыток пригласить его на мессу, но Отто все-таки иногда бывал на службе — исключительно из любопытства. Он родился лютеранином, но вера в Бога покинула Келлера уже очень давно — должно быть, в одном из тех бесконечных консульских коридоров, где люди часами ожидали своей очереди ради штампа, позволяющего прожить еще тридцать дней. Келлер не верил в Бога, так что в лютеранскую церковь, находившуюся за три квартала от Сант-Мари, он не ходил, предоставляя Альме посещать службы в одиночку. Идти в _свою_, истинную церковь было неприятно — как будто бы он кого-нибудь обманывал, изображая то, чего не чувствовал на самом деле. С мессой в Сант-Мари у Келлера таких проблем не возникало. На католическую службу в храме, где он чинил водосток, подрезал розовые кусты и смазывал дверные петли, он смотрел с холодным, саркастическим и отчужденным любопытством. Это было все равно, что много лет назад, когда они с Альмой ходили в оперу на незнакомом Отто итальянском языке. Такие же пышные декорации, чужой язык, торжественная музыка, нелепые и архаичные костюмы, вычурные позы. Если бы не запах ладана, мерцание свечей и украшавшее алтарь распятие, то можно было бы забыть, что эта пышно изукрашенная католическая церковь с обилием статуй, фресок и позолоты — в самом деле не какой-нибудь роскошный театр…

И, конечно, Майкл Логан, бывший примадонной этого оперного театра. Келлер мог побиться об заклад, что некоторые из барышень (а может, и не только барышень) сменили церковь специально для того, чтобы иметь возможность любоваться отцом Логаном каждое воскресенье.

Отец Бернар спустился ближе к семи. Как и всегда с утра, он выглядел рассеянным. Он сел за стол, не поднимая глаз на Отто, поздоровался — обычное короткое «Bonjour» — и сразу же зашелестел газетой. «Bonjour, mon père» — ответил Отто, ставя перед ним кофе. Два кусочка рафинада, полчашки горячего молока, полчашки кофе. Бернар отхлебнул из чашки и издал короткий, удовлетворенный вздох.

Логан явился полчаса спустя, когда отец Бернар приканчивал вторую чашку и рассеянно макал в свой кофе булку с маслом.

— Guten Morgen, Otto, — сказал он приветливо. Как всегда, Логан завладел кофейником, не дожидаясь, пока Отто подойдет к столу. Демократичный отец Логан не любил, когда ему кто-нибудь наливает кофе. Он говорил «Gutten Morgen, Otto», и сам наливал себе кофе и молоко (три четверти чашки кофе, четверть молока, без сахара), и несколько капель кофе непременно падало на скатерть, которую потом приходилось стирать Альме, но Майк Логан, надо полагать, был страшно доволен сам собой. Еще бы, он же в состоянии наполнить свою чашку и запомнить три немецких слова. С его точки зрения Келлеру, вероятно, полагалось испытывать удовольствие и благодарность от такого одолжения, как обращение на своем родном языке.

Отто всегда хотел сказать — заткнитесь, Pater. Мало того, что вы терзаете мой слух своим произношением, так вы еще каждое утро напоминаете мне о вещах, которые я хочу забыть. То, что я разговариваю по-немецки со своей женой, не значит, что я хочу слышать немецкую речь от кого-нибудь вроде _вас_.

Вместо этого Келлер говорил Логану:

— Guten Morgen, Pater.

