Пустота прекрасна (гет)

В квартире генерала Баан-Ну очень светло. Яркие жёлтые лампы заполняют комнаты сиянием и жаром. Последнее — иллюзия, горячих ламп не делают уже несколько сотен лет. Свет отражается во множестве блестящих поверхностей: в зеркалах, лакированных перилах и столешницах, в вазах и бронзовых статуэтках. Генерал любит всё старомодное, блестящее и, по его словам, красивое.

Мон-Со от всего блестящего тошнит. Слишком много. Блеска, сияния, жёлтого цвета, гостей… Междусобойчик для офицеров будущей экспедиции на Беллиору, как это позавчера назвал полковник Кау-Рук, на поверку оказывается собранием столичного высшего общества. Дамы в платьях и с меховыми или перьевыми змеями на плечах — кто сказал, что это красиво? Парадная форма полковника Звёздного флота, на вкус Мон-Со, смотрится гораздо лучше.

Кау-Рук воспользовался плохими отношениями с генералом и не пришёл. Мон-Со, в отличие от него, вынуждена торчать на приёме. Во-первых, из чувства долга: женщин в экипаж, несмотря на все заслуги, принимали неохотно, и только протекция генерала Баан-Ну помогла Мон-Со попасть туда, да ещё и — это уже была его инициатива — в должности командира эскадрильи. Во-вторых, посетить приём, устроенный начальством, требует вежливость. Им ещё семнадцать лет терпеть друг друга, а генерал — человек злопамятный.

Мон-Со не курит, но выходит за компанию с парой уже бывших сослуживцев на тёмный балкон. Кар-Дан привычно предлагает ей сигарету. Она игнорирует его и молча смотрит на небо. Городская засветка делает его больше оранжеватым, чем чёрным, но после светящегося изобилия небо кажется прекрасным.

Оно всегда прекрасно, особенно по ночам. Чёрное, пустое. Глазу не за что зацепиться, и взгляд может блуждать по незанятому пространству, изредка фокусироваться на звёздах или облаках… Небо прекрасно. Даже если оно оранжевое. Прекрасно своей пустотой.

Сослуживцы докуривают и возвращаются в квартиру. Сквозь распахнутую дверь доносятся музыка, смех и звон бокалов. Мон-Со смотрит на наручные часы — у неё есть ещё минут пять, прежде чем отсутствие станет неприличным — и остаётся на месте.

Пустое небо… У них будет семнадцать лет почти наедине друг с другом.

Стоит Мон-Со вернуться, как на неё с новой силой обрушивается блеск и хаос генеральской квартиры. Остаётся ещё около двух часов, а потом будет вполне прилично уйти. Мон-Со неинтересны ни танцы, ни светские беседы. От скуки она наблюдает за арзаками. Безликие рабы в одинаковых серых костюмах с жёлтыми вставками — знак принадлежности генералу Баан-Ну — разносят напитки.

Все арзаки похожи друг на друга, кроме одного. И дело даже не в тёмно-фиолетовом шейном платке, которых рабам вообще-то не полагается. Он просто другой. Арзаков положено держать под гипнозом, их лица, как правило, безэмоциональны, а глаза — пусты. Этот — живой.

— Прекрасен, правда? — интересуется генерал, остановившись рядом. Таким тоном обычно говорят, когда показывают гостям картинную галерею: «Неплохое приобретение. Эпоха Мыслителей, масло, обошлось в два миллиона тау».

Мон-Со пожимает плечами: она не склонна оценивать арзаков с точки зрения внешности, их смысл — в практических функциях. Однако вежливость требует ответить словами.

— Пожалуй. Один из ваших подопечных?

Все знают, что генерал коллекционирует симпатичных и талантливых арзаков. Как он сам говорит, «опекает» — даёт им образование и ждёт, пока они принесут ему славу. Этот арзак не просто симпатичный, он, можно сказать, красивый: густые чёрные волосы, тёмные брови и светлая кожа неплохо сочетались бы, если бы не портящий всё жёлтый в одежде. Жёлтый ему не к лицу.

— Ильсор, — сообщает генерал почти с теплотой в голосе. — Между прочим, конструктор нашего корабля.

Однако!

— Действительно, прекрасен.

Генерал польщённо улыбается — вложения окупились, ему приятно похвастаться и быть оценённым.

— Вам ещё представится возможность познакомиться с ним поближе.

Разумеется, раз уж он инженер-конструктор. Им предстоит ещё несколько месяцев отладки корабля. Мон-Со не особо интересует сам арзак, но она вежливо кивает, и генерал уходит к другим гостям.

* * *

В следующий раз Мон-Со видит Ильсора через три дня на полигоне. Ей вести «Диавону» в качестве второго пилота, это первая тренировка вне симулятора. Центр управления — не на самом корабле, но в остальном неотличим от настоящего.

Кау-Рук, первый пилот и штурман, сидит в своём кресле расслабленно, как будто не сомневается, что все системы сработают как надо. Ильсор маячит где-то за спиной, на краю поля зрения.

— Генерал опаздывает? — спрашивает Кау-Рук.

— Господин генерал задерживается в министерстве. — Голос у Ильсора тихий, мягкий, не похожий на речевой информатор вертолёта, в отличие от голосов других арзаков.

Кау-Рук закидывает руки за голову и косит глазом в его сторону.

— Проговоришь его реплики?

— Если позволите… Они мне известны.

Это противоречит правилам, однако Мон-Со не может вспомнить конкретный пункт устава, запрещающий арзаку командовать тренировочным взлётом межпланетного корабля, и поэтому молчит.

— Валяй, — командует Кау-Рук.

— Господа… — Ильсор произносит это не по уставу и, в большей степени, потому что должен. — Готовность ко взлёту — один.

Мон-Со перестаёт за ним следить и сосредотачивается на заученной последовательности действий. Заблокировать вход. Запустить двигатели. Ждать. Слушать команды и скупые комментарии штурмана. Озвучивать свои действия. Системы запущены.

— Готовность — три. Запускаю обратный отсчёт. Десять…

Кау-Рук последний раз проверяет курс. Дождаться двойки и дёрнуть командный рычаг.

— Четыре. Три. Два…

Мон-Со дёргает рычаг, но он едва поддаётся. Тяжёлый ход. Тяжелее, чем в симуляторе.

— Один.

— Ошибка. Ошибка, — повторяет система оповещения.

Твою мать!..

— Что пошло не так? — спрашивает Кау-Рук, а Ильсор уже ныряет под приборную панель рядом с Мон-Со.

— Перекрутили, — доносится оттуда. — Я скажу, чтобы поправили. Госпожа полковник, вам стандартно рычаг отрегулировать или более лёгкий ход сделать?

Ильсор вылезает из-под панели, но остаётся сидеть на корточках и смотрит на неё возмутительно живыми глазами. Где-то на заднем плане Кау-Рук пытается не фыркать. И что смешного?

— Стандартный, пожалуйста.

Звучит так, будто она лимонад заказывает. Кау-Рук хихикает. Ситуация раздражает, арзак — бесит.

Мон-Со задумывается: а генерал его вообще гипнотизирует? Если и да, то редко.

Не то чтобы это совсем немыслимо — авиатехников тоже нечасто гипнотизируют, чтобы машины не запороли перед боевым вылетом. Однако ни один техник не будет вести себя настолько вольно.

Мон-Со молча смотрит Ильсору в глаза. Чужим рабам нельзя приказывать, но она не может отказать себе в удовольствии увидеть положенную пустоту. Когда его взгляд приобретает естественный для арзаков вид и перестаёт выражать… то, что он там выражал, Мон-Со разворачивает кресло и уходит, бросив Кау-Руку:

— Следующая тренировка назначена на послезавтра.

Уже в коридоре она слышит, как штурман обращается к Ильсору:

— План утверждён заранее. Советую успеть, иначе она продолжит на тебя смотреть. Знаешь, я не арзак, но и то не выношу, когда она так смотрит. Чёрная магия какая-то, а не гипноз.

Трепло. Что отвечает Ильсор и отвечает ли вообще, Мон-Со не слышит.

* * *

Рычаг успевают отладить. После этого инцидента подготовка к экспедиции проходит штатно, почти идеально. Мон-Со по-прежнему бесит неестественно живой арзак — это единственная проблема. Проблем по существу нет.

Когда они остаются вдвоём, чтобы что-то проверить или отработать, и заканчивают пораньше, Мон-Со долго смотрит ему в глаза. Они у Ильсора большие, совсем чёрные, и блики от корабельной подсветки в них напоминают звёзды. От гипнотического взгляда эти глаза утрачивают своё живое выражение, и в них расцветает пустота. Мон-Со нравится это видеть. Как идеально прекрасное небо, заточённое в границы белой кожи.

Следующие семнадцать лет Мон-Со видит небо только на экранах в центре управления. Оно меняется: звёзды, планеты, кометы сменяют друг друга, то быстро, то медленно. «Диавона» летит вперёд, а время на ней словно застывает.

Кау-Рук читает книги, Баан-Ну — пишет. Бортовой врач Лон-Гор вертит цветы из использованных салфеток и смотрит старые комедии. Мон-Со бродит коридорами корабля, пока все спят, и часто заходит в анабиозный отсек.

Там по собственным закономерностям мигают лампочки и сменяются цифры на табло. 18.48 — стоит Мон-Со задуматься о чём-то: о вчерашней ложной тревоге в топливном отсеке, о раздражающих рожицах в бортовом журнале, нарисованных Кау-Руком, о чрезмерно длинной генеральской бороде — и она оказывается напротив этой ячейки.

Ильсор. За полупрозрачной крышкой его почти не видно, но у Мон-Со есть семнадцать лет, чтобы в деталях рассмотреть его лицо. В анабиозе оно наконец-то выглядит нормально: никаких эмоций, никакой жизни. Почему-то это раздражает Мон-Со гораздо больше, чем привычное ей неправильно живое лицо. Видимо, отклонение от нормы — для кого-то естественное состояние.

Ильсор — первый, кого выводят из анабиоза на подлёте к Беллиоре. Когда его транспортируют в медотсек, Мон-Со отмечает мечущиеся под веками глаза. Вне анабиоза он живой, даже когда спит.

Вне медотсека Мон-Со встречает Ильсора через два дня. Он проверяет работу бортового компьютера.

— Не сомневайся, мы не уничтожили его за эти годы.

Ильсор оборачивается и сам смотрит ей в глаза.

— Я в вас не сомневался, госпожа.

Будь он менвитом, его слова сошли бы за едкость, однако Ильсор — арзак и произносит их так, будто извиняется. Впрочем, в чёрных глазах нет ни капли угрызений совести. Спокойная вежливость.

Ильсор пытается отвернуться, чтобы продолжить проверку, но Мон-Со удерживает его за подбородок. Ей самой странно чувствовать холодную кожу его щеки и край удивлённо сбившегося дыхания, но привычка неистребима. Увидеть пустоту — впервые за семнадцать лет.

Пустота по-прежнему прекрасна. Её не хватало.

* * *

На Беллиоре они видятся чаще. Ильсор находится при генерале Баан-Ну в качестве личного слуги — пустая трата ресурсов; но большую часть времени он всё-таки проводит на вертолётной площадке.

Когда требуется, Ильсор выполняет обязанности обычного авиатехника, но успевает следить за документацией, техническими работами и состоянием сложных приборов вроде лингафонной машины, которая следит за разговорами пленных беллиорцев. Кажется, в процессе её отладки он ещё и учит их язык.

— Ты успеваешь всё без потери эффективности, — констатирует Мон-Со, почти не скрывая удивления.

— Я всего лишь выполняю приказы господина генерала, — отвечает Ильсор с намёком на улыбку. Он выглядит польщённым.

— Это не комплимент.

— Разумеется, госпожа. Арзакам не полагается комплиментов. — Намёк на улыбку никуда не исчезает. Лицо вообще не меняется.

— За внешность — можно. Оно того стоит.

Это не похоже на комплимент, Мон-Со вообще имеет в виду пустоту, которая приятна лично ей и является результатом её действий, а не собственной чертой Ильсора. Однако она всё равно чувствует себя по-идиотски.

— Благодарю, госпожа.

Ильсор кланяется, и волны чёрных волос заслоняют его лицо. Мон-Со подозревает, что он прячет неестественную — настоящую — улыбку.

* * *

Яркая, агрессивно цветущая Беллиора похожа на серую пустынную Рамерию в той же степени, в какой тот приём у генерала Баан-Ну — на собрание офицеров.

Беллиорская пустыня похожа на рамерийскую… наличием песка, пожалуй. Всё. Цвет — иной, не серый, а ярко-жёлтый. И даже камни здесь — не камни, а магниты, способные притягивать не только металлы, но и людей.

Эскадрилья под командованием Мон-Со натыкается на эту аномалию при попытке установить радары — первую линию обороны форпоста Рамерии на Беллиоре. Стоит Мон-Со ненадолго отвлечься, и все экипажи намертво прилипают к камням. Только ей самой везёт остаться вне зоны поражения, потому что она наблюдает за работами с воздуха.

