Пустота прекрасна (гет)

Примечание:

Продолжение, обещанное ещё в январе 2025. По-прежнему эксперимент, по-прежнему сомнительное согласие.

---

Обстановка вокруг умещается в два слова: сенсорная депривация. Или в одно — пустота. Звуков и запахов нет, картинки — тоже, хотя время от времени перед глазами возникают красные круги. Они похожи на цветы — в основном удушающим запахом, но появляются не то чтобы часто.

Часто — характеристика относительная. Её не получается измерить в секундах, минутах или хотя бы субъективно равных промежутках времени. Часто — характеристика, которой следовало бы обладать удушающим красным кругам, чтобы соответствовать ожиданиям.

Пустота пугает. Долгое время в ней нет ничего, кроме кругов и прибившегося словосочетания «сенсорная депривация», которое горит где-то вверху тревожной информационной табличкой. Почти «аварийный выход», но выхода нет.

В какой-то момент — неопределённый, но на семьдесят третьем явлении кругов от начала подсчёта — пустота отступает.

Её отступление не проясняет обстановку, но Мон-Со хотя бы относительно осознаёт реальность.

Прикосновение к голове, как будто с неё что-то убирают. Становится легче дышать. Ровная, едва мягкая поверхность под телом; рука соскальзывает вниз, за край поверхности. Носилки, каталка или операционный стол. Движение в направлении головы, причём ровное. Всё-таки каталка.

Госпиталь? Нет, не госпиталь, на Беллиоре есть только лазарет. Причина? Воспоминания отзываются тянущей пустотой, нога — тупой болью.

Закрытый перелом недельной давности. Операция «Страх», провал… Ничто из этого не является рациональным поводом ехать в лазарет на каталке.

В голове наконец проясняется достаточно, чтобы туда смогла проникнуть логичная идея открыть глаза.

Мон-Со видит потолок, иссиня-серый и малоинформативный. Скруглённые углы стен подсказывают, что потолок принадлежит одному из коридоров «Диавоны», но каталка движется слишком быстро, чтобы можно было различить информационные знаки на стенах и определить местоположение.

В поле зрения появляется лицо, и потолок отплывает, размывается. Лицо принадлежит арзаку, и Мон-Со предсказуемо не может определить, кто это. Предельный уровень точности — не он. Прямые чёрные волосы свешиваются по обеим сторонам острого лица, на голову хитро намотан ярко-сиреневый платок с белыми цветочками, похожими на звёзды.

Острые лепестки цветов колют фантомной болью. Мон-Со скорее чувствует, чем осознаёт, как у неё перекашивается лицо. Неопределённый арзак отшатывается и припечатывает:

— Злая она.

— Спорное утверждение, — отвечает с другой стороны голос медсестры Гелли. Она тоже возникает в поле зрения, смотрит орехово-карими глазами со множеством полутонов и подоттенков.

Они оба смотрят Мон-Со в глаза, словно гипноза не существует. Неопределённого арзака напугало выражение лица, а не глаза.

— Почти приехали, — отмечает Гелли со мнимой врачебной доброжелательностью. Таким тоном Лон-Гор говорит с теми, кому хотел бы вскрыть горло скальпелем.

За головой с тихим шипением разъезжаются раздвижные двери. Новое помещение Мон-Со опознаёт — это медотсек.

— И что дальше? — спрашивает Неопределённый арзак. Судя по голосу, это женщина.

— Можешь сообщить, что всё штатно.

— Тебе точно не нужна помощь?

— Точно. — Гелли небрежно бросает сумку на рабочее кресло Лон-Гора, словно ставит точку в разговоре.

Неопределённая арзачка — на расстоянии Мон-Со может разглядеть её фигуру, вообще-то неплохую для арзачки — уходит из лазарета, а Гелли принимается выкладывать что-то из сумки, стоя к Мон-Со спиной. Если получится встать…

Сесть — получается, даже вполне бесшумно. Гелли не оборачивается. Мон-Со пытается справиться с подступившей тошнотой и сквозь вернувшиеся красные круги рассматривает медотсек. Всё, как она помнит. Идеальный, отточенный годами порядок. Белый пол, белые стены, белый стол, белое кресло. Стерильную пустоту нарушают только две едва заметных полосы на полу.

— Снаружи дождь, — поясняет Гелли. — Нужно будет мыть полы.

Она трагически вздыхает, как… как менвитка. Нет, Мон-Со знает, что в должностные обязанности медсестры не входит мытьё полов, но арзакам всё-таки не положено испытывать отвращение к этому занятию, как и какие-либо другие чувства.

— Что здесь происходит? — спрашивает Мон-Со максимально спокойным тоном. Она слишком мало знает об обстановке вокруг, чтобы обозначать какие-либо эмоции.

