Три изгиба молнии (джен)

♪ "Walk in the park" ‐ Beach House⁽¹⁾

1 октября 2021 г.

В тот день Уэнсдей предпочла бы остаться единственным человеком на планете или, по крайней мере, забраться в такой дальний и пыльный угол, где её и с кристальным шаром не сыщут. Родной дом, стоящий в отдалении на высоком холме, уберегающий от невзгод и мирской суеты, из уединённой гавани превратился в ловушку. Ирония заключалась в том, что яблоком раздора в их очередной ссоре с матерью стал вопрос об отъезде Уэнсдей из фамильного гнезда в угоду семейным традициям.

С понедельника она не ходила в школу, потому что её — настойчиво и безапелляционно — попросили перевестись. Мортиша не просто не разбранила дочь, но и выглядела до того самодовольно, что Уэнсдей с большей охотой приняла бы ванну из кислоты, чем поймала на себе её напыщенный взгляд.

— Я говорила, что не стоит тебе продолжать обучение в школе норми.

— Оставьте меня учиться дома.

— Старания напрасны, дорогая, в этом вопросе мы с отцом непреклонны. Так что можешь собирать вещи — Невермор ждёт. Туда не так-то легко попасть в середине семестра, но мы обо всём похлопотали.

— Нет.

Мортиша владела собой превосходно, но Уэнсдей заметила тень разочарования на её лице.

— Ты совершаешь большую ошибку.

Хуже навязчивых предложений были только унизительные нравоучения.

— Моё дело.

Натянутая улыбка Мортиши испарилась.

— Раз так, найдём другую школу норми.

— У нас в подземелье три пыточные комнаты, лучше заприте меня там.

— Уэнсдей, — сказала она тихо, — твои способности могут пробудиться в любой момент. Ты наследница Аддамсов, одной из самых почитаемых семей ауткастов в стране. Ты внучка Хестер Фрамп и прекрасно знаешь, что моя матушка думает о твоём упрямстве. Тебе место среди своих.

Эта песня звучала без перебоев уже несколько месяцев: её категорический отказ поступать в Невермор, академию для людей со сверхспособностями, шокировал всю родню. Даже бабушка Хестер, которая души не чаяла в любимой внучке, фыркала и трепала нервы, когда Уэнсдей гостила летом в её поместье.

Выслушав мать и потупив взгляд, она впала в унылое молчание. Мортиша покачала головой и грациозно уплыла прочь.

Опасаясь, что неприятные разговоры возобновятся в любой момент, Уэнсдей выбралась на прогулку. В последнее время она всё чаще сбегала из дома и одиноко бродила по округе.

День выдался в меру пасмурный: облака, то густые и тяжёлые, то рваные и пористые, охотно пропускали косые лучи октябрьского солнца. Благо ветер на их холме гулял залихватский и не давал как следует согреться. Сосновый лес, окружающий поместье, окутывал тишиной, болото притягивало приятными ароматами, а заброшенная шахта в глубине их участка дарила временное забвение.

Решив направиться именно туда, чтобы осесть на холодный пол и насладиться тьмой и покоем, Уэнсдей бойко зашагала по густой зелёной траве, но на полпути настороженно замерла: у кромки леса промелькнула подозрительная тень, юркнув за старый сарай. Осторожно приблизившись к обветшалой постройке, Уэнсдей прокралась вдоль дощатой стены, не издавая ни шороха. Дойдя до угла, она прислушалась, повременила, затем резко выскочила из укрытия.

Никого.

— Помню, как-то раз ты запустила с этой крыши мне дубиной прямо в лоб, — раздался скрипучий голос у неё над головой. — Повезло тебе, что я милостив и мстить не буду.

— Дядя Фестер!

Уэнсдей даже позабыла о том, как сильно жаждала уединения минуту назад: вид дяди, потрёпанный и таинственный, обещал привнести в её жизнь приключения и смуту.

— Ты к нам надолго? — с надеждой поинтересовалась она.

— Уже уезжаю, — виновато признался Фестер, с глухим шлепком приземлившись рядом. — Ну-ну, не надо прожигать меня укоризненным взглядом. Кстати, ты очень походишь на мать в такие моменты. Даже пугает.

Уэнсдей поспешно опустила глаза.

— Значит, ты здесь по делу?

Они зашагали вдоль леса под резкие вскрики воронов.

— Как всегда — попадание в яблочко, моя юная протеже. Кстати, о них, — Фестер резко замер и уставился в пустоту. — Как же я мог забыть! Но никак не задержаться… Разве что…

— Пагзли формулирует мысли быстрее тебя.