Логану его помощь была явно не нужна — он уже держал тяжелый, серебряный столовый нож в руках, красивых, как и все остальное в Майке Логане, с широкими запястьями, и игрой вен под кожей, и длинными и крепкими пальцами, изящество которых не могли испортить даже коротко, по-солдатски обрезанные ногти. Логан намазывал булку маслом так, как будто позировал для картины «Кюре за завтраком». Отто развернулся и ушел на кухню. Эту часть, по счастью, можно было пропустить…

Он уже закрывал за собой дверь, когда Бернар сказал:

— Вийет выпустил новую заметку. Вот, послушайте…

Отто придержал створку двери прежде, чем она коснулась косяка. Вийет? Он в самом деле собирается читать за завтраком статью _Вийета_? Боже, а он-то готов был посчитать отца Бернара всего лишь эгоистичным, безобидным старым дураком… Келлер прекрасно знал Вийета и его статьи. Он мог предсказать содержание этой новой заметки раньше, чем Бернар прочтет хотя бы слово — потому что Вийет всегда говорил одно и то же. Иностранцы угрожают нашему укладу; правительство слишком мягко поступает с теми, кто ищет безбедной легкой жизни за наш счёт… Вийет тратил на один ужин больше, чем они с Альмой могли позволить себе потратить за неделю. Он был адвокатом и носил трость с золотым фигурным набалдашником, продав который, можно было бы, наверное, оплатить Альме дигиталис на целых полгода. Вийет говорил — Канада для канадцев.

Бернар в гостиной зашуршал газетой, открывая нужный разворот.

— Вот… — сказал он Логану. — «Политика открытых дверей в конце концов всегда приводит к вырождению национальной идентичности. Мы знаем, что тысячи иностранцев, прибывших в Канаду за последние несколько лет, не имеют ни навыков, ни настоящего желания стать частью канадского общества. Они сидят на шее у канадских налогоплательщиков, и в то же время не считают нужным выучить язык страны, которая их приютила. Мы должны задать себе вопрос : какую цену мы готовы заплатить за свое сострадание?».

Келлер до боли стиснул зубы, привалившись к косяку. Вот ведь ублюдок… Отто работал на Вийета раз в неделю — точно так же, как на большинство людей на этой стороне реки, достаточно богатых, чтобы иметь собственный отдельный дом и сад. Годы скитаний сделали из Келлера хорошего садовника, а главное — ему, в отличие от местных жителей, спокойно можно было недоплачивать. Странное дело — все эти канадцы, которые были достаточно богаты, чтобы иметь большой красивый дом и участок земли, почему-то очень старались сэкономить пару долларов на плате человеку, который будет подстригать их кусты.

Вийет, который в своих выступлениях и заметках в газетах утверждал, что иностранцы отнимают у местных жителей рабочие места, не нанял местного садовника — он нанял Отто Келлера, поскольку полагал, что беженец должен быть благодарен за любые деньги, даже за такие, от которых местный с возмущением откажется. Вийет выходил на крыльцо, стоял, заложив руки за спину, и наблюдал за тем, как он стрижет его живую изгородь. Не то рабовладелец в древнем Риме, не то плантатор на американском Юге, не то надзиратель из трудовых лагерей. Arbeit macht frei… В последний раз, вручая ему заработанные деньги, он сказал — «неплохо, мистер Келлер. Вы, немцы, умеете работать руками, этого у вас не отнять». Отто испытывал мучительное искушение плюнуть ему в лицо. Он подумал об Альме, которой были нужны новые туфли взамен прежних, с отвалившейся подметкой, улыбнулся и сказал — merci, Monsieur. Отто даже сейчас, несколько дней спустя, почувствовал, как лицо у него свело при одной мысли о своей угодливой улыбке.

Отто приоткрыл дверь немного шире. Он хотел увидеть, с каким лицом _преподобный Логан_ слушает статью, которую ему читал Бернар.

Логан сидел боком к кухне и Келлеру. Надкушенная булка, позабытая на скатерти, лежала рядом с рукавом его сутаны. Логан оперся подбородком на руку, как будто бы хотел закрыть себе ладонью рот. Он хмурил брови и молчал.

