Сокровище за океаном (гет)

В экипаже Эви попробовала расспросить миссис Гиллан о том, что же ждет их с братом завтра — конечно, не упоминая о том, что узнал, подслушивая, Уильям. Точнее, говорить намеками у нее не слишком хорошо получалось, и она спросила прямо:

— Миссис Гиллан, вы не знаете, зачем нас с Лукасом завтра повезут к нотариусу? Если, конечно, это не тайна и вы можете сказать.

Та задумалась и помрачнела — словно тучка набежала на небо в ясный день. А Эви невпопад подумала, что у нее самой глаза все-таки похожи на глаза миссис Гиллан и Уильяма. Благодетельница и не отрицала родства. Но кем ей приходились родители Лукаса и Эви — никогда определенно не говорила.

— У вас были еще родственники, — миссис Гиллан на что-то решилась. — Они не могли заботиться о вас, но оставили вам с братом наследство.

— А кем они нам приходились?

Миссис Гиллан замялась.

— Это довольно сложно объяснить. Я сама иногда сбиваюсь.

Она явно лгала, но Эви не привыкла настаивать. Однако таинственность, окружавшая их с братом, начинала тяготить и ее. "От нас так скрывают правду о нашем происхождении, будто в нем есть что-то подлинно постыдное. Хуже, чем связь вне брака: ведь в школе со мной училась побочная дочь мэра города, и она о своих родителях знала все. Неужели мы плод чего-то худшего? Страшного греха — вроде инцеста или насилия? Нет, невозможно: тогда мы с братом были бы больны. У Лукаса, конечно, слабое здоровье, но... Нет, этого не может быть!" По спине пробежал холодок, Эви мотнула головой, отгоняя подобные мысли.

Миссис Гиллан отвезла ее к портнихе, снять мерки для нового платья. Ткань они купили раньше: жемчужно-голубой сатин, подходивший к цвету глаз Эви и нежному румянцу ее белого лица. Эви нравились краски своего лица, пышные и длинные черные волосы, но красавицей она себя не считала: черты лица у нее были мелким, фигура — долговязой и угловатой. Миссис Гиллан учила ее одеваться как можно скромнее, не быть кокетливой и не уделять внешности слишком большого внимания, и это-то получалось, а вот не быть неряхой удавалось с трудом. Эви опасалась, что и на новое платье скоро посадит пятно, да и волосы — она понимала — рано или поздно придется остричь, чтобы не слишком много времени тратить на прическу.

Вернувшись домой, Эви, конечно, сразу передала брату разговор с миссис Гиллан. Тот оживился:

— Наследство? А большое?

— Она не говорила, — Эви пожала плечами.

— Ладно, — махнул рукой Лукас. — Накопим. Все не лишнее.

Вечером Уильям увез его "кутить", а Эви поднялась к себе в комнату: ей захотелось побыть одной. Сперва она думала почитать книжку, но после решила разобрать свои рисунки — карандашные наброски и акварели.

Вот набросок — букет лилий. Линии еще во многом неровные. Рисовать Эви начала очень рано, сначала — по наитию. Потом им с Лукасом и Уильямом наняли гувернантку — мисс Торн. Человеком она была сложным, но за способностями учеников следила. Увидев рисунки Эви, она стала заниматься с девочкой, а после показала некоторые наброски нанятому для Уильяма домашнему учителю. Тот согласился было давать Эви дополнительные уроки, но захотел доплаты. Мистер Гиллан отказал в лишних тратах.

Вскоре Эви и Лукас отправились в школы: он — в Розфильд, потому что врачи рекомендовали ему морской воздух, она — в Майлтон. Вот акварель, изображающая класс: девочки в коричневых платьях, высокое окно с эркером. Мисс Хэриет Хокли, директриса, преподававшая литературу и рисование — маленький силуэт у доски; она узнаваема по расчесанным на пробор каштановым волосам и белой пелеринке на плечах.

Вспоминая мисс Хокли, Эви всегда улыбалась. Да, та стала директрисой, видимо, незадолго до поступления Эви; некоторые учителя были старше и не думали скрывать своего неуважения к ней, некоторые девочки ей дерзили, и она, кажется, была вечно озабочена тем, где бы взять еще денег. Но при всем том у нее была порхающая походка, бойкий голос, звонкий смех, веселые глаза. Она была оптимисткой, умела постоять за себя и подопечных — и присматривалась к ним. Всему, чему она могла научить, она научила Эви, но однажды сказала честно:

— Простите, я сама училась только в пансионе. Вы можете стать настоящей художницей, но пока вам чего-то не хватает. Вам бы стоило поговорить с кем-то, кто к живописи ближе.

Эви согласилась, но пока таких знакомых у нее не было. Лучшей подругой в пансионе у нее была Элизабет Холдер, из приходящих учениц, дочь врача при городском госпитале.