Гелли подходит ближе, скрестив руки на груди, и снова смотрит ей в глаза.

— Наблюдаю незапланированную амнезию.

Это не диагноз, слова больше похожи на «Ну ты и дура».

Гелли возвращается к столу, берёт медицинский сканер и обводит им Мон-Со, равнодушно глядя на медицинские показатели.

— Удовлетворительно, — произносит она так, словно в функции сканера входит и диагностика амнезии. — Рекомендую перебраться на койку. И переодеться.

Гелли достаёт из сумки свёрнутую одежду и спортивные туфли, ставит их на колени Мон-Со и направляется к двери.

— На вопросы пусть отвечает Ильсор.

В этом Мон-Со, пожалуй, даже готова с ней согласиться.

* * *

Когда в лазарете властвовал Лон-Гор, в динамиках постоянно шипела музыка. Неопределённая, ни о чём, будто один и тот же затянутый звук повторялся через промежутки разной длительности. Сейчас здесь тихо, почти совершенно тихо. Разум сам создаёт белый шум. Или красный? Мон-Со подозревает, что слышит собственную кровь.

Предписания врача трудновыполнимы. Стянуть форменный комбинезон и надеть вместо него спортивный костюм — уже испытание, потому что выверенная годами чёткость движений подводит. Мон-Со вспоминает маки. Удержать пистолет у неё под их действием не получилось, так что застёгнутая со второй попытки молния — уже победа. Убожество.

Перебраться на койку значит встать с заведомо неустойчивой каталки, пройти в соседнее помещение и лечь. Мон-Со решает не рисковать. Нога всё ещё сломана. Руки всё ещё трясутся.

Она добирается до кресла и почти падает, сметая небрежно брошенные вещи. Кажется, это чехлы с медицинскими инструментами и портативный компьютер из лазарета. Теперь они все неаккуратно разбросаны по полу.

Иррационально хочется, чтобы Гелли, вернувшись, застала этот бардак, но он вызывает раздражение и у Мон-Со. Развернув кресло спинкой к двери, она поднимает упавшие предметы один за другим. Их много, и с каждым движения становятся всё увереннее.

Шипение открывающихся дверей раздаётся слишком неожиданно. Мон-Со резко отталкивается от пола здоровой ногой, чтобы развернуть кресло и увидеть противника до того, как он нападёт.

На пороге медотсека стоит Ильсор. Вместо положенного зелёного комбинезона на нём тёмно-синий, нарочито тёмный — чтобы ни за что не перепутать с формой лётчиков. Мон-Со против воли отмечает, что тёмно-синий идёт Ильсору больше, чем те цвета, в которых она видела его раньше. Серый с жёлтым, зелёный. В сочетании с тёмно-синим он как будто светится изнутри.

Позади темнеет коридор, кажущийся не то что отдельным пространством, но отдельной вселенной. И чёрная дыра из этой вселенной вторгается в стерильно-белый медотсек. Становится холодно.

— Ваш переворот, вероятно, приведён в исполнение.

Так не говорят о переворотах, но что-то мешает Мон-Со сказать «удался» или «прошёл по плану».

Ильсор делает пару шагов вперёд, и двери за его спиной сталкиваются, отрезая соседнюю вселенную. Он молчит, на лице — привычное выражение. Живое. Нейтральное. Пустое — не поймёшь, о чём думает. Раньше Мон-Со это было неинтересно, сейчас — критически важно.

— На девяносто восемь целых и сорок три сотых процента, — сообщает Ильсор.

— Что пошло не так в оставшихся одной целой и пятидесяти семи сотых?

План был продуман до сотых, а то и до тысячных, если Ильсор округлил. Мон-Со помнит запаянные в пластик цветы, похожие на звёзды. Помнит отведённый под гипнозом взгляд. Помнит вылет на проверку радаров. Что из этого — части плана? Мон-Со хочется смеяться. Ей это не свойственно.

— Некий технический недочёт, который в перспективе может свести усилия к нулю.

Технический? Сдержать смех удалось, едкую ухмылку — не получается.

— Гениальный инженер-конструктор и лидер восстания допустил ошибку?

Ильсор приближается ещё на пару шагов. Теперь он явно смотрит на Мон-Со сверху вниз, но Мон-Со не видит в его взгляде логичного чувства превосходства.

— Все мы люди. — Он улыбается.

— Спорное утверждение. — Вряд ли у Мон-Со есть право спорить. — Какое место я занимаю в твоём плане?

— Второго пилота, госпожа полковник. К сожалению, подходящей квалификацией обладаем только я и полковник Кау-Рук, но мне недостаёт практического опыта, а полковник не может выполнять обязанности первого и второго пилота одновременно.

Орлиный дезертир тоже здесь. Не усыплён. Почему?