Фестер расплылся в широкой и очень уж хитрой улыбочке.

— Вы с братцем наверняка облазили все места в доме, даже те, куда ваши юные носики совать не следует. Не натыкались ли вы на одно дивное приспособление: выглядит точь-в-точь как глазное яблоко? Выполнено искусно — в темноте можно с настоящим перепутать.

Уэнсдей нахмурилась: в закутках их особняка хранилась уйма всякой всячины.

— Не уверена. Можешь расспросить Пагзли — он вот-вот вернётся из школы. И обожает копошиться в нашем барахле.

— Могу поручить допрос тебе? Только веди его под прикрытием: этот болтунишка непременно растрезвонит вашему папаше о моём визите, и потом не оберёшься оправданий, почему я не задержался на ужин.

Уэнсдей усмехнулась и коротко кивнула, принимая поручение. Фестер однако не спешил откланяться, и они продолжили прогулку по тропинке, ведущей к фамильному кладбищу.

— Признаюсь, — тихо продолжил Фестер, — я немного удивился, застав тебя дома.

— Меня исключили.

— Я о том, что ты всё еще в Джерси. Не понимаю, зачем тратить время на заведения норми, когда тебя уже месяц ждёт тёпленькое местечко в Неверморе.

— Если думаешь, что я прогнусь под их натиском, то ты плохо меня знаешь. Раз родителям так нравилось учиться в академии, почему они уверены, что это место для меня?

Фестер посмотрел на неё чуть ли не с жалостью. Только больше разозлившись, Уэнсдей прибавила:

— Тебе бабушка с дедушкой позволили остаться дома — ты ни дня не проучился в старшей школе! Почему мне нельзя?!

Он лишь втянул голову в плечи, прячась за высоким воротом пальто. Уэнсдей уже решила, что взяла верх, но Фестер тоскливо произнёс:

— Знаешь, мама мне как-то призналась, что они с отцом совершили ошибку. Не из-за образования, нет, да и едва ли школа осталась на месте, запри они меня там. А что позволили мне одичать в столь юном возрасте.

Уэнсдей удивилась.

— Мне казалось, они понимали тебя. И дали быть собой.

— Или я им был не по зубам, — Фестер захихикал. — Не удивительно, что Гомес так и остался их любимчиком.

— Ты знаешь, что это неправда, — упрекнула его Уэнсдей.

— Знаю. Просто всё думаю, не слишком ли много тревог я свалил на их головы…

Они вошли на кладбище. Плиты и памятники обвивала вездесущая толокнянка, листья которой уже начали перекрашиваться в кроваво-красный цвет. Песчаный вереск мирно колыхался на ветру, храня покой и вечное забвение.

— Я как-то заявила бабушке, что она с вами всё делала правильно.

— А она что?

— Рассмеялась.

— Смеялась она заразительно.

Фестер ускорил шаг и вскоре замер у двух памятников из природного сланца. Выгравированные буквы притягивали взгляд, заставляя перечитывать себя по кругу, убеждая, что ушедшее невозвратимо: Ланиус Фаусто Гримуар Аддамс — 1932-2016, Дистопия Сомбра Соледад Аддамс — 1936-2016.

— Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я думал что они абсолютно всё делают неправильно. Сперва подобные мысли приводили меня в ужас: в детстве родители казались всесильными и непогрешимыми. Когда я стал старше, то рассудил, что не такие уж они и плохие. И только много лет спустя понял: они действительно всё делали правильно. Хоть они и совершали ошибки, им хватало ума и благородства оставаться достойными людьми.

Уэнсдей хотела по привычке погладить холодный могильный камень, но передумала.

— Я не считаю, что мои родители всё делают неправильно.

— И правильно. Они даже не самые паршивые родители!

Постояв некоторое время в тишине, Фестер хлопнул руками по бокам и нарочито бодро произнёс:

— Пора и честь знать!

Уэнсдей кивнула, но не успели они отойти от могил на несколько шагов, как она резко обернулась и нахмурилась.

— Показалось…

— Надеялась, наши слезливые сантименты их поднимут из-под земляной толщи?

— Октябрь. Знаешь же: духи в это время не дремлют.

Она твёрдым шагом направилась прочь. Фестер расплылся в улыбке, не отставая.

— И точно! Надо держать ухо востро. Может, именно мне повезёт услышать их зов и исполнить ритуал по укреплению связей с почившими предками в этом году?

— Развлекайся.

Уэнсдей уже выпала однажды подобная честь — событие почётное, но не слишком приятное.