Вот портрет Элизабет: изящный овал лица, строгие серые глаза, прямые темно-рыжие волосы. Лицо серьезное, но вместе с тем удивительно безмятежное.

Сейчас она в Майлтоне, помогает своему отцу. Элизабет, как и хотела, стала медсестрой. Эви уважала ее выбор, хотя и не представляла, как можно привыкнуть к тому, что каждый день видишь болезни, увечья и смерть. Элизабет всегда говорила, что она привыкла к больным с детства. Доктор Холдер много говорил с матерью и с ней самой о своей работе, а миссис Холдер, кроме того, много занималась благотворительностью. С нескольким подругами она организовала кружок, члены которого навещали дома бедняков, особенно заболевших или пострадавших, и приносили еду и одежду, присматривали за детьми, искали занятие для тех, кто терял работу. Дочь миссис Холдер рано стала брать с собой. Но однажды Элизабет заболела, и ее мать предложила Эви пойти вместо подруги. Эви как раз пришла к ним погостить в выходные и могла не опасаться, что в пансионе ее хватятся.

И вот перед ней рисунок, при взгляде на который каждый раз замирает сердце. Темная камера, сквозь решетку пробивается яркий луч света. Эви постаралась отразить все: и худое лицо, и костлявые плечи, и необычайно светлый взгляд. Только руки... Искусства зарисовать их, конечно, не хватило, да и не хотела бы Эви рисовать такое. Довольно того, что они ясно вставали перед глазами.

Левая выглядела еще сносно. На правой пальцы были кривые, ладонь вся бугристая. Пошевелить правой рукой он мог с большим трудом. И на запястьях было по тонкому шраму.

Миссис Гиллан не раз справедливо упрекала Эви за холодность, странную для девушки, но о его руках даже Эви не могла бы вспомнить без боли.

Они познакомились с Нортоном именно в тот раз, когда Эви впервые пришла с миссис Холдер помогать бедным. Они пришли к какой-то женщине, которая слегла и не могла заботиться о четверых маленьких детях. Миссис Холдер сказала, что это вдова, тем не менее, к их появлению с детьми занимался какой-то парень. "Наверное, это брат хозяйки", — подумала тогда Эви, ведь ему было вряд ли больше двадцати пяти, а хозяйке — за тридцать. Но та, подняв голову, прохрипела:

— Это квартирант мой. С месяц назад пустила.

Эви никогда прежде не бывала в настолько бедных домах. Но все же она не могла не отметить, что хозяйка, видимо, была очень чистоплотной и даже пыталась привнести некоторый уют: занавески были перехвачены яркими ленточками, на полу лежал очень милый желтый половичок. И только ее квартирант, Нортон Стэнли, несмотря на оживленной лицо и часто появлявшуюся улыбку, вносил ноту беспросветного горя. Эви сначала обратила внимание на его слишком блестящие глаза и алые пятна на впалых щеках, на страшную худобу — и лишь потом заметила, что у него было с руками.

— Я займусь вами, — заявила миссис Холдер хозяйке. — А Эванджелина попробует приготовить ужин. Думаю, мистер...

— Нортон Стэнли.

— Мистер Стэнли сможет ей помочь.

Юноша кивнул, поднимаясь, и тут Эви обратила внимание, что же делали дети под его руководством. На круглом столе, посреди истасканной скатерки, лежал лист бумаги, весь изрисованный, и карандаш. Рисунки отличалась один от другого, явно нарисованные разными руками. Видимо, дети изображали облака, зайцев и лица соседей, передавая лист и карандаш один другому, по очереди.

У Эви стукнуло сердце. Она знала, что первой заговаривать с мужчинами девушке неприлично, и дождалась, когда они с Нортоном скроются на кухне. И лишь там спросила:

— Вы учили детей рисовать, сэр?

— Насколько это возможно, — улыбнулся парень, левой рукой помогая ей развести огонь. Эви благодаря бывшей экономке, мисс Форд, и кухарке кое-как умела варить кашу и нарезать овощи, так что взялась за дело. Но ее очень волновало, что нашелся человек, возможно, понимающий в рисовании, она не смогла остановить себя и снова спросила:

— Вы художник, мистер Стэнли?

— Сейчас уже нет. Когда-то был. Попал под экипаж, повредил руки.

Эви стала сыпать крупу и помешивать воду. Миссис Гиллан, конечно, назвала бы ее намерения бестактными. Возможно, Нортону Стэнли больно даже вспоминать про живопись. "Но тогда разве он учил бы рисовать детей хозяйки?"

— Простите, я тоже занимаюсь рисованием... В другой раз вы не могли бы посмотреть мои рисунки?

Он удивленно на нее уставился — и тут же левой рукой забрал ложку, предложил отдохнуть.

— Мисс...

— Эванджелина Кор.

— Мисс Кор, я ведь самоучка. Академии не заканчивал. И уже очень давно не рисовал сам.