— Полковнику тоже… достался другой токсин?

По лицу Ильсора пробегает тень, будто ему неприятно сочетание Кау-Рука с другим токсином. Мон-Со почему-то тоже. В этом нет никакого смысла, но по границе сознания курсирует мысль, что этот токсин должен принадлежать только ей.

— Нет, госпожа полковник. Мы договорились более цивилизованным образом. Кау-Рук сотрудничает с нами добровольно.

Просто Кау-Рук. Не господин и даже не полковник.

— Я могу с ним поговорить?

Мон-Со неприятна мысль, что ей приходится спрашивать дозволения на что-то у арзака, но у неё нет пистолета, а применять гипноз в неизвестной обстановке она пока не рискует.

— Взлёт через восемь часов. Думаю, вы сможете поговорить во время подготовки к старту.

— Взлёт? — переспрашивает Мон-Со. — Вы несёте восстание на Рамерию?

— Разумеется.

Ильсор смотрит ей в глаза своим раздражающе живым взглядом… в котором проступают слёзы удивления, когда он получает по лицу.

Мон-Со приходится привстать, опираясь о сломанную ногу, но она достаёт. Это удар бессилия, но красный след на безупречной белой коже приносит хотя бы подобие удовлетворения. На пальцах стынут холодные капли, и Мон-Со сжимает руку в кулак, представляя на их месте самого Ильсора.

Он касается пальцами щеки и снова улыбается, как тогда, когда они говорили о комплиментах. Мон-Со тогда почти сказала ему, что он красивый.

— Что ж, это было вполне заслуженно. Рекомендую не повторять.

— Придумаю что-нибудь другое, — обещает Мон-Со.

— Тогда нас ждут интересные семнадцать лет…

Второй пилот нужен только при взлёте и посадке. Её не собираются отправлять в анабиоз?

* * *

Поговорить перед взлётом не удаётся — Кау-Рук решает последние часы проторчать снаружи, прощаясь то ли с Беллиорой, то ли с атмосферным давлением.

— Рад тебя видеть! — сообщает он, наконец объявившись в центре управления и плюхнувшись в кресло первого пилота.

Мон-Со встаёт со своего места и приближается, тяжело опершись рукой о спинку кресла Кау-Рука. Он запрокидывает голову, смотрит ей в лицо и корчит скорбную рожу.

— Не надо так на меня смотреть, на Ильсора смотри.

— Зачем?

— Он командует взлётом. — Кау-Рук фыркает, словно это очевидно.

Взлёт проходит штатно. Помех нет, звездолёт исправен, рычаги отлажены. Пока «Диавона» не покинет галактику Беллиоры, автопилот включать нельзя, и Кау-Рук остаётся за пультом управления.

Мон-Со выходит в коридор вслед за Ильсором и видит перед собой арзаков. Их… много. Чуть больше трёхсот, более точное количество можно узнать в инвентарном списке. Большая часть уже в анабиозе, согласно регламенту на данном этапе полёта их должно быть двадцать два: инженер, связист, техники и два врача. Мон-Со уверена, что их больше.

Почти все носят положенные зелёные комбинезоны, но каждый счёл своим долгом завести шарф, повязку на голову или хотя бы плетёный браслет. Всё — яркое. Многоцветное. Сами арзаки никогда не сидят на месте, даже если ничем не заняты. Никогда не молчат, даже если говорить не о чем.

Они сливаются в единое море хаоса и шумят примерно так же, как оно, если слишком надолго уйти под воду. Бескрайнее море очень хорошо умеет казаться спокойным и начинать шторм внезапно. Мон-Со ненавидит море.

В личной офицерской каюте, которую почти издевательски — будто это само собой разумеющееся решение — оставляют в её распоряжении, гораздо тише. До снятия гипса Мон-Со выходит оттуда только по необходимости. В коридорах обычно почти пусто — видимо, её избегают в ответ.

Без гипса удобнее. Гелли равнодушно обещает восстановление без последствий.

Ильсора Мон-Со видит исключительно в конце собственной вахты — он приходит её сменять. Когда управление наконец переводится на автопилот, они встречаются на кухне.

Арзаков стало меньше — море отступило. На кухне тихо, только гудит вентиляция и шипит чайник.

— Прихватили с Беллиоры немного их сборов, — поясняет Ильсор, забрасывая в него непонятную траву с резким холодным запахом. Впрочем, возможно, так пахнут вмешанные в неё круглые жёлтые цветы.

— Опять токсины?

— Нет, просто чай. Будете?

— Разумеется, нет.

Ильсор вздыхает, но на чае не настаивает. Его пьют все, кроме Мон-Со: он, Кау-Рук, медсестра и двое неопределённых арзаков разного пола. Именно в таком составе экипаж существует в течение всего полёта.