Молчал… Келлер яростно скривил губы. Ну конечно! Отто уже видел такие лица в прошлом. Мюнхен в тридцать пятом, вывеска на двери магазина, которым владел его отец — «Немцы! Защищайтесь! Не покупайте у евреев!». Отец смотрел на своих знакомых, на людей, знавших его в течение десятилетий, и отчаянно и безуспешно спрашивал их — они с ума сошли?.. Я больший немец, чем они. Я воевал за Германию. У меня Железный крест! И люди опускали подбородки на руку, точь-в-точь как Логан, и молчали, не желая ввязываться в неудобный и опасный разговор. Когда через полгода у отца забрали его магазин, никто из его старых сослуживцев — включая и тех, за чье спасение он получил Железный крест — не сказал ни слова. А еще через полгода дело дошло до того, что, когда отец упал посреди улицы, никто не подошел и не помог ему, поскольку помощь кому-нибудь вроде герра Келлера успела стать чем-то достаточно предосудительным, чтобы лучше позволить старому соседу умереть на тротуаре от инфаркта, чем остановиться и чем-то помочь.

Бернар сложил газету и взглянул на Логана.

— Ну, тон, конечно… Резковато. Но ведь проблема существует, правда?.. Здесь, у нас, не очень. Но в бедных кварталах обстановка накаляется.

Логан по-прежнему молчал. Тишина заполняла светлую, уютную гостиную, словно угарный газ — удушливая и невидимая.

Бернар, должно быть, тоже чувствовал неловкость из-за молчания Логана — хотя и по другой причине, чем стоявший за кухонной дверью Отто Келлер. Если для Отто молчание Логана было соучастием во зле, то для Бернара — молчаливым осуждением. Отто прекрасно понимал, что сейчас чувствует Бернар, но Майкла Логана это в его глазах нисколько не оправдывало. Если он считает, что молчать — достаточно, значит, он еще хуже, чем Бернар!

В прихожей раздался грохот — отец Бенуа, который часто ночевал в доме сестры и ее мужа, вкатил свой велосипед в прихожую, и тот, как обычно, с грохотом упал, жалобно тренькнув припаянным к рулю звонком. Отец Бернар, смущенный мертвой тишиной в гостиной, воспрял духом.

— А вот и Бенуа — как всегда, к завтраку! — с преувеличенным энтузиазмом сказал он. — Не понимаю, отец Бенуа, почему вы не оставляете ваш дурацкий велосипед на церковном дворе. Вы что, боитесь, что это ваше сокровище с вечно сдутыми шинами кто-нибудь украдет?.. Побойтесь Бога, ваш велосипед настолько старый, что его даже на детали не разберешь. А ездить на нем вообще способны только вы… Но в церковной прихожей ему уж точно не место!

Отец Бенуа смущенно заморгал. Как всегда, начал говорить, что он, конечно, понимает, что его велосипед в прихожей всем мешает, но он все равно боится оставлять его снаружи, и потом — священник ведь не должен вводить людей в искушение?.. Пусть лучше будет здесь, и кстати — вы не знаете, не мог бы мистер Келлер посмотреть, нельзя ли что-то сделать с погнувшейся спицей на переднем колесе?

Логан по-прежнему молчал, забыв про остывавший кофе и намазанную маслом булку, но отец Бернар был рад, что он может отвлечься от соседа по столу на разговоры с Бенуа, и продолжал поддразнивать того, что мистер Келлер, безусловно, может разобраться с его спицей, но не кажется ли Бенуа, что человеку в его положении следует научиться самому заботиться о собственном имуществе? С велосипедом — как с ботинками. Вы же не ждете, что кто-нибудь вроде Отто Келлера будет завязывать вам шнурки…

Отто почувствовал, что ему это надоело. Сперва Бернар читает за завтраком статьи Вийета и открыто одобряет их — а после этого использует имя самого Отто для своих дурацких шуточек. Не будь он просто отупевшим от благополучия старым сытым кюре, можно было бы посчитать, что это все — рассчитанное и продуманное оскорбление…

Келлер распахнул дверь и вышел в зал. Логан сделал почти испуганное, резкое движение, случайно смахнув на пол оказавшуюся рядом с его локтем белую тарелку с тонким золотистым ободком. Келлер слегка приподнял брови — и направился за щеткой и совком.