— Про прибор не забудешь? Ещё бы. Что ж, ты знаешь, как со мной связаться. Бывай!

Он прикоснулся к шляпе в знак прощания, устремился к кромке леса и исчез из виду слишком быстро. Уэнсдей проводила его понурым взглядом и, рассудив, что затерянный артефакт вряд ли найдётся в шахте, поспешила домой.

На крыльце она едва успела отскочить в сторону, когда Пагзли чуть не приземлился на её голову: он, несомненно, шпионил за округой, забравшись на портик.

— Дядя Фестер приехал?! А чего ушёл? Он ещё летом обещал показать, как выбивать магистральные пробки — я хотел расспросить…

— Это был фантом — тебе показалось.

Пагзли тяжело вздохнул. Уэнсдей в душе с ним согласилась.

Она распахнула тяжёлую дверь.

— Кстати, я тут недавно искала один прибор: выглядит точь-в-точь как глазное яблоко. Не натыкался? Ты же большой любитель валяться по углам и таскать в свою нору всякую всячину.

Возможно, виной тому был сумрак холла или её воображение, но на миг Уэнсдей почудилось, что лицо Пагзли стало на оттенок бледнее. Однако ответил он вполне беззаботно:

— Не-а! Что за штуковина?

— Не бери в голову. Там и так ничего не помещается.

Она с подозрением проследила за братцем, который приветствовал Вещь боевым кличем и принялся рассказывать об унылых школьных буднях.

Поскольку делить лавры с братом Уэнсдей не желала — тем более, грязную работу всё равно делать ей — она приступила к поискам в одиночку.

Отыскать маленький предмет в огромном особняке — задача та ещё. Уэнсдей не стала бы хвалиться, что знала в доме каждый уголок, так как не сомневалась: в подземелье найдётся ход-другой, способный взбудоражить самое искушённое воображение.

Было решено начать поиски с лаборатории, на стеллажах которой хранилась уйма всякой всячины. Уэнсдей не покидала мысль, что она когда-то видела этот прибор, но вот где именно…

Перебрав с десяток ящиков и старый рецептурный комод, она наткнулась на подозрительную запечатанную коробку и уже потянулась за лезвием, чтобы её вскрыть, как дверь распахнулась. Уэнсдей подняла голову и, никого не увидев, машинально перевела взгляд на пол: Вещь, бодро перебирая пальцами, ловко обежал брусок канифоли, пару стрипперов и коробку с поломанным осциллографом.

"Что планируешь спаять? Третья рука не понадобится?" — он ткнул указательным пальцем в потёртую лупу.

— Не сегодня.

"Ларч уже накрыл на стол — Мортиша просила тебя отыскать".

Уэнсдей вонзила лезвие в коробку и ловким движением разрезала изоленту, но внутри обнаружились лишь старые термоусадочные трубки.

— Пожалуй, обед не повредит.

После трапезы поиски продолжились и затянулись до глубокой ночи. Уэнсдей старалась действовать скрытно: мало ли, что это за штуковина. Не помешало бы её изучить, прежде чем передавать в руки Фестера. И почему сразу его не расспросила? Задание сперва показалось пустяковым, но чем дольше она копалась в поисках искусственного глаза, тем больше вопросов занимало её ум.

К утру следующего дня помещения на верхних этажах, куда редко заглядывали домочадцы, закончились, поэтому Уэнсдей дождалась, пока Мортиша удалится в оранжерею, а Гомес отъедет по делам, чтобы спокойно осмотреть гостиную. И так увлеклась, что не заметила его возвращения.

— Моя неутомимая буря, что же ты ищешь?

— Ты о чём? — Уэнсдей поспешно запихнула длинный кнут в нижний ящик комода.

— Ты вчера обшарила все пыльные углы нашего уютного гнёздышка. Мама уже порывалась идти тебе на подмогу.

— Не сомневаюсь, — раздосадовано пробурчала она сквозь зубы.

— Мы с Вещью тоже готовы помочь.

Вещь вскарабкался на кофейный столик и показал большой палец.

— Да так, оставила где-то свои любимые костные кусачки. Не стоит беспокоиться, папа, у меня есть ещё.

Гомес расплылся в лукавой улыбке. Уэнсдей знала, что он ей не поверил, но и докучать не станет.

— Ты всё ещё настроена упрямиться? — мягко спросил он, присаживаясь на соседнее кресло.

Когда её уже оставят в покое? Предпочтительно в дальнем и пыльном углу их особняка, куда не заглядывает Мортиша.