Эви мысленно согласилась с ним и тут же пояснила:

— Но мне нужно знать ваше мнение. Чем больше мнений — тем лучше.

— Важно и то, чьи это мнения. Хорошо, я посмотрю ваши рисунки, если вы доверяете мне.

Эви тихо и радостно вздохнула: наконец она смогла бы узнать мнение настоящего художника.

Назавтра, снова придя в этот дом с миссис Холдер, она захватила и свои рисунки. Покуда Нортон их рассматривал, в голове как будто громко стучали часы. И все же она невольно отметила, как просветлело и смягчилось его лицо, даже перестав быть болезненным.

— Вас многому уже научили. Но анатомия никуда не годится. Человеческое тело лучше не пишите, вы его не знаете.

Эви нервно сжала пальцы.

— А без этого я смогу стать настоящим художником?

Он помедлил и ответил про другое:

— Не стесняйте писать так, как вам хочется. Вам важно выразить настроение, так ведь? Делайте это. Не бойтесь.

Он горько рассмеялся и махнул рукой.

— Это только общие слова. Простите, ничего умнее...

— Я вам благодарна, — искренне уверила его Эви.

С анатомией она в конце концов сама кое-что придумала: упросила доктора Холдера, отца Элизабет, провести ее в мертвецкую. И лучше бы она этого не делала: хотя доктор Холдер показал ей труп без видимых повреждений, Эви сразу стало дурно. Эти мышцы, неестественно неподвижные, эта сероватая кожа, нагота в полном бесстыдстве, невозможном у живых... Эви тошнило, ей хотелось застонать, закричать в ужасе. И все-таки она, понюхав нашатырь, закусила губу, открыла блокнот и стала зарисовывать линию за линией.

Долго потом блокнот с этим рисунком жег ей руки. Открыть его она смогла, лишь снова навестив Нортона. Показала рисунок тела — и нервно расплакалась, давясь слезами. Плакала Эви очень редко, однако тут не сумела удержаться.

— Я боюсь, — прошептала она, — я не смогу больше рисовать... Не смогу. У меня перед глазами... Нет, нет!

Нортон взял ее за руку — своей правой, изуродованной рукой. Эви ощутила все ее страшные неровности, твердые бугры, но рука была теплой, и прикосновение подействовало успокаивающе.

— Вы можете все бросить. Вам необязательно этим заниматься. Вы свободны в том, что выберете. Но я все-таки думаю, что если уж человека что-то увлекает настолько, что он готов работать, хотя вот-вот потеряет сознание... Если он откажется от этого, потом всю жизнь будет мучиться сам и других тоже мучить. Это ведь не отпускает, да? Почти с ума сводит?

— Да, — согласилась Эви. Действительно, когда рисунок складывался в воображении, она старалась забиться в угол и никому не показываться или уйти бродить в одиночестве; ее раздражало, если в этот момент ее отвлекали, и она с трудом сдерживалась, чтобы не огрызнуться.

— Значит, вернется. Противно вам вспоминать последний рисунок или нет, желание рисовать вернется. Оно не отпустит, даже если вы больше не сможете держать кисть или карандаш. Просто позвольте себе успокоиться.

— Спасибо, — Эви не знала, чем еще выразить, насколько ей стало легче и как она была благодарна ему за это.

...Той осенью ей было пятнадцать, и год продолжалась их дружба — пока Эви не уехала на каникулы. Нортон не смог бы ей писать, и Эви ждала встречи в сентябре. Но вернувшись в Майлтон и прибежав после занятий на квартиру Нортона, она узнала от хозяйки, что еще в июле он уехал.

— Куда?

— Не сказал, — хозяйка пожала плечами. — Да тебе и не нужно знать. Его же чахотка доканывала. Ну, знаешь, псы тоже уходят, когда подыхают.

— Он не пес, — пробормотала Эви, борясь со слезами.

— Ясное дело, это уж я так сравнила. Славный парень-то, помогал мне много, как только мог. Но тебе какая он пара? Ты барышня благородная, скоро на балах будешь плясать, за лорда какого выйдешь... Что же, что ты бедная — всякое бывает! А он за кражу сидел, перебивался потом поденщиной.

Эви только мотала головой. Какие лорды, какая поденщина, при чем тут все это, если Нортон пропал?

— И ничего... не осталось?

— А погоди-ка, оставил для тебя пакет.

В пакете был рисунок, выполненный нетвердой, неловкой рукой, но Эви на нем все же была узнаваема.

Этот рисунок лежал у Эви отдельно, рядом с письмами от Лукаса, Уильяма и миссис Гиллан. Эви пыталась искать Нортона, но никто не знал, где он мог найти приют или последнее успокоение. И до сих пор, глядя на звездное небо, она гадала, видит ли его Нортон или уже давно смотрит на землю сверху, летая выше звезд. Он стал ее прошлым, светлым и грустным, и она не могла чувствовать себя несчастной, если он был.