* * *

Даже при работающем автопилоте необходимо периодически проверять показатели приборов. Для этого, по инструкции, достаточно двух человек, но никто не исключает Мон-Со из графика дежурств.

Раз в трое суток она проводит в центре управления тридцать минут. Сорок пять. Час. Никто не мешает.

В центре управления всё максимально упорядоченно. На приборной панели нет ни единого пустого места: кнопки, рычаги, поворотные круги, счётчики, сигнальные лампочки занимают всю её площадь. Чувства переполненности, чувства, что вокруг слишком много всего, не возникает.

Всё работает идеально. Ни одного сбоя за семнадцать лет полёта к Беллиоре и год полёта обратно. Даже уродливое оранжевое пятно от сока восемь лет назад было легко и без последствий ликвидировано влажной салфеткой.

Кау-Рука всё ещё хочется задушить. И за сок, и просто так.

У «Диавоны» нет механизма самоуничтожения, хотя сейчас он бы пригодился. Видимо, её создатель предусмотрел не только идеальную приборную панель. Несмотря на это, Мон-Со знает как минимум два способа не позволить ему привезти мятеж на Рамерию при помощи его прекрасного звездолёта.

Один из них — здесь, в центре управления, и Мон-Со не в первый раз ходит по кругу: от входа к креслам — проверить приборы, от кресел к боковой панели — не трогать, снова к двери. Передвинуть один поворотный круг на максимум, предварительно открутив предохранитель. «Диавона» наберёт предельную скорость, двигатель перегреется, его изношенная оболочка не выдержит. «Диавона» останется пылью в космической пустоте.

Менвиты, заточённые в анабиозные ячейки, её бы поняли. Мон-Со не приводит в действие свой план уже одиннадцать месяцев двадцать четыре дня семь часов две минуты и сорок три секунды. Бортовые часы расположены прямо над счётчиком скорости.

Она не может уничтожить такое совершенное творение — прекрасное в своей внешней лаконичности, внутренней логике и общей упорядоченности. Мон-Со, объективно говоря, любит «Диавону».

Второй способ не предусматривает повреждения звездолёта. Нужно взять на складе кислородный баллон и в условно ночное время отключить систему вентиляции. Для сохранения скрытности операции первым пунктом можно пожертвовать. Мон-Со знает, где находится панель управления воздухоснабжением. Через три дня пять часов сорок четыре минуты она стоит напротив этой панели с отвёрткой в руках.

Четыре раза по пять полных кругов — и серая крышка отставлена в сторону. Условные обозначения на кнопках предельно ясны.

— Не советую…

Разворот. Подсечка. Пауза на оценку ситуации. Противник придавлен к полу и надёжно зафиксирован. Мон-Со держит отвёртку у его уха. Хорошая позиция для смертельного удара, но пистолет, упёршийся ей в подбородок, ощущается более убедительно.

— Извини, госпожа полковник, не планировал тебя пугать.

В неярком ночном освещении волосы и одежда Ильсора сливаются с полом, и лицо кажется существующим само по себе — этакая белая звезда в чёрном космосе. Мон-Со не собирается убирать отвёртку, поэтому чувствует тыльной стороной ладони его волосы. Непрактично длинные, до плеч, и мягкие, как лепестки тех грёбаных красных цветов.

— Не напугал. Помешал исполнению плана.

— Если это был план оставить звездолёт без воздуха, вас бы тоже убило.

Только что он говорил «ты», и сейчас Мон-Со не может понять, имел ли он в виду её или менвитов в целом.

— Умереть при ликвидации мятежника — достойно.

Ильсор расслабляет руку, и пистолет падает ему на плечо. Мон-Со достаточно секунды, чтобы перехватить его и выстрелить. Щёлкает предохранитель.

То есть Ильсор даже не счёл нужным перед вероятным столкновением привести пистолет в боевую готовность? Не рассчитал опасность или знал, что Мон-Со не нападёт?

Думая над ответами, Мон-Со пропускает движение. Не удар, касание. Чужая рука оказывается почти вплотную к её щеке, отводит волосы за ухо, проводит кончиками пальцев по коже. Ещё с проверки радаров Мон-Со знает, что кожа у Ильсора холодная, но сейчас его пальцы практически прожигают её лицо.

— Вы прекрасны.

Он всё ещё говорит о менвитах в целом или о ней лично?

Мон-Со вскакивает и решительно отступает к себе в каюту, напоследок пнув Ильсора в бедро. Слабо. Предупредительно. И совершенно, между прочим, заслуженно.

* * *

— На что она обиделась?

— Не знаю, но на что-то обиделась. Мне страшно.

Мон-Со слушает беседу Гелли и Кау-Рука из коридора, но это не мешает ей видеть, как он корчит дурацкие рожи.