Мон-Со вытаскивает всех в одиночку. Двадцать девять машин, двадцать девять полётов туда-сюда с тросом, натянутым до предела прочности. Пару раз вертолёт начинает вращаться в сторону, противоположную вращению винта.

Лётчики в лазарете, основная боевая сила временно парализована. Радары не включены. Генерал долго орёт, потрясая своей уродливо яркой рыжей бородой: приказ не выполнен, операция провалена.

— Проверьте, можно ли включить радары дистанционно! — наконец приказывает он.

— Мой генерал, могу я взять с собой инженера в качестве помощника?

— Берите, полковник. Он явно справится лучше вас.

Ильсор, стоящий у генерала за плечом, смотрит в пол. Мон-Со хочет понять, что арзак думает об этих словах. Генерал, Мон-Со в этом почти убеждена, не гипнотизирует своего любимого подопечного. Вопреки правилам он может мыслить.

Пока Мон-Со и Ильсор летят к пустыне, в кабине вертолёта стоит тишина. Мон-Со она кажется невыносимой. Ильсору, наверное, всё равно — он просто смотрит вперёд, на небо.

— Что там интересного? — наконец шипит Мон-Со.

— Чистое небо, госпожа. Арзакам запрещено иметь интересы, но я нахожу его красивым.

Мон-Со тоже смотрит на небо. Не как на пространство для маневрирования, а как… на небо. Сейчас три часа двадцать две минуты, и оно истерически-голубое, но на нём нет ни облака. Пустота.

До пункта назначения ещё минут восемь, но Мон-Со заходит на посадку. Ровная площадка на склоне горы. Вокруг — тёмные деревья, рядом — тонкий белый ручей-водопад.

— Госпожа, вы планируете начать проверку отсюда? — спрашивает Ильсор, выходя из кабины вслед за Мон-Со.

— Смотри мне в глаза.

Обычно Мон-Со не использует колдовскую формулу, она просто смотрит. Здесь и сейчас ей нужно на кого-то выплеснуть раздражение. Лон-Гор не даст провести воспитательную беседу, пока лётчики в лазарете, а Ильсор очень удачно рядом.

В его глазах на секунду мелькает удивление, которое, однако, быстро сменяется привычной чёрной пустотой. Небо затянуто облаками, и блики в глазах неяркие. Пустота практически совершенна.

Если изначально раздражение требовало причинить вред, что-то разрушить или сломать, пусть даже и чужой разум, то теперь оно постепенно тонет в черноте. Не остаётся ничего.

Мон-Со держит лицо Ильсора в ладонях, гладит большими пальцами холодную кожу и, в какой-то момент забывшись, наклоняется ближе. Она ничего не приказывает. Под гипнозом любой арзак сделает что угодно, но чужим рабам приказывать нельзя.

Мон-Со просто целует его. Потому что может — и хочет — хоть раз сделать что-то без оглядки на нормы и правила. Потому что он единственный, кто её не раздражает. Потому что пустота в его глазах — прекрасна.

Отрезвляет Мон-Со только нехватка воздуха. Действие гипнотического взгляда к этому моменту успевает развеяться, и, отстранившись, Мон-Со видит живые глаза. Они, оказывается, тоже красивы. Как минимум своим выдержанным спокойствием.

В этот момент Мон-Со обнаруживает неожиданный плюс арзаков: Ильсор не станет её осуждать. Она может сделать, что хочет… если захочет.

Разумеется, потом они выполняют приказ и убеждаются, что дистанционно включить радары из-за аномалии не представляется возможным. Как будто кто-то сомневался…

* * *

После столкновения с аномалией работа экспедиции проходит в штатном режиме. Система радаров не работает, сигнализацию по периметру лагеря приходится отключить: птицы и летучие мыши, как специально, залетали в зону её действия, из-за чего сигнализация не затыкалась ни на минуту. Наконец, одну из пленных беллиорок похищают из лагеря. Кау-Рук находит происходящее нормальным. Мон-Со — неизбежным. Генерала Баан-Ну волнует только его рукопись.

Некоторое время Мон-Со ждёт от него выволочки за неуставное обращение с имуществом, однако генерал бездействует. Либо Ильсор ничего ему не сказал, либо генерал не считает произошедшее достойным внимания. Больше похоже на первое, потому что Ильсора он ценит очень высоко, почти как свою драгоценную рукопись.

Иногда генерал зачитывает офицерам избранные отрывки оттуда. Цветистые, уродливые, тяжёлые, как капли масла. Кау-Рук их не слушает, и выражать мнение приходится Мон-Со. Она сдержанно хвалит, отделываясь пустыми общими фразами. Пустота, за которой ничего не стоит, омерзительна.

В редкие свободные минуты, Мон-Со всё так же смотрит в глаза Ильсору. Теперь она даже не всегда применяет гипноз. Просто смотрит. Она пропускает момент, когда ей становится нужен конкретный арзак, а не пустота в его глазах.

Что что-то идёт не так, Мон-Со замечает, только обнаружив на приборной панели вертолёта цветы. Маленькие, бледно-голубые, похожие на звёзды, они аккуратно запаяны в пластик — ни один лепесток даже случайно не упадёт на панель. Поначалу Мон-Со думает на Кау-Рука, потому что больше некому — остальные по званию не подходят. Но Кау-Рук вёл бы себя более нагло и театрально и уж точно не заморочился бы с пластиком.

Найдя Ильсора, Мон-Со показывает ему цветы.

— Тана звёздная по классификации наших ботаников, госпожа, — сообщает он. — Аборигены называют их ромашка жевунская.

— Твоих рук дело?

— Нет, госпожа, — и смотрит в глаза беззащитно живым взглядом.

— Я ведь могу и по-другому спросить…

— Как пожелаете, госпожа.

Разумеется, Мон-Со не спросит — Ильсор всё ещё чужой раб. Ладно, цветы — ерунда. Если бы она его на шпионаже поймала, был бы смысл спрашивать под гипнозом. Цветы — не шпионаж.

* * *

Лиограмма с Рамерии — даже не из Военного министерства, а лично от Верховного правителя — не предвещает ничего хорошего. Он недоволен бездействием экспедиции. Генерал паникует и отдаёт приказ готовить боевую операцию.

Кодовое название — «Страх». Цель — столица. Задача — установить господство Рамерии на территории в кольце гор. Эта территория — Гудвиния — безобидна. Её жители не имеют ни крепостей, ни оружия и хронически безвредны, Мон-Со знает это по опыту взаимодействия с пленными. Выглядит просто.

Всё, что выглядит просто, обычно оборачивается большими проблемами. Беллиорцы бьют на опережение, но их атаки не наносят менвитам особого вреда. Над лагерем летает дракон — это тоже признано неопасным. Зато у них есть орлы. Целая эскадрилья гигантских орлов. Чушь. Бред. Невозможно. Реальность.

Орлы целеустремлённо крушат вертолёты. Менвиты к такому противнику не готовы. В теории, конечно, они готовы ко всему, однако бой над городом идёт не в их пользу. Орлы — размером с вертолёты и гораздо манёвреннее.

Клёкот оглушает. Выстрелы, крики, шум винтов, помехи в эфире — всё смешивается в хаос. Орлы… Здесь не должно быть орлов.

Кау-Рук бежит. «Незачем убивать благородных птиц». Трус! У них есть приказ. Он должен быть выполнен.

Бой превращается в свалку. Орлов больше, они быстро находят слабые места вертолётов и быстро уворачиваются. Эскадрилья бежит. Подбитых слишком много. Раненых.

Мон-Со тоже достаётся. Вертолёт покорёжен, его даже не удаётся довести до лагеря. Жёсткая посадка вне периметра. Сломана нога.

В лазарете Мон-Со долго слушает недовольство генерала, глядя на него снизу вверх. По уставу положено встать, но она даже сидит с трудом. Обезболивающих мало, их оставляют совсем тяжёлым. Закрытый перелом можно вынести.

Лон-Гор решает вступиться за Мон-Со в перерыве между пациентами.

— Мой генерал, прошу вас покинуть лазарет. Пациентам нужен покой.

Они оба уходят, а к Мон-Со подступает медсестра Гелли. Арзачка, но Лон-Гор держит её за своего зама в обход врачей-менвитов. Пока Гелли занимается переломом, Мон-Со бессмысленно смотрит на неё. Наверное, почти таким же пустым взглядом, как у арзаков. По крайней мере, связных мыслей в голове нет — совсем как у них.

У самой Гелли глаза орехово-карие, полные каких-то полутонов и подоттенков. Нет. Мон-Со закрывает глаза — ей сегодня и без Гелли хватило хаоса. Небо… орлы и вертолёты изуродовали его своим мельтешением.

— Госпожа полковник, вам плохо? — Голос у Гелли не то чтобы пустой, но не запоминающийся.

— Нормально, — говорит Мон-Со, облизывая пересохшие губы. — Мне нужна пустота.

— Я попрошу полковника Лон-Гора отпустить вас из лазарета в вашу комнату, госпожа полковник, — обещает Гелли.

Мон-Со не сомневается, что Лон-Гор согласится. Количество мест в лазарете ограничено.

Действительно, уже через час она оказывается у себя и бессильно падает на кровать.

* * *

Проходит несколько дней. Мон-Со проводит их одна, но пустоты ей всё равно не хватает. Ею — чёрным небом, беззвёздным из-за облачности, — можно любоваться в окно, причём для этого даже не нужно вставать с кровати. Так чего Мон-Со ещё надо?

Смешно, но, похоже, Ильсора. Он не приходит — нет рациональных причин. Даже генерал его ни за чем не посылает. Доклад Баан-Ну ещё не заслушивал — видимо, боится услышать очевидную информацию о провале. Мог бы прислать Ильсора хотя бы за письменным документом. К слову, его ещё закончить надо…

Мон-Со стягивает с тумбочки планшет и долго фокусируется на одной точке, прежде чем что-то написать.

Доклад содержит всю имеющуюся у неё информацию, но всё равно выглядит неполным. Мон-Со ведь и статистики по раненым и погибшим не знает — Лон-Гор, кажется, решил оставить её в информационном вакууме. Но это не та пустота, которая нужна Мон-Со.

Когда она просыпается на следующее утро, на тумбочке стоят цветы в стакане. Такие же, но в воде, а не в пластике. Мон-Со не помнит их названия, но они похожи на звёзды.

Арзаки приучены быть бесшумными, и обычно это удобно. Однако сейчас Мон-Со предпочла бы услышать шорох шагов, плеск пролитой воды или даже звон разбитого стакана.

Бардак… И в комнате, и в голове.

Через четыре дня изоляции — непростительно много — Мон-Со наконец выбирается наружу. Надоело. Утренние визиты Гелли, отсутствие информации. Всё.

Приноровившись двигаться с костылём, Мон-Со первым делом относит доклад генералу. Затем идёт проверять, как проходят ремонтные работы. Штатно — техники работают, как хорошо отлаженный механизм. Но что-то всё равно не так.

Мон-Со почти машинально сканирует пространство взглядом, но всё равно не видит того, что должно там быть. Кто должен быть.

— Где Ильсор? — спрашивает она у первого попавшегося лётчика.

— Кто, мой полковник?

— Инженер.

— Не знаю, мой полковник. Был здесь около часа назад, но потом его срочно куда-то позвали. — Лётчик безразлично пожимает плечами и добавляет, почти извиняясь: — Но его отсутствие на проведении работ не сказывается.

Конечно, не сказывается, идиот. Чинить вертолёты — работа техников. Ильсор разве что как координатор нужен.

Мон-Со кривится и направляется дальше. В лазарет — узнать наконец, в каком состоянии эскадрилья. Снова к генералу — уточнить доклад, хотя Лон-Гор скорее всего уже об этом сообщал. Проверить, что осталось от Кау-Рука — его арестовали за дезертирство, но кто-то должен выполнять его работу. Сомневаться в личности «кого-то» не приходится. Хорошо, что её немного.

Мон-Со возвращается к себе уже в темноте. Она не включает верхний свет, хватит и настольной лампы. Внимание привлекают новые цветы — вместо бледно-голубых звёзд теперь другие — крупные, ярко-алые полусферы. Что интересно, рядом с лагерем такие не растут. Мон-Со помнит эти цветы только в окрестностях столицы, где поля буквально усыпаны алыми точками.

Цветы агрессивны — их всего три, но резкий, душный запах заполняет собой всю комнату. Перед глазами даже в темноте плывёт алое марево, как после применения отравляющих газов. Приходится открыть окно. Становится легче.

Ночью Мон-Со видит сны. Это редкость, обычно между отбоем и побудкой умещается только мгновение пустоты, чёрной, как и всегда.

В этот раз Мон-Со видит поле, полное красных цветов. Яркая, светло-зелёная трава, небо цвета кровавой пены — Мон-Со не знает, как называется этот оттенок на грани красного и розового. В небе — бледное низкое солнце, белая муть и орлы, пикирующие и взлетающие, пикирующие и взлетающие. Мон-Со стоит ровно в центре поля, а оно вращается вокруг неё. У Мон-Со, несмотря на пригодность к космическим полётам, кружится голова.