— Ну, не хмурься, mi cariño. Ты же знаешь, мы с мамой желаем тебе самого лучшего…

— Пойду поищу кусачки в нашей пыточной комнате, — заявила Уэнсдей и вышла вон.

К середине следующего дня Уэнсдей, успев пошарить в самых очевидных местах, решилась заглянуть в помещение, которое намеренно обходила стороной.

Кабинет её дедушки, Ланиуса Аддамса, в детстве представлялся миром сказочных грёз и таинственных чудес. Дедушка занимался изучением и оценкой всевозможных артефактов, и к нему присылали уникальные предметы со всего света. Глаз вполне мог оказаться одним из них.

Гомес после смерти родителей повелел хранить их вещи здесь, и Уэнсдей не хотелось переворачивать комнату вверх дном, зная, что отца это не порадует.

Она прокралась внутрь и тихо затворила за собой дверь. Её окутал знакомый запах древесины и лака. Решив аккуратно посмотреть по верхам, Уэнсдей медленно прошлась вдоль полок, легко касаясь стеллажей, диковинных скульптур, ящиков с инструментами и стопок потрёпанных книг. Она поспешно отвела взгляд от шкатулки, хранившей бабушкины украшения, и остановилась у комода в дальнем углу.

Уэнсдей аккуратно потянула на себя ручку верхнего ящика: внутри лежала стопка документов. В памяти всплыл случай, когда она лет десять назад затащила Пагзли и Вещь в кабинет, чтобы просмотреть дедушкину переписку — для важного дела, разумеется. Ланиус их застукал на месте преступления и был страшно недоволен, а всё равно не ругался. Он вообще никогда на неё не ругался. Уэнсдей вспомнила его спокойный тихий голос и пристальный взгляд и затворила комод. Если Фестеру так нужен этот глаз — пусть сам здесь ищет.

Она уже надумала уходить, как вдруг заприметила торчащий из щели комода уголок плотной бумаги: под соседний ящик попала старая фотография. Достав и разгладив снимок, Уэнсдей почти улыбнулась, увидев на нём бабушку, юную и безмятежную, сидящую в высоких зарослях луговых трав. На белой рамке ещё виднелась пометка: июнь 1964 года. Значит фото сделано до её замужества.

Уэнсдей хотела вернуть фото на место, но не смогла. Спрятав снимок в карман, она привела комод в порядок и вышла из комнаты.

Поднявшись в свою спальню, Уэнсдей подошла к граммофону — подарку дедушки на последний день рождения, который они провели вместе. Многие из пластинок на полке под ним были также из его коллекции — от бабушкиных у Уэнсдей болела голова. Поставив ранние записи Жуана Жилберту, она распахнула высокий платяной шкаф и достала из самой глубины фотоальбом, обтянутый кожей.

Уэнсдей перелистнула знакомые страницы: на одном снимке они с дедушкой читают научный журнал — дело было на Хэллоуин, поэтому она ещё не сняла костюм миссис Бейтс. На другом она играет на виолончели, бабушка сидит в кресле с закрытыми глазами, а дедушка стоит позади с книгой и смотрит то ли на супругу, то ли на внучку. Следующий снимок Уэнсдей стащила из семейного альбома лет пять назад: бабушка, совсем молодая, и её закадычная подруга Тенебра — сестра дедушки — сидят на самом краю крыши особняка, свесив ноги. Дальше в альбоме прятался портрет бабушки: тёмные волосы раскиданы по плечам крупными беспорядочными завитками, большие тёмные глаза мерцают неутомимым блеском.

Гомес отмечал, сопровождая признание грустным вздохом, что чем старше становилась Уэнсдей, тем больше походила не только на свою мать, но и на его. Уэнсдей обернулась к зеркалу — глаза и правда похожи, да и ростом она пошла явно не в Мортишу.

На следующем снимке бабушка уже держит на руках четырёхлетнего Гомеса и внимательно следит за Фестером: тот, высунув язык, навис с паяльником над платой.

Уэнсдей почувствовала, будто по позвоночнику пробежал электрический разряд: на краю стола, попавшем на фото, лежал открытый чёрный футляр, в котором красовалось одинокое глазное яблоко.

1) От автора: в процессе написания истории у меня всегда формируется плейлист, который ассоциируется с героями, эпизодами или просто попадает в настроение. Решила, почему бы не поделиться песнями, которые особенно хорошо передают атмосферу той или иной главы :) Буду ли прикреплять к каждой — пока не знаю. На вопрос "почему эта песня?" ответ будет один: мой мозг так решил :D

Вернуться к тексту