Кау-Руку свойственно паясничать, особенно если выпадает возможность подразнить Мон-Со. Но сейчас он заодно с Гелли решил, что она обиделась. Это определённо не так. Да, один из заготовленных планов сорван, да, Ильсор снова вёл себя, как… как Ильсор. Но обида непродуктивна. Следует сосредоточиться и провести разбор полётов, чтобы в дальнейшем не допускать подобных ошибок. И прежде всего никому не должно быть видно эту якобы обиду.

Идеальным планом кажется сокращение встреч с кем бы то ни было. На «Диавоне» всего шесть человек. Если задаться целью, можно легко от всех скрыться.

Идеальный план рушится через две недели. На пару часов больше — ночью пятнадцатого дня.

Мон-Со пьёт чай — вопреки режиму, но зато на кухне больше никого нет, пока там вдруг не возникает Ильсор.

— Чего тебе?

Почти «Уходи». Но намёки легко игнорировать.

— Чай.

Он повторно кипятит чайник и некоторое время молча сидит рядом. Но арзаки, даже такие неправильные, не могут молчать слишком долго. Ильсор ждёт, пока чай будет готов и налит в кружку, но ни секундой больше.

— Давно спросить хотел… почему ты ни разу не попыталась использовать гипноз?

Это было бы бессмысленно — арзаков четверо плюс Кау-Рук, а гипноз требует концентрации на ком-то одном.

— Ты мне больше нравишься живым, — говорит Мон-Со вместо логичного объяснения, потому что озвучивать свои слабости противнику — не лучшая идея. Впрочем, ложное объяснение звучит ещё хуже.

— Наверное, меня это радует. — В его голосе нет радости, там вообще нет ни одной явной эмоции, только пустой звук.

Они оба отражаются в дверцах холодильника, два тёмных пятна разных оттенков синего. Мон-Со смотрит на отражения, Ильсор — на неё.

— С гипнозом не будет смысла тебя ликвидировать, — поясняет Мон-Со.

— Думаю, я это в прошлый раз понял, — на этот раз в голосе слышится улыбка. — Синяки ты, госпожа полковник, оставляешь качественные.

— Неужели?

Мон-Со отрывается от рассматривания синих пятен на серебристом фоне и смотрит на чёрные. На белом. Ильсор смотрит в ответ, как будто не спрашивал только что про гипноз.

— Действительно. Доказательства предпочту не демонстрировать.

Мон-Со била в бедро. Чтобы продемонстрировать доказательства, Ильсору придётся снять комбинезон. Мон-Со отводит глаза и смотрит на руку, которой он подпирает голову. Пальцы путаются в волосах — снова белое и чёрное, тёмно-синяя манжета плотно охватывает запястье. Мон-Со задаётся вопросом, весь ли он такой белый. Ответ пока — пока? — предпочтительнее не узнавать.

— Надеюсь вы не разрабатываете новый план ликвидации всех нас вместе с «Диавоной»?

Пальцы перемещаются на щёку. Мон-Со вспоминает прожигающее насквозь прикосновение.

— Нет.

— Это радует.

На этот раз звучит более утверждающе. В сравнении предыдущее «радует» было пустым почти до стадии гипноза.

Ильсор на секунду, даже меньше, касается ладони Мон-Со и молча уходит.

* * *

Так продолжается долго. Ильсор заводит раздражающую привычку касаться руки Мон-Со в конце каждой встречи. Всегда одним и тем же жестом. Тремя пальцами: безымянным, средним и указательным — на долю секунды, с тыльной стороны ладони. Через пару лет Мон-Со знает этот жест наизусть, знает погрешность движения: в зависимости от взаиморасположения рук Ильсор не всегда попадает в центр ладони.

Касание раздражает. Хочется перехватить руку. Вывернуть до хруста. Сломать. Мон-Со не реагирует.

Поначалу она думает, что однажды Ильсору надоест её изводить, позже осознаёт, что ждёт этого жеста.

Когда Мон-Со всё-таки перехватывает руку Ильсора, она почти уверена, что сейчас сломает ему кости. От «почти» до решительного рывка её отделяет единственный аргумент.

— Кисти заживают долго, — отмечает Ильсор. — Стало бы хорошим уроком.

Они стоят в полумраке анабиозного отсека — плановая проверка оборудования. Где-то рядом ходит Гелли. Её не видно и не слышно, но Ильсор бы успел позвать на помощь, если бы захотел.

— Травма кисти — гарантия профнепригодности для лётчика.

На этот раз Мон-Со аргументирует свои действия вполне искренне, но руку отпускать не спешит.

— Тогда я могу и должен поблагодарить тебя за сочувствие.

Ильсор подносит её ладонь к губам и целует костяшки пальцев. Почти также мимолётно, как до этого касался рукой, но расстояние между этим «почти» и «фактически» куда больше, чем между переломом и аргументом.