Наконец мир останавливается и почему-то сужается до радиуса вытянутой руки. Что за краем, не видно, но Мон-Со чувствует этот край. За ним — пустота.

Зато в поле появляется Ильсор. Он сидит совсем рядом и плетёт венок из алых цветов. Мон-Со делает шаг в его сторону, и он поворачивает к ней лицо.

Оно — другое. По-прежнему живое, но неестественно холодное. Ильсор смотрит почти с ненавистью.

Мон-Со хочет спросить о причинах этого холода, но не успевает. Мир разбивается, как стакан из-под цветов.

Короткое мгновение пустоты — будильник.

* * *

Наручные часы показывают одиннадцать сорок три, почти середина дня, выполнено много бессмысленных задач. Мон-Со кажется, что она всё ещё спит.

Небо — как во сне, мутное, хоть и не кроваво-пенистое. Голубое, низкое, с похожими на драную вату облаками. Пленные беллиорцы говорят, что так бывает перед ураганом.

Голова тяжёлая, а в носу всё ещё стоит запах агрессивных цветов. Надо будет их выкинуть. Кивнув самой себе, Мон-Со снова смотрит на часы — одиннадцать сорок семь, обед в стандартном расписании — и остаётся на месте. Нерационально пропускать, но голод не чувствуется.

Одиннадцать пятьдесят пять. Мон-Со всё так же сидит под деревом на окраине поля. Вне периметра лагеря, но не слишком далеко.

Поле простирается широко в три стороны, трава на нём бледно-зелёная, как во сне. Только алых цветов не хватает. Вместо них — россыпи бледно-голубых звёзд. Цвета не сочетаются.

Из-за деревьев появляется Ильсор. С живым взглядом и букетом алых цветов.

— Вы здесь, госпожа. — Он улыбается чуть ярче, чем обычно.

Мон-Со смотрит на него снизу вверх и надеется, что её взгляд не похож на «Я рада, что ты пришёл». Выражать эмоции — неприлично.

— Что такого произошло, что тебя не было видно почти неделю?

— Водопровод, госпожа. Чинили.

Мон-Со не нравится, как построена эта фраза.

— В лагере будут проблемы с водой?

— Нет.

Теперь в его голосе слышится отчётливый смешок. Это уже наглость.

— Рассказывай.

— Если не расскажу сам, используете чёрную магию и посмотрите по-другому?

Чёрную магию? И помнит же спустя столько лет! Впрочем, это для Мон-Со их было семнадцать. Ильсор весь полёт проспал.

— Меньше Кау-Рука слушай. Это не чёрная магия.

— Кому как, госпожа, — задумчиво отвечает Ильсор, перебирая цветы.

Он плетёт из них венок, снова как во сне.

— Это ведь ты их приносил? — Мон-Со дёргает головой в сторону цветов. Душный запах проникает в лёгкие.

— Я.

— Соврал в тот раз.

Арзаки не могут врать менвитам, даже если не находятся под гипнозом прямо в момент вопроса. Он — может?

— Соврал.

— Почему?

— У меня нет права дарить вам цветы.

— Но ты подарил.

— Хотел поднять вам настроение. Кажется, последние несколько недель выдались тяжёлыми для вас…

Мон-Со смотрит ему в лицо, но Ильсор полностью увлечён венком, и у неё никак не получается поймать его взгляд.

— Посмотри на меня.

— Одну секунду, госпожа.

Вот… нахал!

Пока Мон-Со молчит, он вплетает последний, перевязывает венок лентой, синей, в цвет формы лётчиков, и надевает его на Мон-Со, после чего действительно смотрит ей в лицо.

— Вам идёт.

Запах цветов заполняет собой всё пространство. Мон-Со косится в сторону лагеря — её не должны заметить в таком идиотском виде. Снять венок?

— Не переживайте, никто не придёт.

— Почему ты в этом уверен?

Мон-Со вспоминает, что, хоть происходящее и похоже на сон, оно всё ещё реальность. Неправильная реальность. Обстановка вроде бы мирная, но что-то царапает.

— Смотри мне в глаза.

Ильсор смотрит, и его взгляд привычно заполняется пустотой.

— Рассказывай, что происходит.

— Совместная диверсия арзаков и беллиорцев. — Голос под гипнозом монотонен, но Ильсор говорит со своими обычными интонациями. Мон-Со словно впервые обращает на них внимание. — Токсичное вещество, обладающее усыпляющим действием и отбирающее память. — Он отводит взгляд, сверяется с часами и, вернувшись к глазам Мон-Со, заканчивает: — Сейчас двенадцать десять. Менвиты пунктуальны, значит, оно уже действует.

— Ты…

Он не поддаётся гипнозу. Это не очередная придурь генерала, а искусная ложь. Двуличная арзакская сволочь!

Что он там сказал про пунктуальность? Сейчас обед. Значит, арзаки добавили яд в еду. Ильсор слишком рано рассказал об этом Мон-Со.

Она достаёт из кобуры пистолет. На то, чтобы выстрелить, сил уже не хватает. Что за?..

Ильсор перехватывает её руку, забирает пистолет и откладывает его в сторону. Руку Мон-Со он при этом не отпускает.

— Это уже ничего не изменит.

Самый подходящий момент, чтобы посмотреть тем холодным взглядом, но Ильсор не меняется. Неестественно живой. Неестественно спокойный.

Сволочь.

Лёгкие, кажется, целиком заполнены душными цветами. Становится трудно держать глаза открытыми. Венок давит на голову. А не из этих ли цветов сделан яд?

Спрашивает Мон-Со о другом. О более важном.

— Насколько… воспоминания…?

Потерять последние пятнадцать минут — некритично. Всю жизнь — слишком жестоко.

— Вы будете помнить всё. Я принёс вам другой токсин.

Точно цветы. Отвратительно. Чем она заслужила другой яд? Неважно.

Идиотка. Как давно он это задумал? Как давно лжёт?

Мон-Со не злится. Она чувствует… обиду?

Сквозь веки пробивается солнечный свет. Кожа изнутри красная. Цветы — красные. Рука всё ещё чувствует холод чужой кожи. Слишком много. Вокруг снова слишком много всего.

Однако внутри, на краю уплывающего сознания, снова цветёт пустота. Впервые она ощущается настолько болезненно. Сволочь…

Примечание:

Продолжение, обещанное ещё в январе 2025. По-прежнему эксперимент, по-прежнему сомнительное согласие.

Обстановка вокруг умещается в два слова: сенсорная депривация. Или в одно — пустота. Звуков и запахов нет, картинки — тоже, хотя время от времени перед глазами возникают красные круги. Они похожи на цветы — в основном удушающим запахом, но появляются не то чтобы часто.

Часто — характеристика относительная. Её не получается измерить в секундах, минутах или хотя бы субъективно равных промежутках времени. Часто — характеристика, которой следовало бы обладать удушающим красным кругам, чтобы соответствовать ожиданиям.

Пустота пугает. Долгое время в ней нет ничего, кроме кругов и прибившегося словосочетания «сенсорная депривация», которое горит где-то вверху тревожной информационной табличкой. Почти «аварийный выход», но выхода нет.

В какой-то момент — неопределённый, но на семьдесят третьем явлении кругов от начала подсчёта — пустота отступает.

Её отступление не проясняет обстановку, но Мон-Со хотя бы относительно осознаёт реальность.

Прикосновение к голове, как будто с неё что-то убирают. Становится легче дышать. Ровная, едва мягкая поверхность под телом; рука соскальзывает вниз, за край поверхности. Носилки, каталка или операционный стол. Движение в направлении головы, причём ровное. Всё-таки каталка.

Госпиталь? Нет, не госпиталь, на Беллиоре есть только лазарет. Причина? Воспоминания отзываются тянущей пустотой, нога — тупой болью.

Закрытый перелом недельной давности. Операция «Страх», провал… Ничто из этого не является рациональным поводом ехать в лазарет на каталке.

В голове наконец проясняется достаточно, чтобы туда смогла проникнуть логичная идея открыть глаза.

Мон-Со видит потолок, иссиня-серый и малоинформативный. Скруглённые углы стен подсказывают, что потолок принадлежит одному из коридоров «Диавоны», но каталка движется слишком быстро, чтобы можно было различить информационные знаки на стенах и определить местоположение.

В поле зрения появляется лицо, и потолок отплывает, размывается. Лицо принадлежит арзаку, и Мон-Со предсказуемо не может определить, кто это. Предельный уровень точности — не он. Прямые чёрные волосы свешиваются по обеим сторонам острого лица, на голову хитро намотан ярко-сиреневый платок с белыми цветочками, похожими на звёзды.

Острые лепестки цветов колют фантомной болью. Мон-Со скорее чувствует, чем осознаёт, как у неё перекашивается лицо. Неопределённый арзак отшатывается и припечатывает:

— Злая она.

— Спорное утверждение, — отвечает с другой стороны голос медсестры Гелли. Она тоже возникает в поле зрения, смотрит орехово-карими глазами со множеством полутонов и подоттенков.

Они оба смотрят Мон-Со в глаза, словно гипноза не существует. Неопределённого арзака напугало выражение лица, а не глаза.

— Почти приехали, — отмечает Гелли со мнимой врачебной доброжелательностью. Таким тоном Лон-Гор говорит с теми, кому хотел бы вскрыть горло скальпелем.

За головой с тихим шипением разъезжаются раздвижные двери. Новое помещение Мон-Со опознаёт — это медотсек.

— И что дальше? — спрашивает Неопределённый арзак. Судя по голосу, это женщина.

— Можешь сообщить, что всё штатно.

— Тебе точно не нужна помощь?

— Точно. — Гелли небрежно бросает сумку на рабочее кресло Лон-Гора, словно ставит точку в разговоре.

Неопределённая арзачка — на расстоянии Мон-Со может разглядеть её фигуру, вообще-то неплохую для арзачки — уходит из лазарета, а Гелли принимается выкладывать что-то из сумки, стоя к Мон-Со спиной. Если получится встать…

Сесть — получается, даже вполне бесшумно. Гелли не оборачивается. Мон-Со пытается справиться с подступившей тошнотой и сквозь вернувшиеся красные круги рассматривает медотсек. Всё, как она помнит. Идеальный, отточенный годами порядок. Белый пол, белые стены, белый стол, белое кресло. Стерильную пустоту нарушают только две едва заметных полосы на полу.

— Снаружи дождь, — поясняет Гелли. — Нужно будет мыть полы.

Она трагически вздыхает, как… как менвитка. Нет, Мон-Со знает, что в должностные обязанности медсестры не входит мытьё полов, но арзакам всё-таки не положено испытывать отвращение к этому занятию, как и какие-либо другие чувства.

— Что здесь происходит? — спрашивает Мон-Со максимально спокойным тоном. Она слишком мало знает об обстановке вокруг, чтобы обозначать какие-либо эмоции.

Гелли подходит ближе, скрестив руки на груди, и снова смотрит ей в глаза.

— Наблюдаю незапланированную амнезию.

Это не диагноз, слова больше похожи на «Ну ты и дура».

Гелли возвращается к столу, берёт медицинский сканер и обводит им Мон-Со, равнодушно глядя на медицинские показатели.

— Удовлетворительно, — произносит она так, словно в функции сканера входит и диагностика амнезии. — Рекомендую перебраться на койку. И переодеться.

Гелли достаёт из сумки свёрнутую одежду и спортивные туфли, ставит их на колени Мон-Со и направляется к двери.

— На вопросы пусть отвечает Ильсор.

В этом Мон-Со, пожалуй, даже готова с ней согласиться.

* * *

Когда в лазарете властвовал Лон-Гор, в динамиках постоянно шипела музыка. Неопределённая, ни о чём, будто один и тот же затянутый звук повторялся через промежутки разной длительности. Сейчас здесь тихо, почти совершенно тихо. Разум сам создаёт белый шум. Или красный? Мон-Со подозревает, что слышит собственную кровь.

Предписания врача трудновыполнимы. Стянуть форменный комбинезон и надеть вместо него спортивный костюм — уже испытание, потому что выверенная годами чёткость движений подводит. Мон-Со вспоминает маки. Удержать пистолет у неё под их действием не получилось, так что застёгнутая со второй попытки молния — уже победа. Убожество.

Перебраться на койку значит встать с заведомо неустойчивой каталки, пройти в соседнее помещение и лечь. Мон-Со решает не рисковать. Нога всё ещё сломана. Руки всё ещё трясутся.

Она добирается до кресла и почти падает, сметая небрежно брошенные вещи. Кажется, это чехлы с медицинскими инструментами и портативный компьютер из лазарета. Теперь они все неаккуратно разбросаны по полу.

Иррационально хочется, чтобы Гелли, вернувшись, застала этот бардак, но он вызывает раздражение и у Мон-Со. Развернув кресло спинкой к двери, она поднимает упавшие предметы один за другим. Их много, и с каждым движения становятся всё увереннее.

Шипение открывающихся дверей раздаётся слишком неожиданно. Мон-Со резко отталкивается от пола здоровой ногой, чтобы развернуть кресло и увидеть противника до того, как он нападёт.