— Оставьте, Отто, я сам, — пробормотал смущенный Логан, отодвинув стул.

— Это моя работа, — возразил Келлер, опускаясь на корточки возле его стула, чтобы щеткой замести осколки от тарелки на совок. Логан, перед которым люди постоянно опускались на колени, нервно поднялся и сбежал из комнаты, забыв свой недопитый кофе и надкушенную булку с маслом.

Впервые за это утро Отто Келлер испытал нечто похожее на мрачное удовлетворение.

Месса прошла так же тихо и спокойно, как любая утренняя месса в будний день. Логан служил один, без министранта — Рене помогал ему только в субботней и воскресной мессе, в будние дни он был в школе. В полутемной церкви было только три или четыре человека — повернутый лицом к алтарю священник не мог видеть, сколько. Губы привычно произносили латинские слова. Логан любил латынь. На фронте, в хаосе и грязи, среди звуков взрывов, от которых он до сих пор вздрагивал во сне, латынь оставалась частью другого, _нормального_ мира — мира его детства, когда он помогал священнику в церкви, и закрытой семинарии, в которую он поступил в четырнадцать. Он должен был провести в ней двенадцать лет, но принял сан в двадцать три года, по выданной Ватиканом диспенсации — потому что в армии нужны были священники. На фронте он произносил латинские слова, и вспоминал про мир, в котором люди читали, молились Богу, изучали древнюю историю и спорили о теологии, а не пытались убивать друг друга и не истребляли целые народы в концентрационных лагерях…

Но был, наверное, еще один момент. Когда он обучался в семинарии, многие юноши, которые приступали к учебе с тем же рвением, что и Майк Логан, покидали семинарию, разочаровавшись в своем призвании и — иногда — одновременно с ним утратив саму веру в Бога. Приходилось ему слышать и о тех священниках, которые жалели о сделанном выборе уже после того, как начинали службу в каком-нибудь католическом приходе. Майкл Логан полагал, что в его поколении таких историй будет меньше, чем когда-либо. Воочию увидев то, что могло по справедливости считаться сатанинским злом, человек вспоминает, почему этот падший мир нуждается в спасении.

Закончив мессу, отец Логан снял облачение в сакристии, повесил альбу на крючок и вышел через боковую дверь. Он знал, что к его возвращению Келлер уже накроет стол, и что отец Бернар, который злоупотреблял услужливостью Отто, уже будет пить вторую чашку кофе. Строго говоря, Келлер должен был _начинать_ накрывать завтрак после семи тридцати, после того, как заканчивалась утренняя месса. Но Бернар, который, как и многие люди его лет, спал плохо, пользовался тем, что Келлер всегда поднимался очень рано и готов был налить ему чашку кофе уже в семь утра.

Логан замечал, что Отто Келлер всегда просыпается уставшим, с темными кругами вокруг глаз, как человек, которому не удавалось выспаться много месяцев подряд. Логан хорошо знал такие лица — он видел их на фронте сотнями. Измотанные люди, которых пошатывало от усталости, садились перед ним на ящик от снарядов и говорили ему — отец мой, мне нужно исповедоваться. У Келлера были в точности такие же глаза — взгляд человека, который несёт слишком тяжкую для него ношу.