— Ты меня бесишь.

— Ты всё ещё держишь меня за руку.

Мон-Со вырывает ладонь и отворачивается. На этот раз путь к отступлению отрезан: проверка ещё не окончена.

* * *

Встреча — касание, встреча — касание. Раздражающая, но необходимая привычка.

«Диавона» иногда оказывается слишком близко к потенциально опасным космическим объектам. Её приходится отводить: корректировать курс, регулировать положение двигателей.

Мон-Со уверена, что ей тоже необходима корректировка курса. Сейчас её сносит с правильного направления, как будто она не в космическом пространстве, а в океане среди шторма. Ветер и волны несут на рифы. Белые рифы в чёрных сумерках, неизбежный астероид в бескрайнем космосе.

Вечер, кают-компания. Кау-Рук и неопределённые арзаки — Ланат и Морни, за восемь лет сложно не запомнить — смотрят какой-то фильм. Он шумный, про идиотов, сокровища и спасение мира, которое за пять минут до конца света прерывается любовной драмой. Гелли увлечённо что-то печатает. Мон-Со подозревает, что для неё полёт — повод для увлекательного исследования.

Ильсор сидит в кресле в дальнем углу и читает книгу. Экран планшета инвертирован: чёрный фон и бледно-голубые буквы. Пальцы плавно скользят вдоль него, перелистывая страницы. В кают-компании темно, и лицо Ильсора освещает только этот инвертированный экран; оно кажется серебристым. Редкие иллюстрации — или, вероятнее, схемы — проходят более светлой волной. Чем-то эта смена цветов на лице напоминает Мон-Со рябь на воде. Или вращение планеты: день, ночь, день, ночь… Мало отличающиеся друг от друга, иногда и вовсе неразличимые. Иногда в них возникает примесь рыжины — отсветы соседнего экрана.

Мон-Со смотрит — и почти не слышит ни клацания клавиатуры Гелли, ни мироспасательных воплей из фильма.

— До отбоя двадцать минут. — Первой уходит Гелли.

Фильм заканчивается через семь минут двадцать восемь секунд романтическим отъездом в закат, который почему-то больше нравится Кау-Руку, чем арзакам. Они уходят почти одновременно. Становится ещё темнее — гаснет лишний экран. Больше никаких лишних отсветов, только голубовато-серебряная рябь.

— Ты здесь. — Ильсор больше утверждает, чем спрашивает. — Думал, тебя раздражает кино.

— Ещё ни разу не попадался фильм, где отряд спасения мира действовал бы по правилам.

— У спасения мира есть правила?

— Должны быть.

Ильсор отворачивается от экрана и привычно подпирает голову рукой. Его лицо иссекают резкие полосы-тени.

— Подозреваю, спасение мира — слишком непредсказуемый процесс, чтобы для него можно было прописать однозначные правила.

— Пытался?

Они не поднимали тему мятежа с того разговора у панели воздухоснабжения. Мон-Со кажется, что с этим вопросом она выходит в открытый космос без скафандра.

— Прописать правила? Нет.

— Ты высчитал вероятность ошибки до сотых.

Мон-Со встаёт со своего кресла и подходит ближе. Ильсор смотрит на неё снизу вверх нечитаемым взглядом. Всё чаще Мон-Со думает, что Ильсор был живее на Беллиоре, чем здесь.

— Всё может измениться в любой момент. Арзаки освободятся без меня, Гван-Ло отменит свою политику, ты наконец взорвёшь корабль…

— «Наконец»? — Мон-Со опирается о подлокотники кресла, наклоняется вперёд, так, что их лица оказываются на одном уровне. В чёрных глазах — голубовато-серебристые блики. Мон-Со почти видит в них своё отражение.

— Это, по крайней мере, скрасит скуку. Не понимаю, как вы четверо пережили первый полёт.

— Меня развлекало рассматривание одной анабиозной капсулы. 18.48.

— Вот как. — Ильсор улыбается. Очень похоже на те его возмутительно живые улыбки, которые были ему не положены и запрещены.

— Ты бесишь меня с нашей второй встречи. — Бешенство никак не связано с развлечениями. — Я семнадцать лет ждала возможности снова посмотреть тебе в глаза.

— Я заметил. Мало кто бывает так рад меня видеть.

— Рад?

Ильсор смеётся. Их лица всё ещё очень близко, и Мон-Со кожей чувствует его прерывистое дыхание.

— У тебя зрачки расширяются каждый раз, когда ты смотришь мне в глаза. Гипноз на их размер никак не влияет, значит, дело в эмоциях. Зрачки расширяются, когда человек удивлён, возбуждён, испуган или рад. Удивляться в моих глазах нечему, и вряд ли ты меня боишься.