На пороге медотсека стоит Ильсор. Вместо положенного зелёного комбинезона на нём тёмно-синий, нарочито тёмный — чтобы ни за что не перепутать с формой лётчиков. Мон-Со против воли отмечает, что тёмно-синий идёт Ильсору больше, чем те цвета, в которых она видела его раньше. Серый с жёлтым, зелёный. В сочетании с тёмно-синим он как будто светится изнутри.

Позади темнеет коридор, кажущийся не то что отдельным пространством, но отдельной вселенной. И чёрная дыра из этой вселенной вторгается в стерильно-белый медотсек. Становится холодно.

— Ваш переворот, вероятно, приведён в исполнение.

Так не говорят о переворотах, но что-то мешает Мон-Со сказать «удался» или «прошёл по плану».

Ильсор делает пару шагов вперёд, и двери за его спиной сталкиваются, отрезая соседнюю вселенную. Он молчит, на лице — привычное выражение. Живое. Нейтральное. Пустое — не поймёшь, о чём думает. Раньше Мон-Со это было неинтересно, сейчас — критически важно.

— На девяносто восемь целых и сорок три сотых процента, — сообщает Ильсор.

— Что пошло не так в оставшихся одной целой и пятидесяти семи сотых?

План был продуман до сотых, а то и до тысячных, если Ильсор округлил. Мон-Со помнит запаянные в пластик цветы, похожие на звёзды. Помнит отведённый под гипнозом взгляд. Помнит вылет на проверку радаров. Что из этого — части плана? Мон-Со хочется смеяться. Ей это не свойственно.

— Некий технический недочёт, который в перспективе может свести усилия к нулю.

Технический? Сдержать смех удалось, едкую ухмылку — не получается.

— Гениальный инженер-конструктор и лидер восстания допустил ошибку?

Ильсор приближается ещё на пару шагов. Теперь он явно смотрит на Мон-Со сверху вниз, но Мон-Со не видит в его взгляде логичного чувства превосходства.

— Все мы люди. — Он улыбается.

— Спорное утверждение. — Вряд ли у Мон-Со есть право спорить. — Какое место я занимаю в твоём плане?

— Второго пилота, госпожа полковник. К сожалению, подходящей квалификацией обладаем только я и полковник Кау-Рук, но мне недостаёт практического опыта, а полковник не может выполнять обязанности первого и второго пилота одновременно.

Орлиный дезертир тоже здесь. Не усыплён. Почему?

— Полковнику тоже… достался другой токсин?

По лицу Ильсора пробегает тень, будто ему неприятно сочетание Кау-Рука с другим токсином. Мон-Со почему-то тоже. В этом нет никакого смысла, но по границе сознания курсирует мысль, что этот токсин должен принадлежать только ей.

— Нет, госпожа полковник. Мы договорились более цивилизованным образом. Кау-Рук сотрудничает с нами добровольно.

Просто Кау-Рук. Не господин и даже не полковник.

— Я могу с ним поговорить?

Мон-Со неприятна мысль, что ей приходится спрашивать дозволения на что-то у арзака, но у неё нет пистолета, а применять гипноз в неизвестной обстановке она пока не рискует.

— Взлёт через восемь часов. Думаю, вы сможете поговорить во время подготовки к старту.

— Взлёт? — переспрашивает Мон-Со. — Вы несёте восстание на Рамерию?

— Разумеется.

Ильсор смотрит ей в глаза своим раздражающе живым взглядом… в котором проступают слёзы удивления, когда он получает по лицу.

Мон-Со приходится привстать, опираясь о сломанную ногу, но она достаёт. Это удар бессилия, но красный след на безупречной белой коже приносит хотя бы подобие удовлетворения. На пальцах стынут холодные капли, и Мон-Со сжимает руку в кулак, представляя на их месте самого Ильсора.

Он касается пальцами щеки и снова улыбается, как тогда, когда они говорили о комплиментах. Мон-Со тогда почти сказала ему, что он красивый.

— Что ж, это было вполне заслуженно. Рекомендую не повторять.

— Придумаю что-нибудь другое, — обещает Мон-Со.

— Тогда нас ждут интересные семнадцать лет…

Второй пилот нужен только при взлёте и посадке. Её не собираются отправлять в анабиоз?

* * *

Поговорить перед взлётом не удаётся — Кау-Рук решает последние часы проторчать снаружи, прощаясь то ли с Беллиорой, то ли с атмосферным давлением.

— Рад тебя видеть! — сообщает он, наконец объявившись в центре управления и плюхнувшись в кресло первого пилота.

Мон-Со встаёт со своего места и приближается, тяжело опершись рукой о спинку кресла Кау-Рука. Он запрокидывает голову, смотрит ей в лицо и корчит скорбную рожу.

— Не надо так на меня смотреть, на Ильсора смотри.

— Зачем?

— Он командует взлётом. — Кау-Рук фыркает, словно это очевидно.

Взлёт проходит штатно. Помех нет, звездолёт исправен, рычаги отлажены. Пока «Диавона» не покинет галактику Беллиоры, автопилот включать нельзя, и Кау-Рук остаётся за пультом управления.

Мон-Со выходит в коридор вслед за Ильсором и видит перед собой арзаков. Их… много. Чуть больше трёхсот, более точное количество можно узнать в инвентарном списке. Большая часть уже в анабиозе, согласно регламенту на данном этапе полёта их должно быть двадцать два: инженер, связист, техники и два врача. Мон-Со уверена, что их больше.

Почти все носят положенные зелёные комбинезоны, но каждый счёл своим долгом завести шарф, повязку на голову или хотя бы плетёный браслет. Всё — яркое. Многоцветное. Сами арзаки никогда не сидят на месте, даже если ничем не заняты. Никогда не молчат, даже если говорить не о чем.

Они сливаются в единое море хаоса и шумят примерно так же, как оно, если слишком надолго уйти под воду. Бескрайнее море очень хорошо умеет казаться спокойным и начинать шторм внезапно. Мон-Со ненавидит море.

В личной офицерской каюте, которую почти издевательски — будто это само собой разумеющееся решение — оставляют в её распоряжении, гораздо тише. До снятия гипса Мон-Со выходит оттуда только по необходимости. В коридорах обычно почти пусто — видимо, её избегают в ответ.

Без гипса удобнее. Гелли равнодушно обещает восстановление без последствий.

Ильсора Мон-Со видит исключительно в конце собственной вахты — он приходит её сменять. Когда управление наконец переводится на автопилот, они встречаются на кухне.

Арзаков стало меньше — море отступило. На кухне тихо, только гудит вентиляция и шипит чайник.

— Прихватили с Беллиоры немного их сборов, — поясняет Ильсор, забрасывая в него непонятную траву с резким холодным запахом. Впрочем, возможно, так пахнут вмешанные в неё круглые жёлтые цветы.

— Опять токсины?

— Нет, просто чай. Будете?

— Разумеется, нет.

Ильсор вздыхает, но на чае не настаивает. Его пьют все, кроме Мон-Со: он, Кау-Рук, медсестра и двое неопределённых арзаков разного пола. Именно в таком составе экипаж существует в течение всего полёта.

* * *

Даже при работающем автопилоте необходимо периодически проверять показатели приборов. Для этого, по инструкции, достаточно двух человек, но никто не исключает Мон-Со из графика дежурств.

Раз в трое суток она проводит в центре управления тридцать минут. Сорок пять. Час. Никто не мешает.

В центре управления всё максимально упорядоченно. На приборной панели нет ни единого пустого места: кнопки, рычаги, поворотные круги, счётчики, сигнальные лампочки занимают всю её площадь. Чувства переполненности, чувства, что вокруг слишком много всего, не возникает.

Всё работает идеально. Ни одного сбоя за семнадцать лет полёта к Беллиоре и год полёта обратно. Даже уродливое оранжевое пятно от сока восемь лет назад было легко и без последствий ликвидировано влажной салфеткой.

Кау-Рука всё ещё хочется задушить. И за сок, и просто так.

У «Диавоны» нет механизма самоуничтожения, хотя сейчас он бы пригодился. Видимо, её создатель предусмотрел не только идеальную приборную панель. Несмотря на это, Мон-Со знает как минимум два способа не позволить ему привезти мятеж на Рамерию при помощи его прекрасного звездолёта.

Один из них — здесь, в центре управления, и Мон-Со не в первый раз ходит по кругу: от входа к креслам — проверить приборы, от кресел к боковой панели — не трогать, снова к двери. Передвинуть один поворотный круг на максимум, предварительно открутив предохранитель. «Диавона» наберёт предельную скорость, двигатель перегреется, его изношенная оболочка не выдержит. «Диавона» останется пылью в космической пустоте.

Менвиты, заточённые в анабиозные ячейки, её бы поняли. Мон-Со не приводит в действие свой план уже одиннадцать месяцев двадцать четыре дня семь часов две минуты и сорок три секунды. Бортовые часы расположены прямо над счётчиком скорости.

Она не может уничтожить такое совершенное творение — прекрасное в своей внешней лаконичности, внутренней логике и общей упорядоченности. Мон-Со, объективно говоря, любит «Диавону».

Второй способ не предусматривает повреждения звездолёта. Нужно взять на складе кислородный баллон и в условно ночное время отключить систему вентиляции. Для сохранения скрытности операции первым пунктом можно пожертвовать. Мон-Со знает, где находится панель управления воздухоснабжением. Через три дня пять часов сорок четыре минуты она стоит напротив этой панели с отвёрткой в руках.

Четыре раза по пять полных кругов — и серая крышка отставлена в сторону. Условные обозначения на кнопках предельно ясны.

— Не советую…

Разворот. Подсечка. Пауза на оценку ситуации. Противник придавлен к полу и надёжно зафиксирован. Мон-Со держит отвёртку у его уха. Хорошая позиция для смертельного удара, но пистолет, упёршийся ей в подбородок, ощущается более убедительно.

— Извини, госпожа полковник, не планировал тебя пугать.

В неярком ночном освещении волосы и одежда Ильсора сливаются с полом, и лицо кажется существующим само по себе — этакая белая звезда в чёрном космосе. Мон-Со не собирается убирать отвёртку, поэтому чувствует тыльной стороной ладони его волосы. Непрактично длинные, до плеч, и мягкие, как лепестки тех грёбаных красных цветов.

— Не напугал. Помешал исполнению плана.

— Если это был план оставить звездолёт без воздуха, вас бы тоже убило.

Только что он говорил «ты», и сейчас Мон-Со не может понять, имел ли он в виду её или менвитов в целом.

— Умереть при ликвидации мятежника — достойно.

Ильсор расслабляет руку, и пистолет падает ему на плечо. Мон-Со достаточно секунды, чтобы перехватить его и выстрелить. Щёлкает предохранитель.

То есть Ильсор даже не счёл нужным перед вероятным столкновением привести пистолет в боевую готовность? Не рассчитал опасность или знал, что Мон-Со не нападёт?

Думая над ответами, Мон-Со пропускает движение. Не удар, касание. Чужая рука оказывается почти вплотную к её щеке, отводит волосы за ухо, проводит кончиками пальцев по коже. Ещё с проверки радаров Мон-Со знает, что кожа у Ильсора холодная, но сейчас его пальцы практически прожигают её лицо.

— Вы прекрасны.

Он всё ещё говорит о менвитах в целом или о ней лично?

Мон-Со вскакивает и решительно отступает к себе в каюту, напоследок пнув Ильсора в бедро. Слабо. Предупредительно. И совершенно, между прочим, заслуженно.

* * *

— На что она обиделась?

— Не знаю, но на что-то обиделась. Мне страшно.

Мон-Со слушает беседу Гелли и Кау-Рука из коридора, но это не мешает ей видеть, как он корчит дурацкие рожи.

Кау-Руку свойственно паясничать, особенно если выпадает возможность подразнить Мон-Со. Но сейчас он заодно с Гелли решил, что она обиделась. Это определённо не так. Да, один из заготовленных планов сорван, да, Ильсор снова вёл себя, как… как Ильсор. Но обида непродуктивна. Следует сосредоточиться и провести разбор полётов, чтобы в дальнейшем не допускать подобных ошибок. И прежде всего никому не должно быть видно эту якобы обиду.

Идеальным планом кажется сокращение встреч с кем бы то ни было. На «Диавоне» всего шесть человек. Если задаться целью, можно легко от всех скрыться.

Идеальный план рушится через две недели. На пару часов больше — ночью пятнадцатого дня.

Мон-Со пьёт чай — вопреки режиму, но зато на кухне больше никого нет, пока там вдруг не возникает Ильсор.

— Чего тебе?

Почти «Уходи». Но намёки легко игнорировать.

— Чай.

Он повторно кипятит чайник и некоторое время молча сидит рядом. Но арзаки, даже такие неправильные, не могут молчать слишком долго. Ильсор ждёт, пока чай будет готов и налит в кружку, но ни секундой больше.

— Давно спросить хотел… почему ты ни разу не попыталась использовать гипноз?

Это было бы бессмысленно — арзаков четверо плюс Кау-Рук, а гипноз требует концентрации на ком-то одном.