Однажды Логан спросил его, все ли в порядке, и лицо у Келлера застыло. «Да, благодарю вас» — сказал он тем тоном, который Логану тоже был знаком, и который значил — не приближайся. Не трогай меня. Я не хочу ни твоего сочувствия, ни твоей помощи, ни твоего внимания. Держи дистанцию, а еще лучше — оставь меня в покое и проваливай! Логан жалел, что он так молод. Он подозревал, что чувство собственного достоинства, которое у Отто, в его положении, и так было изранено, восставало против того, чтобы просить о помощи человека, который был на пятнадцать лет моложе него самого. Конечно, разница в пятнадцать лет для взрослых людей значит гораздо меньше, чем пять лет — для школьников, но Логан подозревал, что Отто Келлер даже не считает его взрослым человеком. Келлер, вероятно, думал про себя, что Майкл Логан — просто раздражающий юнец, которого, ко всему прочему, еще и полагается при этом называть «отец мой». Логан ему отчасти даже сочувствовал. Для протестанта и к тому же, как подозревал Логан, практически атеиста, это все, действительно, должно быть крайне некомфортно…

Присутствие Отто тоже было некомфортным — Логан научился не лезть в душу к людям, которые очевидно не желали, чтобы он пытался им помочь, но не способен был перестать реагировать на поведение и взгляд, которые прямо-таки кричали о том, что человек находится в беде. Единственным разумным способом в подобной ситуации, который был ему известен, было развернуться и уйти, чтобы не мучить не себя, ни посылавшего такие противоречивые сигналы человека. Но от Отто Келлера ему деваться было некуда — Отто нуждался в том жилье и той работе, которую дал ему приход, а значит — Майкл Логан обречен был видеться с ним каждый день.

Кофейник и молочник, как всегда, уже стояли на столе, когда Логан вошел в гостиную, она же трапезная, она же зал для заседания приходского совета и Союза молодых католиков.

— Guten Morgen, Otto, — сказал он. Логан не был вполне уверен, доволен ли Келлер тем, что он приветствует его на его родном языке — но, по крайней мере, это был тот редкий случай, когда Келлер, для разнообразия, смотрел не в подбородок Майклу Логану, а прямо ему в глаза. Правда, с каким-то непонятным выражением.

— Guten Morgen, Pater…

Когда он начал намазывать хлеб маслом, а Отто ушел на кухню и закрыл за собой дверь, отец Бернар решил зачитать Логану последнюю статью Вийета в Le Soleil. Логан считал, что редакторы Le Soleil поступили бы гораздо лучше, если бы они не печатали статей Вийета, а Бернар и остальные люди в городе — если бы они не стали покупать газеты со статьями наподобие статей Вийета даже для того, чтобы их осуждать, не говоря уже о том, чтобы начинать разбирать или анализировать подобную «аргументацию», как нечто стоящее обсуждения. Логан уже несколько раз пытался донести эту позицию до своего коллеги и начальника, но обнаружил, что его слова отскакивают от Бернара, как теннисный мячик от стены. Тот искренне не понимал, почему Логан вообще пытается связать риторику Вийета с кем-то вроде Отто Келлера или же _нашей_ Альмы. Вийет же не говорит о тех, кто честно трудится и уважает местные законы! Он пишет о тех, кто злоупотребляет социальной помощью, кто превращает бедные кварталы в криминальные районы, в которые даже полиция не любит без особой надобности соваться по вечерам, о тех, кто не работает, не уважает местных жителей, не уважает местные традиции, культуру и религию. Ну и причем тут Отто, Майкл? Вийет не только не враг кому-то вроде Отто Келлера, Вийет _даёт ему работу_! «И сколько он ему платит?..» — уже закипая, спросил отец Логан. Бернар примирительно сказал — но мы ведь оба знаем, что Келлеру нужны эти деньги. Значит, Вийет делает ему добро. Разве не так?.. Майклу очень хотелось заорать — «не так!», и пожелать отцу Бернару сначала самому побыть на месте Отто Келлера и распробовать вкус такой «благотворительности», а потом уже хвалить Вийета за «добро», которое он сделал людям вроде Отто и его семьи. Но это было совершенно не по-христиански, и к тому же — совершенно бесполезно. Предыдущий диалог ясно показывал, что Бернар бы расстроился, опешил, возмутился или же обиделся — ну, словом, что угодно, только не увидел бы своей ясной как день неправоты. Логан уже не был так наивен, как в то время, когда он учился в семинарии, и, возвращаясь на каникулы домой, каждый раз думал, что на этот раз он точно убедит отца, что он _действительно_, на самом деле и по своей воле хочет стать священником, и что причина тут не в том, что его мать или монашки в младшей школе «промыли ему мозги». Эта борьба за понимание тянулась много лет — с тех пор, как Логану было четырнадцать, и до последних лет его учебы в семинарии, когда он окончательно признал — если какой-то человек твердо решил чего-нибудь не понимать, то он этого не поймет. Ни здравый смысл, ни попытка обратиться к его чувствам, ни утрата всякого терпения и гневный крик тут не помогут. Тут можно надеяться только на Бога, потому что Бог способен совершить чудо и напрямую коснуться чьей-нибудь души, а человек — что бы он там ни думал — на такое не способен.