— Насчёт удивления я бы поспорила.

Это не про глаза. Трудно было спрогнозировать, что однажды Ильсор будет почти на ухо начитывать Мон-Со лекцию про влияние эмоций на размер зрачков.

— Мне больше нравится вариант про радость.

Не то чтобы он неправ — Мон-Со помнит свои ощущения в тот момент. Пустота во взгляде впервые за семнадцать лет, собственное облегчение — этот взгляд тогда был для неё как глоток воды после пустыни. Радость — не самое корректное слово в заданных условиях.

— Что насчёт неаргуметированного варианта?

Это тоже. Не самое. Но Мон-Со действительно не может оставить вариант необоснованным.

— Семнадцать лет страдать и ограничиться поцелуем в горах? — Ильсор проказливо щурится и отмечает: — Кажется, что-то такое было в сегодняшнем фильме…

— Я хочу тебя ударить. — Голос срывается почти до шёпота.

— Генерала на вас нет, госпожа полковник… — Ильсор вздыхает. — Куда только все нормы и правила подевались?

— Остались в тех горах.

Он сам виноват, напомнил. Мон-Со подаётся вперёд, сокращая оставшееся расстояние до нуля. Упирается локтем в спинку кресла, перехватывает вскинувшуюся навстречу руку — в основном чтобы не упасть самой, но инерция всё равно впечатывает Ильсора в кресло.

— Сойдёт за удар.

— Заткнись. Иначе я подумаю, что тебе это нравится.

— Мне нравятся живые люди.

Ответное движение по ощущениям похоже на лобовую атаку. Мягкое, едва уловимое касание — губы к губам. Короткое, недостоверное, будто в исследовательских целях. Уже спустя секунду о нём напоминает только холод на коже.

— В прошлый раз ты мне даже не ответил.

— Я же был под гипнозом.

— Досадная ошибка.

— Исправишь?

Это больше предложение, чем вопрос, и его нельзя не принять. В прошлый раз хотелось выплеснуть раздражение, сейчас… Сейчас мотивацию трудно описать в точности. Мон-Со нужна его кожа. Нужно его дыхание. Нужен ответ.

За спиной гаснет ушедший в режим ожидания экран. Свет исчезает, остаётся только тьма. Космическая пустота, удалённая от ближайших звёзд на многие световые годы.

Во тьме есть чужие губы, рука на талии и мягкие вьющиеся волосы, в которых путаются пальцы. Во тьме не нужно задаваться вопросами, которые обязательно появятся при свете.

* * *

Кран до предела выкручен в сторону холода. Неприятно, но нужно вытеснить память о чужой холодной коже.

Холод не помогает — он не может достаточно глубоко проникнуть в мысли. Когда Мон-Со возвращается в каюту, губы всё ещё жгут воспоминания.

Она включает максимально яркий свет, почти по-лазаретовски белый, падает на койку и долго, почти не моргая, смотрит на ближайший диод.

Противно. Противоречиво.

Когда она сама целовала Ильсора там, в горах, это чувствовалось иначе. Раздражение, возможность — только потенциальная, но всё же — сделать что угодно, что угодно приказать.

Сейчас в памяти тлеют другие чувства. Час назад Ильсор целовал её сам. Коротко, изучающе, словно исследуя: ударишь или не ударишь? А сейчас? Нет?

В темноте легче: не видно лица, взгляда, вызова в чёрных глазах. Можно не думать о причинах, которые их столкнули. Можно касаться чужой щеки, перебирать мягкие вьющиеся волосы и некоторое время ни о чём не думать.

А потом загорается свет, и рядом снова возникает прекрасное лицо, лицо человека, который устроил переворот и отравил экипаж неизвестным токсином.

Вот теперь Мон-Со точно хочет его ударить. Однако бить человека, сидя у него на коленях, несколько иррационально. Глупо.

Мон-Со молча уходит и долго, в пределах допустимого на звездолёте, стоит под ледяной водой, а потом смотрит на яркий свет, пока он не гаснет сам по себе.

Снова подступает темнота. В ней хочется свернуться в себя и хрипеть, задыхаться рвущимися наружу мыслями.

Коммуникатор вспыхивает уведомлением.

«Прости, не хотел тебя обидеть».

Серьёзно? «Прости»?

«Думаешь, можно просто извиниться?»

Пауза. Почти четыре минуты.

«Не уверен, что знаю, как правильно извиниться перед менвиткой».

«Никак».

Минута, четыре, десять. На двенадцатой коммуникатор летит на пол и до самого утра Мон-Со не обращает на него внимания.

Утром Ильсор попадается ей на кухне, заваривает беллиорский чай. Он здоровается и больше не обращает на Мон-Со внимания. Уходит, как до своей прикосновенной привычки. Мон-Со ловит чувство пустоты на тыльной стороне ладони. Пальцы, которые должны быть, но которых нет — словно отрубили.