— Ты мне больше нравишься живым, — говорит Мон-Со вместо логичного объяснения, потому что озвучивать свои слабости противнику — не лучшая идея. Впрочем, ложное объяснение звучит ещё хуже.

— Наверное, меня это радует. — В его голосе нет радости, там вообще нет ни одной явной эмоции, только пустой звук.

Они оба отражаются в дверцах холодильника, два тёмных пятна разных оттенков синего. Мон-Со смотрит на отражения, Ильсор — на неё.

— С гипнозом не будет смысла тебя ликвидировать, — поясняет Мон-Со.

— Думаю, я это в прошлый раз понял, — на этот раз в голосе слышится улыбка. — Синяки ты, госпожа полковник, оставляешь качественные.

— Неужели?

Мон-Со отрывается от рассматривания синих пятен на серебристом фоне и смотрит на чёрные. На белом. Ильсор смотрит в ответ, как будто не спрашивал только что про гипноз.

— Действительно. Доказательства предпочту не демонстрировать.

Мон-Со била в бедро. Чтобы продемонстрировать доказательства, Ильсору придётся снять комбинезон. Мон-Со отводит глаза и смотрит на руку, которой он подпирает голову. Пальцы путаются в волосах — снова белое и чёрное, тёмно-синяя манжета плотно охватывает запястье. Мон-Со задаётся вопросом, весь ли он такой белый. Ответ пока — пока? — предпочтительнее не узнавать.

— Надеюсь, вы не разрабатываете новый план ликвидации всех нас вместе с «Диавоной»?

Пальцы перемещаются на щёку. Мон-Со вспоминает прожигающее насквозь прикосновение.

— Нет.

— Это радует.

На этот раз звучит более утверждающе. В сравнении предыдущее «радует» было пустым почти до стадии гипноза.

Ильсор на секунду, даже меньше, касается ладони Мон-Со и молча уходит.

* * *

Так продолжается долго. Ильсор заводит раздражающую привычку касаться руки Мон-Со в конце каждой встречи. Всегда одним и тем же жестом. Тремя пальцами: безымянным, средним и указательным — на долю секунды, с тыльной стороны ладони. Через пару лет Мон-Со знает этот жест наизусть, знает погрешность движения: в зависимости от взаиморасположения рук Ильсор не всегда попадает в центр ладони.

Касание раздражает. Хочется перехватить руку. Вывернуть до хруста. Сломать. Мон-Со не реагирует.

Поначалу она думает, что однажды Ильсору надоест её изводить, позже осознаёт, что ждёт этого жеста.

Когда Мон-Со всё-таки перехватывает руку Ильсора, она почти уверена, что сейчас сломает ему кости. От «почти» до решительного рывка её отделяет единственный аргумент.

— Кисти заживают долго, — отмечает Ильсор. — Стало бы хорошим уроком.

Они стоят в полумраке анабиозного отсека — плановая проверка оборудования. Где-то рядом ходит Гелли. Её не видно и не слышно, но Ильсор бы успел позвать на помощь, если бы захотел.

— Травма кисти — гарантия профнепригодности для лётчика.

На этот раз Мон-Со аргументирует свои действия вполне искренне, но руку отпускать не спешит.

— Тогда я могу и должен поблагодарить тебя за сочувствие.

Ильсор подносит её ладонь к губам и целует костяшки пальцев. Почти также мимолётно, как до этого касался рукой, но расстояние между этим «почти» и «фактически» куда больше, чем между переломом и аргументом.

— Ты меня бесишь.

— Ты всё ещё держишь меня за руку.

Мон-Со вырывает ладонь и отворачивается. На этот раз путь к отступлению отрезан: проверка ещё не окончена.

* * *

Встреча — касание, встреча — касание. Раздражающая, но необходимая привычка.

«Диавона» иногда оказывается слишком близко к потенциально опасным космическим объектам. Её приходится отводить: корректировать курс, регулировать положение двигателей.

Мон-Со уверена, что ей тоже необходима корректировка курса. Сейчас её сносит с правильного направления, как будто она не в космическом пространстве, а в океане среди шторма. Ветер и волны несут на рифы. Белые рифы в чёрных сумерках, неизбежный астероид в бескрайнем космосе.

Вечер, кают-компания. Кау-Рук и неопределённые арзаки — Ланат и Морни, за восемь лет сложно не запомнить — смотрят какой-то фильм. Он шумный, про идиотов, сокровища и спасение мира, которое за пять минут до конца света прерывается любовной драмой. Гелли увлечённо что-то печатает. Мон-Со подозревает, что для неё полёт — повод для увлекательного исследования.

Ильсор сидит в кресле в дальнем углу и читает книгу. Экран планшета инвертирован: чёрный фон и бледно-голубые буквы. Пальцы плавно скользят вдоль него, перелистывая страницы. В кают-компании темно, и лицо Ильсора освещает только этот инвертированный экран; оно кажется серебристым. Редкие иллюстрации — или, вероятнее, схемы — проходят более светлой волной. Чем-то эта смена цветов на лице напоминает Мон-Со рябь на воде. Или вращение планеты: день, ночь, день, ночь… Мало отличающиеся друг от друга, иногда и вовсе неразличимые. Иногда в них возникает примесь рыжины — отсветы соседнего экрана.

Мон-Со смотрит — и почти не слышит ни клацания клавиатуры Гелли, ни мироспасательных воплей из фильма.

— До отбоя двадцать минут. — Первой уходит Гелли.

Фильм заканчивается через семь минут двадцать восемь секунд романтическим отъездом в закат, который почему-то больше нравится Кау-Руку, чем арзакам. Они уходят почти одновременно. Становится ещё темнее — гаснет лишний экран. Больше никаких лишних отсветов, только голубовато-серебряная рябь.

— Ты здесь. — Ильсор больше утверждает, чем спрашивает. — Думал, тебя раздражает кино.

— Ещё ни разу не попадался фильм, где отряд спасения мира действовал бы по правилам.

— У спасения мира есть правила?

— Должны быть.

Ильсор отворачивается от экрана и привычно подпирает голову рукой. Его лицо иссекают резкие полосы-тени.

— Подозреваю, спасение мира — слишком непредсказуемый процесс, чтобы для него можно было прописать однозначные правила.

— Пытался?

Они не поднимали тему мятежа с того разговора у панели воздухоснабжения. Мон-Со кажется, что с этим вопросом она выходит в открытый космос без скафандра.

— Прописать правила? Нет.

— Ты высчитал вероятность ошибки до сотых.

Мон-Со встаёт со своего кресла и подходит ближе. Ильсор смотрит на неё снизу вверх нечитаемым взглядом. Всё чаще Мон-Со думает, что Ильсор был живее на Беллиоре, чем здесь.

— Всё может измениться в любой момент. Арзаки освободятся без меня, Гван-Ло отменит свою политику, ты наконец взорвёшь корабль…

— «Наконец»? — Мон-Со опирается о подлокотники кресла, наклоняется вперёд, так, что их лица оказываются на одном уровне. В чёрных глазах — голубовато-серебристые блики. Мон-Со почти видит в них своё отражение.

— Это, по крайней мере, скрасит скуку. Не понимаю, как вы четверо пережили первый полёт.

— Меня развлекало рассматривание одной анабиозной капсулы. 18.48.

— Вот как. — Ильсор улыбается. Очень похоже на те его возмутительно живые улыбки, которые были ему не положены и запрещены.

— Ты бесишь меня с нашей второй встречи. — Бешенство никак не связано с развлечениями. — Я семнадцать лет ждала возможности снова посмотреть тебе в глаза.

— Я заметил. Мало кто бывает так рад меня видеть.

— Рад?

Ильсор смеётся. Их лица всё ещё очень близко, и Мон-Со кожей чувствует его прерывистое дыхание.

— У тебя зрачки расширяются каждый раз, когда ты смотришь мне в глаза. Гипноз на их размер никак не влияет, значит, дело в эмоциях. Зрачки расширяются, когда человек удивлён, возбуждён, испуган или рад. Удивляться в моих глазах нечему, и вряд ли ты меня боишься.

— Насчёт удивления я бы поспорила.

Это не про глаза. Трудно было спрогнозировать, что однажды Ильсор будет почти на ухо начитывать Мон-Со лекцию про влияние эмоций на размер зрачков.

— Мне больше нравится вариант про радость.

Не то чтобы он неправ — Мон-Со помнит свои ощущения в тот момент. Пустота во взгляде впервые за семнадцать лет, собственное облегчение — этот взгляд тогда был для неё как глоток воды после пустыни. Радость — не самое корректное слово в заданных условиях.

— Что насчёт неаргуметированного варианта?

Это тоже. Не самое. Но Мон-Со действительно не может оставить вариант необоснованным.

— Семнадцать лет страдать и ограничиться поцелуем в горах? — Ильсор проказливо щурится и отмечает: — Кажется, что-то такое было в сегодняшнем фильме…

— Я хочу тебя ударить. — Голос срывается почти до шёпота.

— Генерала на вас нет, госпожа полковник… — Ильсор вздыхает. — Куда только все нормы и правила подевались?

— Остались в тех горах.

Он сам виноват, напомнил. Мон-Со подаётся вперёд, сокращая оставшееся расстояние до нуля. Упирается локтем в спинку кресла, перехватывает вскинувшуюся навстречу руку — в основном чтобы не упасть самой, но инерция всё равно впечатывает Ильсора в кресло.

— Сойдёт за удар.

— Заткнись. Иначе я подумаю, что тебе это нравится.

— Мне нравятся живые люди.

Ответное движение по ощущениям похоже на лобовую атаку. Мягкое, едва уловимое касание — губы к губам. Короткое, недостоверное, будто в исследовательских целях. Уже спустя секунду о нём напоминает только холод на коже.

— В прошлый раз ты мне даже не ответил.

— Я же был под гипнозом.

— Досадная ошибка.

— Исправишь?

Это больше предложение, чем вопрос, и его нельзя не принять. В прошлый раз хотелось выплеснуть раздражение, сейчас… Сейчас мотивацию трудно описать в точности. Мон-Со нужна его кожа. Нужно его дыхание. Нужен ответ.

За спиной гаснет ушедший в режим ожидания экран. Свет исчезает, остаётся только тьма. Космическая пустота, удалённая от ближайших звёзд на многие световые годы.

Во тьме есть чужие губы, рука на талии и мягкие вьющиеся волосы, в которых путаются пальцы. Во тьме не нужно задаваться вопросами, которые обязательно появятся при свете.

* * *

Кран до предела выкручен в сторону холода. Неприятно, но нужно вытеснить память о чужой холодной коже.

Холод не помогает — он не может достаточно глубоко проникнуть в мысли. Когда Мон-Со возвращается в каюту, губы всё ещё жгут воспоминания.

Она включает максимально яркий свет, почти по-лазаретовски белый, падает на койку и долго, почти не моргая, смотрит на ближайший диод.

Противно. Противоречиво.

Когда она сама целовала Ильсора там, в горах, это чувствовалось иначе. Раздражение, возможность — только потенциальная, но всё же — сделать что угодно, что угодно приказать.

Сейчас в памяти тлеют другие чувства. Час назад Ильсор целовал её сам. Коротко, изучающе, словно исследуя: ударишь или не ударишь? А сейчас? Нет?

В темноте легче: не видно лица, взгляда, вызова в чёрных глазах. Можно не думать о причинах, которые их столкнули. Можно касаться чужой щеки, перебирать мягкие вьющиеся волосы и некоторое время ни о чём не думать.

А потом загорается свет, и рядом снова возникает прекрасное лицо, лицо человека, который устроил переворот и отравил экипаж неизвестным токсином.

Вот теперь Мон-Со точно хочет его ударить. Однако бить человека, сидя у него на коленях, несколько иррационально. Глупо.

Мон-Со молча уходит и долго, в пределах допустимого на звездолёте, стоит под ледяной водой, а потом смотрит на яркий свет, пока он не гаснет сам по себе.

Снова подступает темнота. В ней хочется свернуться в себя и хрипеть, задыхаться рвущимися наружу мыслями.

Коммуникатор вспыхивает уведомлением.

«Прости, не хотел тебя обидеть».

Серьёзно? «Прости»?

«Думаешь, можно просто извиниться?»

Пауза. Почти четыре минуты.

«Не уверен, что знаю, как правильно извиниться перед менвиткой».

«Никак».

Минута, четыре, десять. На двенадцатой коммуникатор летит на пол и до самого утра Мон-Со не обращает на него внимания.

Утром Ильсор попадается ей на кухне, заваривает беллиорский чай. Он здоровается и больше не обращает на Мон-Со внимания. Уходит, как до своей прикосновенной привычки. Мон-Со ловит чувство пустоты на тыльной стороне ладони. Пальцы, которые должны быть, но которых нет — словно отрубили.

Забытое чувство… Хочется выть.

* * *

Встреча — фантомное касание. Встреча — касание. Встреча… Через пятьдесят один день — на тридцать дней больше, чем необходимо для выработки или ликвидации привычки, — Мон-Со сама хватает Ильсора за запястье.

Они снова стоят у панели управления воздухоснабжением. На этот раз никаких диверсий, просто оба шли мимо. В противоположные стороны.