Когда завтрак, наконец, закончился, и Отто остался один, он открыл кран и начал мыть посуду. Вода была горячей, пальцы покраснели, а кожа на них набухла. Келлер смотрел на свои руки — с въевшейся под ногти грязью от работы в саду, с царапинами и следами от старых порезов. Руки, которые подрезают розы, чинят сломанную ножку стула, выпрямляют спицу в колесе велосипеда отца Бенуа… А вот у Вийета руки холеные и белые — руки адвоката, человека, который никогда в жизни не работал этими руками и даже всю писанину уже много лет назад перевалил на свою секретаршу. Этим утром господин Вийет, наверное, сидел в своей гостиной с мебелью из полированного дуба, пил прекрасный кофе и с удовольствием перечитывал собственную тошнотворную статейку в Le Soleil. И смаковал каждое слово, чувствуя себя, как человек, который сказал правду, героическую, в некотором смысле, правду, которую не решался высказать никто другой. Но только это такой особый, удобный героизм, где за проявленную смелость ничем не придется заплатить. Какие-нибудь логаны будут молчать, уткнувшись подбородками в ладони. Бернар прочитает текст за завтраком. Бенуа растерянно поморгает близорукими глазами — и заговорит про свою сломанную спицу в колесе. А Вийет напишет еще одну статью, потом еще одну, и с каждой новой напечатанной статьей его формулировки будут делаться все жестче, все смелее, и однажды кто-то скажет — а ведь в самом деле! Этот Вийет совершенно прав! Хватит терпеть этих озлобленных, неблагодарных, все вокруг заполонивших чужаков… И потом будет то же самое, что в Мюнхене и Штутгарте.

Значит, беженцы — преступники, которые являются в эту страну, чтобы грабить канадцев, herr Вийет?..

Ну что же — ладно. Как обычно говорят — как вам будет угодно!

Келлер уже несколько месяцев думал о том, что ему нужно _всего лишь_ две тысячи долларов. Он много раз считал в уме — и приходил именно к этой сумме. Этого будет достаточно, чтобы избавиться от Логана и его унизительной благотворительности, переехать в другой город, продержаться первые несколько месяцев, чтобы у Альмы были все необходимые лекарства, крыша и еда. А потом он найдет работу — теперь, когда он худо бедно может говорить и по-английски, и по-французски, и неплохо изучил привычки местных жителей, это уже не будет так недостижимо тяжело, как в первый год. И ему не придется видеть, каким взглядом Альма смотрит на подтянутого, молодого и красивого священника — о нет, она не была влюблена в Логана, нисколько! Все было гораздо хуже — она перед ним благоговела…

И Келлеру никогда больше не придется слушать это «Gutten Morgen, Otto!» по утрам.

Месье Вийет был не женат. Он жил совсем один, на rue d’Auteuil. Его служанка уходила в семь. И у месье Вийета было очень, очень много денег… В сущности, две тысячи — это даже не кража. Это компенсация морального вреда.

Отто завернул кран и начал вытирать тарелки грубым полотенцем.