Забытое чувство… Хочется выть.

* * *

Встреча — фантомное касание. Встреча — касание. Встреча… Через пятьдесят один день — на тридцать дней больше, чем необходимо для выработки или ликвидации привычки, — Мон-Со сама хватает Ильсора за запястье.

Они снова стоят у панели управления воздухоснабжением. На этот раз никаких диверсий, просто оба шли мимо. В противоположные стороны.

— Всё-таки решила сломать мне руку?

— Нет. Но теперь ты бесишь меня гораздо больше.

— В чём искренне раскаиваюсь.

Его рука легко выскальзывает из захвата, чтобы тут же вернуться — привычным жестом — и остаться. Ильсор смотрит Мон-Со в глаза, открыто и спокойно, и, может быть, даже действительно раскаивается. Она не может читать его чувства.

— Почему ты вообще ко мне привязался?

Это больше «привязался — прилип и достаёшь», чем «привязался — испытываешь какие-то чувства», но первое будто бы не противоречит второму.

Некоторое время Ильсор молчит. Они идут в сторону кают-компании, по-прежнему соприкасаясь руками. Это странно. Пятьдесят один день потрачен зря.

— Независимо от моего ответа, ты решишь, что я коварно манипулирую благородным офицером в своих коварных мятежных целях. И продолжишь бегать за мной и от себя.

Так заметно?

Мон-Со резко останавливается. Слева — дверь пустой каюты; в последние недели полёта к Беллиоре она была закреплена за лётчиками. Каюта не законсервирована, туда можно зайти. Зайти и заблокировать дверь.

Вот только для создателя «Диавоны» закрытых дверей на ней не существует.

— Это именно то, о чём я говорил, — отмечает Ильсор. Он стоит у входа, за спиной, не пытаясь приблизиться.

В каюте темно, светится только информационная табличка над дверью, рисует размытые синие тени. Как космос, а позади — чёрная дыра. Или просто гравитационная аномалия. К ней тянет, хотя, по всем параметрам, не должно. Ильсор формулирует схожим образом:

— Полагаю, мы оба можем заключить, что нас притягивает друг к другу. В перспективе это создаст проблемы опять же нам обоим. Однако… Именно сейчас мы летим сквозь космос в полной изоляции. Почему не быть рядом, пока нам приятно общество друг друга? В конце концов, на Рамерии мы неминуемо разойдёмся в разные стороны.

— Я не могу сказать, что мне приятно твоё общество. Это определённо не то слово.

Говорить, стоя спиной к собеседнику, получается несколько легче.

— Могу понять. В таком случае одно твоё слово — и я отступлюсь.

Мон-Со почти видит, как открывается дверь, как тьма из соседней, чужой вселенной вытекает прочь, к себе, как оставляет стерильно-белое пространство.

— Оно мне нужно. — Слова даются с трудом. Промолчать едва ли менее больно.

Тишина. Три еле слышных шага. Мон-Со обнимают со спины. Она чувствует дыхание на шее, чувствует руки, которые держат её как-то… бережно?

— В таком случае, — звучит под ухом, — я буду рядом, пока оно не перестанет таковым быть.

Обычно Мон-Со не обращает на это внимания, но Ильсор немного ниже неё. И не то чтобы шире в плечах — изящный, как созвездие Сабли. Слабый источник света находится ровно позади, и тень рисуется так, будто Мон-Со стоит в каюте одна. Такое случается, если при выходе в открытый космос отрывается страховочный трос. Единственный выход — вновь вцепиться в чужие руки. Прикосновение губ к уху кажется почти спасительным.

— Знаешь, — звучит мягко, на грани слышимости, — я ни слова не скажу, даже если ты сдашь нас Верховному.

Дыхание на секунду сбивается.

— Я вас уничтожу.

Неминуемо. Неизбежно.

— Я прослежу, чтобы этого не произошло.

Каким, интересно, образом? Впрочем, спрашивать Мон-Со не собирается. Пусть делает, что хочет.

— Посмотри на меня.

Почти «смотри мне в глаза». Не повернуться нельзя. Белые пальцы чертят синюю тень и замирают на щеке почти знакомым жестом. На этот раз не прожигают, просто греют.

— Собираешься гипнотизировать?

— Я? — Ильсор почти смеётся. — Нет, просто мне тоже нравятся твои глаза. В таком освещении они похожи на штормовое море.

— Ненавижу море.

— Тогда на штормовое небо. — Ильсор улыбается. Мон-Со скорее угадывает это, чем видит. — Оно тебе точно нравится.

— Оно прекрасно.

Слабый свет прячется в тени чужих глаз. На ощупь — он точно улыбается.