— Всё-таки решила сломать мне руку?

— Нет. Но теперь ты бесишь меня гораздо больше.

— В чём искренне раскаиваюсь.

Его рука легко выскальзывает из захвата, чтобы тут же вернуться — привычным жестом — и остаться. Ильсор смотрит Мон-Со в глаза, открыто и спокойно, и, может быть, даже действительно раскаивается. Она не может читать его чувства.

— Почему ты вообще ко мне привязался?

Это больше «привязался — прилип и достаёшь», чем «привязался — испытываешь какие-то чувства», но первое будто бы не противоречит второму.

Некоторое время Ильсор молчит. Они идут в сторону кают-компании, по-прежнему соприкасаясь руками. Это странно. Пятьдесят один день потрачен зря.

— Независимо от моего ответа, ты решишь, что я коварно манипулирую благородным офицером в своих коварных мятежных целях. И продолжишь бегать за мной и от себя.

Так заметно?

Мон-Со резко останавливается. Слева — дверь пустой каюты; в последние недели полёта к Беллиоре она была закреплена за лётчиками. Каюта не законсервирована, туда можно зайти. Зайти и заблокировать дверь.

Вот только для создателя «Диавоны» закрытых дверей на ней не существует.

— Это именно то, о чём я говорил, — отмечает Ильсор. Он стоит у входа, за спиной, не пытаясь приблизиться.

В каюте темно, светится только информационная табличка над дверью, рисует размытые синие тени. Как космос, а позади — чёрная дыра. Или просто гравитационная аномалия. К ней тянет, хотя, по всем параметрам, не должно. Ильсор формулирует схожим образом:

— Полагаю, мы оба можем заключить, что нас притягивает друг к другу. В перспективе это создаст проблемы опять же нам обоим. Однако… Именно сейчас мы летим сквозь космос в полной изоляции. Почему не быть рядом, пока нам приятно общество друг друга? В конце концов, на Рамерии мы неминуемо разойдёмся в разные стороны.

— Я не могу сказать, что мне приятно твоё общество. Это определённо не то слово.

Говорить, стоя спиной к собеседнику, получается несколько легче.

— Могу понять. В таком случае одно твоё слово — и я отступлюсь.

Мон-Со почти видит, как открывается дверь, как тьма из соседней, чужой вселенной вытекает прочь, к себе, как оставляет стерильно-белое пространство.

— Оно мне нужно. — Слова даются с трудом. Промолчать едва ли менее больно.

Тишина. Три еле слышных шага. Мон-Со обнимают со спины. Она чувствует дыхание на шее, чувствует руки, которые держат её как-то… бережно?

— В таком случае, — звучит под ухом, — я буду рядом, пока оно не перестанет таковым быть.

Обычно Мон-Со не обращает на это внимания, но Ильсор немного ниже неё. И не то чтобы шире в плечах — изящный, как созвездие Сабли. Слабый источник света находится ровно позади, и тень рисуется так, будто Мон-Со стоит в каюте одна. Такое случается, если при выходе в открытый космос отрывается страховочный трос. Единственный выход — вновь вцепиться в чужие руки. Прикосновение губ к уху кажется почти спасительным.

— Знаешь, — звучит мягко, на грани слышимости, — я ни слова не скажу, даже если ты сдашь нас Верховному.

Дыхание на секунду сбивается.

— Я вас уничтожу.

Неминуемо. Неизбежно.

— Я прослежу, чтобы этого не произошло.

Каким, интересно, образом? Впрочем, спрашивать Мон-Со не собирается. Пусть делает, что хочет.

— Посмотри на меня.

Почти «смотри мне в глаза». Не повернуться нельзя. Белые пальцы чертят синюю тень и замирают на щеке почти знакомым жестом. На этот раз не прожигают, просто греют.

— Собираешься гипнотизировать?

— Я? — Ильсор почти смеётся. — Нет, просто мне тоже нравятся твои глаза. В таком освещении они похожи на штормовое море.

— Ненавижу море.

— Тогда на штормовое небо. — Ильсор улыбается. Мон-Со скорее угадывает это, чем видит. — Оно тебе точно нравится.

— Оно прекрасно.

Слабый свет прячется в тени чужих глаз. На ощупь — он точно улыбается.

Примечание:

Изначально планировалось две концовки, но получилась одна вариативная.

Над головой — снова небо, оранжевое от городской засветки. Ровное, без облачных шероховатостей, посадочных огней и пролетающих птиц. Внизу — малолюдная ночью улица. Свет в квартире выключен, и можно представить, что, кроме неба, ничего не существует.

На подоконнике — на салфетке, но всё же — стоит остывший чай. Он остыл уже около часа назад, и, по-хорошему, надо греть чайник заново или звать арзака, чтобы он это сделал. Но Мон-Со всё ещё смотрит в окно, а арзаков у неё нет. Личный слуга положен ей по должности, но она не может никого видеть. Люди вокруг вызывают глухое раздражение. Особенно арзаки.

Прошёл уже месяц. Два, если считать карантин и обследования сразу по возвращении. Тишина в эфире. Никакой информации: ни в СМИ, ни на электронной почте, ни в физическом почтовом ящике. Вообще-то, последний — дань истории и система оповещения на случай конца света, но Мон-Со всё равно проверяет свой дважды в неделю. В три часа дня, когда минимален риск встретить в подъезде соседей.

Не то чтобы у Мон-Со есть причины надеяться на что-то, кроме официальной новости «Лидеры арзакских мятежников схвачены и преданы суду», но она всё равно… ждёт?

Ильсор не объявляется.

Он, в общем-то, и не обещал. В полном соответствии с уставом экспедиции поздравил экипаж с успешной посадкой и позвал Мон-Со поговорить.

Они никогда не обсуждали, что будет дальше, словно договорились обо всём ещё в пустующей каюте: быть вместе, пока это устраивает обоих, разойтись по возвращении на Рамерию. Ильсор обещал промолчать, если Мон-Со сдаст его Верховному правителю. Что ж, именно это он и делает. Иронично. Красиво даже — отточенно, как и любой другой его жест.

— И что меня ждёт, когда мы долетим?

— Могу вырубить тебя и уйти. Скажешь, что в заложниках держали.

— Это даже не совсем ложь.

— Не совсем? Мне это льстит.

Мон-Со помнит, как он улыбался — неявно, мягко. Стоял над креслом второго пилота и смотрел сверху вниз. Мон-Со опять — в который раз! — хотелось его ударить. Она всегда замечала расставленные ловушки, всегда слишком поздно.

Быть рядом, пока это устраивает обоих. Разойтись по возвращении.

Когда арзаки и придурок Кау-Рук покинули «Диавону», Мон-Со подала сигнал бедствия. Уже через пять часов до корабля добрались менвиты. Карантин, допросы, допросы, карантин — и вот она в своей старой квартире в Эн-Роу, пьёт остывший чай, стоя у подоконника. Убеждает себя, что у неё не было ровно никаких причин покрывать мятежников. Что в полёте она… просто пыталась скрасить скуку. Арзаки ведь в том числе для этого и существуют, верно?

И поцелуй, долгий, тёмный, не оставляющий после себя ничего, кроме пары сломанных ногтей, на которые потом будут долго смотреть врачи, исключительно дань возможности сделать всё, что захочется. Притягивать человека к себе за ворот комбинезона — попытка придушить, взять реванш, а не сказать «Останься!»

Кружка летит в стену. В ночи повисает холодный, безэмоциональный стук пластика по напольной плитке.

* * *

Мон-Со снится небо. Ночное, чернильное, с серебристыми космическими облаками где-то в глубине. Испытующий взгляд чёрной дыры из соседней вселенной. Звонкий стук по обшивке двери: тук-тук-тук, тук-тук, тук. 3, 2, 1. Легко, невесомо, костяшками пальцев.

На Рамерии Мон-Со замечает за собой привычку отстукивать этот же условный сигнал по подоконнику. Состав пластика у внутренней обшивки корабля и у подоконника разный, поэтому получается не так уж и похоже.

Ильсор заглядывал в каюту по вечерам, если ему казалось, что они слишком давно не виделись. Рассказывал о проектировании «Диавоны», под настроение читал менвитские классические стихи — как на подбор, о воительницах. Мон-Со радовалась, что Кау-Рук этого не слышит.

— Когда тебе наконец это надоест? — спрашивает Мон-Со.

Они сидят в разных концах кровати, Ильсор опять читает стихи в обнимку с подушкой.

— Тебе не нравится? Могу найти другие стихи — только тему назови. Или автора.

— Я хочу спать. А ты держишь мою подушку в заложниках.

— То есть проблема только в подушке? Забирай.

Просто так отдать подушку было бы слишком просто для Ильсора — он кладёт её себе на колени. Мон-Со не то чтобы хочет спать, но лечь и вытянуться — точно. Приходится считать, что подушек у неё теперь две.

— Доверяешь… — будто бы даже удивлённо констатирует Ильсор. — Отсюда удобно душить.

Словно в подтверждение он кладёт руку Мон-Со на горло, но почти сразу убирает. На плечо, на голову, проводит по волосам, снова на плечо, вниз по руке. Мон-Со не может определить, раздражает её это или успокаивает.

Новая привычка. Чужие колени под головой, чужие руки на теле. Ильсор исподволь, незаметно прокрадывается в каюту, забирается под кожу… Будто раньше его там не было! Впрочем…

Мон-Со просыпается и долго смотрит в потолок. На белом фоне виден контур лампы; скомканное одеяло рисует сбоку чужой силуэт. Разметавшиеся по подушке волосы щекочут щёку — напоминают, как новая привычка перетекла неуловимым ранвишем в шёпот над ухом: «Делай, что хочешь».

Свобода выбора сковывает. Вариантов становится слишком много, все равноудалённые.

Намерения тонут в касаниях то ли губ, то ли пальцев. Форменная рубашка кажется слишком жёсткой, мешает дышать — и закономерно исчезает за краем кровати.

— Ты прекрасна.

Воспоминания размыты, но слишком реальны.

На часах — ровно пять утра. С точки зрения личного распорядка ещё рано, но утреннюю пробежку можно и продлить. Через двадцать минут Мон-Со уже выходит на улицу. Над головой — блёклое предрассветное небо. Жёлтое с зелёными отсветами — небу это сочетание идёт не больше, чем Ильсору.

* * *

Пробежка плавно перетекает в прогулку. Бег сменяется мерным шагом. Улицы поворачивают, переходят друг в друга. Солнце сверкает в окнах, растекается радугой по свежепомытому асфальту, блестит на кончиках шнурков. Менвитов на улицах мало: день будний, но шесть часов — всё-таки рановато для выхода на работу.

Арзаков закономерно больше. Метут улицы, моют окна, приводят клумбы в приличный вид. Мон-Со ищет в строю немых кукол знакомые черты. Не находит.

В без трёх минут семь круг из ломаных линий смыкается, и Мон-Со выходит к своему дому. Ровно в семь в здании напротив открывается дверь пекарни. Странное городское развлечение — есть не дома и не в служебной столовой. Но после семнадцати лет полёта, где синтетическим не был только чай, и то не всегда, организм иногда требует еды, которая выглядит и пахнет как еда, а не как полезный и совершенно пустой пищевой концентрат.

В пекарне пахнет свежей выпечкой и шуршит утреннее радио. Транслирует новости. За прилавком — арзачка с острым лицом и двумя косичками по обе стороны головы. Если добавить фиолетовую повязку в цветочек вместо форменной косынки, получится Морни.

— Доброго утра. Чего желает госпожа?

Мон-Со на пару секунд закрывает глаза. Не Морни. Голос другой, и вовсе не из-за гипнозной монотонности.

— Лимонад… обычный. Со льдом, пожалуйста. И пару шоколадных эклеров.

Шоколад отвратительно сочетается с лимонадом, но арзакам не говорят «пожалуйста», а в пекарню уже набилась очередь, в которой мелькает пара соседей. Мон-Со не то чтобы узнаваема в спортивном костюме и с зализанным под капюшон пучком, тем более соседи редко её видят и вряд ли помнят…

Состояние иррационально. Вежливость в обращении с арзаками — странность, но не запрещена. Просто Мон-Со есть что скрывать.

Шоколадные эклеры первыми попадаются на глаза, и у них забавная окраска, чем-то напоминающая беллиорское небо. Кто вообще додумался покрыть шоколадные эклеры голубой глазурью?

Ошибка замаскирована, арзачка признана незнакомой, нездоровый завтрак получен. Мон-Со уже выходит на улицу, когда слышит знакомый пластиковый код: тук-тук-тук, тук-тук, тук.

Вокруг по-прежнему ни одного знакомого лица.

* * *

В квартире тоже шуршит радио. Фоном, еле слышно и безмерно раздражающе. Выключать нельзя. До конца положенного отпуска ещё двадцать семь дней. Лучше было бы совсем без него, сразу вернуться на службу. Семнадцатилетний полёт хуже любого отпуска.

«Как утверждается в сообщении Военного министерства, неизвестная зелёная вспышка, замеченная над Эн-Роу в пять часов утра, не является результатом испытания химического оружия».

Зелёная вспышка?.. Мон-Со запоздало думает, что такой цвет небу всё-таки несвойственен. А диктор продолжает говорить: вспышка уже рассеялась, в городе всё в порядке, пострадавших нет, полиция и спецслужбы расследуют происшествие.

Какова вероятность, что зелёная вспышка имеет какое-то отношение к Ильсору и его планам? Не то чтобы нулевая — мало ли что он нашёл на Беллиоре, помимо токсинов и грёбаных красных цветов. Или изобрёл.

Эн-Роу удобен для экспериментов. Большой город — не как Бассания, но здесь легко затеряться. Расположен он в стороне от крупных военных объектов — есть время свалить и замести следы. Из всех членов экипажа в Эн-Роу живёт только Мон-Со, то есть шансов быть узнанным… Вообще-то, довольно много, если это Ильсор. Его ближайших соучастников Мон-Со тоже без проблем опознает при встрече. Но Эн-Роу — довольно большой город.

День в очередной раз заканчивается кружкой чая на подоконнике. Радио не сообщает ничего нового. Сыплет фактами, которые могли быть собраны ещё утром, чтобы потом дозированно подаваться в эфир.

В квартире темно — так удобнее наблюдать за небом. Сегодня оно почти незасвеченное, чёрное с зеленью — цвета штормового моря. Мимо немного наискось проплывают длинные прямые облака, и мир кажется перевёрнутым. Вверху — угрожающие волны. Совершенно безмолвные волны, которые вот-вот бесшумно, но неумолимо опрокинутся на город.

Тишину разрывает стук: тук-тук-тук, тук-тук, тук. 3, 2, 1…

Мон-Со открывает дверь, даже не взглянув на экран звонка. В подъезде стоит Ильсор. Стандартная серая форма, жёлтая кепка, которая искажает цвет кожи. Но взгляд — возмутительно живой, непроницаемый, будто из другой вселенной. Это именно Ильсор.

В подъезде нет камеры видеонаблюдения, а ту, что на входе, можно обойти через парковку. Рабочий день давно закончен — все соседи уже прошли через подъезд и засели дома. Никто не увидит.

Мон-Со втягивает Ильсора в квартиру и захлопывает дверь. Замок угрожающе щёлкает.

— Ты спятил? Тебя ищут по всей Рамерии!

Ильсор едва заметно улыбается. Мон-Со всё ещё сжимает в руках воротник его куртки, а он стоит и смотрит ей в лицо. Непринуждённо. Как будто ничего не происходит.

— Я посчитал необходимым тебя проведать. Вижу, что ты в порядке, а значит, могу уйти. По одному твоему слову.

Только «госпожа полковник» в конце не хватает. Мон-Со морщится. Она зачем-то месяц ждала этого нахала — затем, чтобы он тут же исчез?

— В городе сейчас полно полиции.

— Я знаю. Пытаются разгадать природу зелёной вспышки. От них не так трудно улизнуть, как тебе кажется.

— Ты останешься здесь, — чеканит Мон-Со. — Раз уж ты вообще ко мне явился, в твоём плане наверняка и это просчитано.

На секунду на лице Ильсора мелькает замешательство, но он тут же расплывается в коварной улыбке.

— Пожалуй, степень вариативности моего нынешнего плана действительно позволяет мне остаться. Ты, кажется, всё-таки рада меня видеть?

Ильсор смотрит Мон-Со в глаза, и ей мерещатся вместо серых стен квартиры синеватые корабельные. Отпечатавшийся на сетчатке номер анабиозной ячейки, лекция про зрачки в серебристом сумраке…

— Разумеется. И сними уже эту уродскую кепку.

Не дожидаясь реакции, Мон-Со сама стаскивает с него кепку и отбрасывает её на полку под зеркалом. Замирает на пару секунд, рассматривает белое лицо, которое больше не желтится дурацкими бликами. Пропускает сквозь пальцы мягкие чёрные волосы — слишком короткие, едва схватишь; ловит ладонью чужое дыхание.

Серая форма Ильсору, если подумать, тоже не идёт… А у куртки ещё и раздражающе заедает молния. Мон-Со быстрее вырвет её с мясом, и Ильсор, судя по крайне скептическому выражению лица, тоже так считает. Он мягко отстраняет её руки и расстёгивает молнию сам. Мон-Со следит за ползущим вдоль зубцов замком, как за ходом сложно сконструированного механизма. Зубцы выходят из-под замка, разрывают сцепление, расходятся в стороны. Дальше и дальше друг от друга, аккуратно и медленно.

Терпения хватает ровно до последнего зубца. Когда куртка наконец побеждена, Мон-Со дёргает дверь, чтобы убедиться, что та действительно закрыта, и подаётся вперёд. Сбоку скребёт по полу задетая табуретка.

Потолочная лампа светит в лицо. До выключателя дотянуться не получается. До чужих плеч — легко. Притянуть к себе — скорее ощутить присутствие, чем придушить. Вцепиться пальцами в спину — судорожно, до хрипа над ухом. Почувствовать чужие руки на своей талии, чужое дыхание на шее.

— Поцелуй меня. — Почти приказ, почти шёпот.

В ответ — отпечаток усмешки на коже. Рядом сонная артерия — чувство опасности воет, но Мон-Со только прикусывает губу. Реши Ильсор её убить, придумал бы что-нибудь поизящней. Цветы бы подарил.

Море — небо — всё-таки опрокидывается на Мон-Со. Под водой нечем дышать. Она не под водой, но от этого не легче. В собственных ощущениях тоже можно — и хочется — захлебнуться.

— Отсюда ведут четыре двери, — отмечает Ильсор через какое-то время. — То есть в твоей квартире точно есть две комнаты, кухня и ванная… Из всех доступных вариантов ты выбрала пол в прихожей.

— Он чистый — час назад уборку закончила.

Лежать на полу, чувствуя щекой стыки плитки, — странно. Лежать на полу со встрёпанными волосами и в расстёгнутой рубашке — почти маргинально. Впрочем, последние минут… сколько-то полностью противоречат любым привычным правилам. На «Диавоне» они обычно закрывались в каюте и противоречили исключительно идеологическим нормам.

— Госпожа полковник больше не пользуется услугами рабов? — Ильсор выглядит удивлённым.

— Не люблю лишних людей на своей территории.

— Я уже говорил, что ты прекрасна?

— Да, но можешь сказать ещё раз. Мне нравится.

Ильсор в ответ только смеётся.

Они перебираются на кухню, где Мон-Со заново ставит чайник, и долго молчат. Голубоватая кухонная подсветка и синяя лампочка на чайнике создают иллюзию сумеречной кают-компании. Вместо эргономичных кресел тут стандартные пластиковые стулья белого цвета. На тёмном фоне стулья почти светятся. Мон-Со не нравится этот призрачный белый. Серебристо-белый определённо во много раз лучше.

На зеленовато-чёрное небо выползает огромная жёлтая луна. Мон-Со и Ильсор смотрят на неё в окно. Ей странно стоять вот так, плечом к плечу, соприкасаясь кистями, и просто наблюдать за луной, которую с интервалом в несколько секунд разрезают и сшивают обратно проходящие мимо облака.

— Где ты был всё это время?

— В основном прятался, работал.

Это не ответ. Мон-Со не требует подробностей — они написаны на теле. В коротко обрезанных волосах. В царапинах на плече, будто сквозь кусты лез. В мелких рабочих ожогах на пальцах — инженеру его квалификации такие не идут. В рассечённой брови наконец…

Возвращается старое, забытое за два месяца желание кого-нибудь ударить. Не Ильсора — его Мон-Со притягивает к себе и целует. Его не было слишком долго, чтобы отпустить, не урвав себе лишних прикосновений. С таким обоснованием эти прикосновения выходят соответствующие: каждый поцелуй больше напоминает попытку напиться воды из пустого стакана.

— Почему ты мне всё ещё нужен?

— Не знаю. — Ильсор смотрит в ответ совершенно серьёзно и неожиданно… грустно? — Возможно, я бы предпочёл, чтобы час назад ты прокляла меня и спустила с лестницы.

— Никогда…

Ильсор касается рукой её щеки — легко, но Мон-Со всё равно кожей чувствует шероховатости-ожоги.

— Прекраснейшая ошибка в расчётах. Если нам повезёт, я буду рад, что ошибся.

К чему он сейчас вспоминает тот разговор? И «нам» — это они вдвоём или его арзаки?

* * *

Утро начинается с тишины. Звонкой, заполненной воздухом. Той, в которой стараешься не дышать, чтобы услышать, есть ли кто-нибудь рядом.

В квартире пусто. Совершенно тихо — человек, чем бы ни был занят, всё равно издаёт какие-то звуки.

Впору подозревать у себя вечерние галлюцинации, но Мон-Со спит слишком определённо на одной половине кровати. Чтобы уместиться здесь вдвоём, им пришлось лечь вплотную друг к другу — идеально для ситуации, когда не хочешь отпускать кого-то от себя.

На часах — почти восемь. Режим сбит, но после вчерашнего простительно.

Небо больше не зелёное. Серое. Идёт дождь, видимость нулевая. Окно покрывают дорожки капель, сильно косящие вправо. Ветер. В доме хорошая шумоизоляция — так тихо, будто за окном ясно и штиль.

Звуконепроницаемая стена из дорожек от дождевых капель отделяет Мон-Со от мира снаружи. От Эн-Роу, от Рамерии, от хоть какой-то определённости.

Ильсор ничего не говорил о своих планах, они вообще почти не говорили. Было правильнее смотреть на зелёное — изумрудное, как он сказал — небо в полной тишине. Не смотреть — тоже.

Серое небо похоже на старую ободранную стену. Обычно Мон-Со нравится небо в дождь — в нём есть та грозно-серебристая красота, которую обычно видишь в лезвиях наградных кинжалов. Сегодня с небом снова что-то не так. В нём отражаются шероховатости-ожоги, длинные красные царапины на плече, тени под глазами.

— Ты же придёшь ещё раз когда-нибудь? Ты мне всё ещё нужен.

Слова Мон-Со слышит только окно, даже от дождя её отгораживает шумоизоляция. И, разумеется, никто ей не отвечает.

* * *

Тишина невыносима. Дождь заканчивается около девяти, в десять тринадцать на небе не остаётся ни облака. Проступает синева — почти по-беллиорски истерическая, может, на полтона бледнее.

Радио, несъеденный вчера эклер в цвет неба, горький до отвращения кофе.

«По сообщениям Центральной больницы Эн-Роу, количество жалоб на исчезновение способности к гипнозу близко к критическому».

Мон-Со ухмыляется. Прекрасный гений из соседней вселенной всё-таки раздобыл на чужой планете ещё один токсин.

Злость была бы более логична — он снова действует против менвитов. Но Ильсор предельно рационален в своих действиях: для спасения арзаков лишить менвитов их основного оружия и… Что — и?

В случае Мон-Со это гарантированное досрочное окончание отпуска. Не то чтобы она против, но… Насколько скользким будет положение, в котором она окажется?

Мон-Со всё ещё состоит в должности командира эскадрильи, звание полковника при ней, а значит, и обязанности перед Рамерией и Верховным правителем. Но при ней и небо — истерически-голубое, чёрно-звёздное, изумрудно-зелёное наконец. Оброненный пистолет, невзорванная «Диавона» и лидер мятежников, который вчера был здесь, а утром спокойно скрылся.

Небо требуется забыть, остальное — объявить проигранными сражениями. А потом раз за разом взлетать и видеть перед собой напоминание о каждом из них.

— Ильсор, я тебя ненавижу!

Ногти скрипят по столешнице — противный, искусственный звук, не отражающий эмоций.

* * *

Отпуск действительно заканчивается раньше, чем планировалось: уже через три дня. Аэродром находится в другом регионе — приходится уехать дальше, чем хотелось бы. Раньше Мон-Со было бы совершенно наплевать, но сейчас она — зачем? ну вот зачем? — снова чего-то ждёт.

В ответ на ожидания идут дожди, а вертолёты периодически выходят из строя. Диверсии? Посторонние на территории не замечены, а техники не сознаются даже под гипнозом. Под работающим гипнозом — от тех, кого не было в Эн-Роу в день вспышки.

Месяц проходит в нервной готовности. Все чего-то ждут: военный министр — атаки, лётчики — приказа, Мон-Со — определённости. Хоть в чём-то.

Мятежники прячутся. Не атакуют, не выдвигают требований. То ли не знают, что делать, то ли ждут… например, к чему приведёт их опыт.

В середине месяца звонит Лон-Гор. Его привлекли к исследованиям в Эн-Роу, и он, видимо, по привычке интересуется, всё ли с Мон-Со в порядке. Сухому «да» он по неизвестной причине не верит, но врачебный допрос не получает развития — его прерывают со стороны дознавателя.

Мон-Со не знает почему, но ей это вскоре разъясняет Военное министерство. Оттуда приходит извещение, ничуть не более информативное, чем новостные сводки:

«Вспышки, аналогичные замеченной над Эн-Роу, сегодня видели над другими крупными городами».

Погода стоит солнечная, ветреная. Облака несутся мимо почти со скоростью реактивного истребителя. Зелёных отсветов с аэродрома не видно, но Мон-Со предполагает, что токсин при достаточной концентрации легко покроет всю Рамерию. Меньший масштаб выглядел бы глупо.

Через трое суток на связь наконец выходят арзаки. Радио транслирует обращение их лидера: гипноза больше нет, есть предложение решить гипотетический конфликт мирно.

Лётчикам смешно. Мон-Со слишком хорошо знает этот вкрадчивый спокойный голос.

Небо над головой ясное, но в нём, несомненно, сгущаются тучи.

Сомнений в собственных действиях у Мон-Со больше нет — возвращение на службу дисциплинирует. Но небо… небо для Рамерии слишком яркое.

* * *

Проблема колебаний решается элементарно — вызовом в особый отдел полиции.

Поднимаясь по чёрным мраморным ступеням (узор на них похож на галактики), Мон-Со думает, как ей следует отвечать на возможные вопросы. Её особо ни о чём не спрашивают. Её уведомляют:

— Ввиду поднятого арзаками мятежа, особым распоряжением Верховного правителя все, кто может быть заподозрен в содействии им, подлежат задержанию. Вы провели семнадцать лет в обществе одного из их главарей, значит, удовлетворяете этому условию.

Глаз полицейского не видно под козырьком фуражки. Мон-Со считает, что они белые. Бесцветные — для контраста с другими глазами.

— Наблюдаю незапланированную амнезию.

У Мон-Со нет причин молчать. Говорить — тоже. Молчать удобнее. Она всё равно не скажет ничего полезного, несмотря на то, что знает об Ильсоре довольно много.

Всё — пустота. Красивый гениальный инженер, который по памяти декламирует классические стихи и отрицает существование правил спасения мира. Возможно, особый отдел выявит в этой характеристике нечто полезное, но Мон-Со сомневается.

А стоит ли… сомневаться?

В здании особого отдела нет окон, есть окнообразные квадраты, нарисованные поблёскивающей краской. Мон-Со достаётся чёрный. Едва различимые точки на нём похожи на звёзды.

Видимо, поэтому ей снится «Диавона». Вернее, лишь одна каюта, но «Диавона» безмолвно стоит за ней, как призрак прошедшего времени.

— Я не люблю тебя, — произносит Мон-Со, отрешённо глядя в потолок. Голос звучит ровно так, как должен: совершенно равнодушно. Словно они находятся в рубке или в коридоре.

— Я знаю. — Ильсор почти смеётся, хотя в его положении уместнее было бы обидеться. — Менвиты не умеют любить.

— Умеют.

Слово срывается прежде, чем Мон-Со успевает его поймать. «Менвиты не умеют» — это оскорбление. «Менвиты способны на всё» — вот что вбивалось им в головы с самого детства.

— Если бы действительно не умели, такого слова бы не существовало в языке. — Мон-Со удаётся удержаться на краю равнодушия и исправить эмоциональную ошибку логикой. — Оно есть, значит, логично предположить, что умеют.

— Докажи.

Мон-Со почти физически чувствует, как захлопывается очередная ловушка.

Если Мон-Со когда-либо что-то любила, то именно «Диавону» — корабль, где всё было не по правилам, но совершенно нормально. Комфортно. Удобно.

Следующим особым распоряжением особо подозрительные элементы из числа задержанных ранее подлежат ликвидации.

Видимо, у арзаков всё идёт прекрасно. А вот Мон-Со — это должно было быть очевидно — оказывается в списке особо подозрительных.

* * *

Песок серебрится в свете восходящего солнца, небо сияет холодным изумрудом. Мир кажется ненастоящим. Или настоящим, но искажённым, как будто смотришь на него сквозь цветной стеклопакет. И этот кусок пластмассы — даже не стекла — тебе нагло лжёт.

Песок похож на волны — ветер скатал его в такие же плавные линии. Застывшее море, безжизненное. Безветрие, воздух, ещё не раскалённый, стоит на месте. Из звуков — только скрежет трёх пар ботинок и слюнявый свист курильщика по правую руку.

Дышать и слышать неприятно, избежать нельзя.

Подъём, спуск, ещё подъём. Наконец в низине возникает камень. Чёрный, как на Беллиоре. Мон-Со ухмыляется: почти знакомо.

На камне — цепи. Достаточно длинные, чтобы не требовалось всё время стоять, подняв руки над головой, но слишком короткие, чтобы обойти камень в погоне за тенью.

— Именем Верховного правителя, Достойнейшего из Достойных…

Мон-Со не слушает. Она помнит эту речь и в общем виде, и в том, что адресован лично ей. Предполагаемый сговор с арзаками… ввиду чрезвычайного положения… Мон-Со интересно, где сейчас Кау-Рук и является ли сон в анабиозе основанием для алиби.

— …в соответствии с пунктом 5 статьи 63 Уголовного кодекса Рамерии, в случае, если лицо, приговорённое к смертной казни у камня, выживет и вернётся в цивилизацию своими силами, ему гарантирована амнистия.

Официальный текст длиннее и записан иными формулировками. Конвою лень проговаривать должным образом.

— Есть ли смысл возвращаться? — спрашивает Мон-Со.

Что там от неё осталось, от этой цивилизации? Будь арзаки менвитами, уничтожили бы врага без колебаний. Но с момента ареста Мон-Со не слышала ни единого подозрительного звука, который можно было бы списать на далёкий бой. Да и полёт в пустыню прошёл тихо и штатно — доступные ей, как почётному слушателю, переговоры в эфире звучали спокойно.

— А Хоо его знает, — неожиданно отвечает курильщик, гремя цепями и выдыхая дым ей в лицо. Мон-Со кривится. — Гипноза нет, непонятно, чего ожидать. Арзаки себе весь восток отжали — вроде как свои исконные территории. — Он вдруг клокочуще хихикает и роняет сигарету в песок. — Может, как выберешься, и менвитов в мире не останется. Будешь почётным трофеем их вождя.

— Идиот.

Он как будто даже не допускает мысли, что Мон-Со не выберется из пустыни.

— Да ладно! — Он усмехается и бьёт её по плечу. — Сигарету оставить?

— Ты б ещё выпить предложил! — шипит второй конвоир. — Точно идиот.

— Пить им не положено, а сигареты не запрещены.

— Не курю.

— Зря.

Они уходят, не прощаясь. Мон-Со провожает взглядом вертолёт без опознавательных знаков и почти машинально зарывает окурок мыском ботинка поглубже в песок.

Солнце встаёт ровно слева. Ползёт по зеленоватому небу неуклюжим белым шаром. Значит, днём будет пекло без единого намёка на тень. А цивилизация, очевидно, где-то сзади.

* * *

Солнце приходит медленно, неумолимо. Белый шар выползает на середину неба, изгоняя с него изумрудные отблески. Теперь оно белое. И песок вокруг тоже белый. Почти лазарет на «Диавоне», но стерильностью и не пахнет. Закопанный рядом окурок всё ещё жжёт мысли.

Окурок, окурок… От рассвета и до полудня мысли лихорадочно бродят вокруг этого куска синтетической дряни с удушающим запахом. Лишь бы не думать. Лишь бы не возвращаться.

В белой, белой, белой пустыне нет места тьме. Нет места сумраку и чёрным дырам из чужих вселенных.

Кожа горит. Запястья охватывает раскалённый металл. Плотно — не вывернуться, не освободиться. Даже если спрятать руки за спину, это не делает легче. Горит всё тело, но сильнее всего — глаза.

Красный, белый, красный, белый. Закрыть, открыть, закрыть, открыть. По кругу. Цветы, лазарет, цветы, лазарет.

Хочется пить. Глоток воды — один, другой — пить жадно, захлёбываясь. На языке нет даже слюны.

— Как ты там сказал?.. — спрашивает Мон-Со, не открывая глаз. Горло сипит, голос неузнаваем. — Отжали весь восток?

Там леса, реки — тень и вода. Южнее — степь, в которой расположен космодром. «Диавона»…

Хочется пить, но больше — чувствовать на своём теле чужие холодные руки.

— Весь восток…

Значит, у них всё прекрасно. Просчитанный план не даёт осечек. Никаких ошибок. Как он там сказал? Прекраснейшая…

— Я твоя единственная ошибка, верно?

Солнце ползёт вниз, пустыня окрашивается кровью. На востоке темнеет прозелень — небесная плесень. Кожа горит, глаза слезятся от света. Соль разъедает свежие ожоги на щеках. Мон-Со ловит языком потёки солёной воды, совершенно не заботясь о том, как в этот момент выглядит её лицо. Та ещё, должно быть, гримаса…

— Разумеется, ошибка уже исправлена.

Темнеет. Высыпают звёзды. Они смотрят своими холодными белыми глазами. Мон-Со вспоминает другие — чёрные. Изучающие, грустные, испытующие — возмутительно живые.

Становится холодно. Песок очень быстро остывает, прикосновения к нему похожи на бег чужих — знакомых — пальцев по коже. Мон-Со почему-то снова вспоминает про окурок. Ему свойственно гореть, но недостаточно долго.

— Знаешь, я даже могу тебя понять. Неприятно лежать в песке после того, как тебя использовали и выбросили.

В пустыне тихо, к ночи даже ветер перестаёт шуршать серебристым песком. В полной тишине слова, даже если они всего лишь хрип где-то в горле, а не внятная речь, повисают несуществующим эхом.

Мон-Со говорит с окурком. Выражает ему понимание.

Глаза всё ещё болят и слезятся от света. Слёзы жажду не утоляют.

Так проходит второй день, третий… Руки стираются в кровь от попыток вырвать их из металлических браслетов.

Четвёртый, пятый… Кровь ещё солонее слёз, но хоть бы и так… Вот только кровь тоже высыхает, заканчивается. Остаётся только высушенный скелет.

Человек может прожить без воды не больше семи дней.

* * *

Мимо проносятся красные пятна, иссиня-серые стены; шуршат раздвижные двери. Стерильный белый, снова иссиня-серый. В голове ни одной мысли. Пусто.

Вокруг — знакомая, выученная за тридцать четыре года обстановка: офицерская каюта, её собственная. Освещение приглушено до синего полумрака, края пространства расплываются, словно в тумане. Но рядом всё-таки кто-то есть.

— Мне удалось без потерь интегрировать совершённую ошибку в рабочий план.

Ильсор возникает неожиданно, садится рядом. Мон-Со рассматривает его снизу вверх. Тёмно-синий комбинезон, непрактично длинные чёрные волосы, спокойное белое лицо. Привычный — почти до боли.

— Даже времени хватило, хоть и впритык.

Он морщится, будто это «впритык» ощущается на физическом уровне — например, скрежетом неверно спроектированного рычага.

— Как ты?

Мон-Со прислушивается. Тело кажется чужим, искусственным. На руках — плотные бинты, пропитанные чем-то влажным: то ли антисептиком, то ли заживляющей мазью. В шею упираются кончики волос, но от них можно избавиться, просто — с трудом — пошевелив головой. Кожу на лице неприятно стягивает. Что это? Ожоги?

— Почему «Диавона»? — спрашивает Мон-Со. Она не хочет говорить об ожогах.

Ильсор улыбается уголками губ.

— Здесь теперь штаб. Менвиты поначалу решили, что её особо не от кого охранять, так что забрать её себе оказалось проще всего. Но я первый спросил.

Ну да, менвиты победили всех своих врагов во славу Верховного — можно и расслабиться… И вот весь восток страны принадлежит арзакам.

— Что у меня с лицом?

— Гелли говорит, ничего серьёзного. — Ильсор уходит от ответа, но тут же отмечает: — Даже если ошибается, ты всё ещё прекрасна.

— Потому что я хочу это услышать?

— Потому что я хочу это сказать.

Мон-Со смотрит в давно изученные до последнего блика чёрные глаза и видит в отражении диодов незнакомые галактики. Каюта расплывается на краю поля зрения, и Ильсор остаётся единственным стабильным элементом.

Собственная рука кажется отделённой от тела, как у куклы на ниточках, но ею получается зацепить чужую — хотя бы коснуться… Холодные пальцы бережно обхватывают запястье поверх бинтов.

— Прости. В конечном итоге именно мои действия привели тебя в пустыню.

— Лидер мятежников извиняется за мятеж?

Ильсор качает головой и пару раз проводит большим пальцем по ладони Мон-Со.

— Не за мятеж. Только за пустыню.

Спокойно. Не то чтобы равнодушно, но почти без эмоций. Больно.

— Может, действительно стоило спустить тебя с лестницы.

— Нам обоим было бы проще, — соглашается Ильсор. — Но мы здесь.

— И ты, сволочь, мне всё ещё нужен.

— Как и ты мне, прекраснейшая ошибка.

Они друг друга стоят… Мон-Со ухмыляется, отчего снова стягивает кожу. Ильсор смотрит на неё будто бы из другой галактики и держит её за руки. Каюта расплывается в отдельные тёмные пятна, в космическую тьму, в которой остаётся только белое лицо. Наконец исчезает и оно, и вокруг не остаётся ничего. Пустота.