Навья косточка (джен)

Медленно струятся седые волосы по плечам. Ноет-ноет кость, от ноги оставшаяся. Знает Ягиня: нехорошее что-то произойти должно. Не к добру это всё. Неспокойно всё внутри. Чувство, забытое давно, ворочалось. Вышла Ягиня с первыми лучами солнца, едва проникающими сквозь переплетённые ветви чащи, да к озеру прошла. Вода, она всегда правду скажет.

Озеро встретило её безмятежностью обманчивой: спокойна гладь была водная, да не могло от Ягини укрыться, что дрожит нечто, скрытое глубоко. На колени опустилась у самой кромки, чувствуя, как холодит тело намокающий подол юбки, низёхонько к воде наклонилась. Ладонями воды коснулась:

— Отзовись, сила древняя, изначальная, — шепнули губы пересохшие. — Будь со мной! Яви мне!

Взбунтовались внезапно воды лесного озера, закипела, забурлила поверхность. Стали силуэты проступать, наносимые яростными волнами. На мгновение мелькали, да тут же и пропадали. Знакомые образы то были, ранящие, заставляющие прошлое к ней возвращаться и пронзать душу иглами острыми.

— Что же ты творишь? — обречённо прошептала. А в груди — гордость всё же. За него, Кощея. Нашёл ведь, как обойти слово злое.

Отползла Ягиня, дрожь едва сдерживая. Все эти столетия не смогли до конца стереть былое. А ведь как хотелось, всё для этого сделала!

Теперь же, едва узрела Кощея в водах, так и замелькали картинки перед глазами. Да не только нынешний — измученный да высохший — ей явился, а и прежний встал перед взором. Молодой, сил полный. Мудрейший из сыновей Чернобога. Именно на него надежды возлагал Темнейший из богов. Именно в нём души не чаяла мать Морена.

Хорош, ох, хорош был Кощей. Высок да статен, с кудрями цвета безлунной ночи. Глаза, казалось, насквозь прожигали. Вот и её, Ягиню, сироту из рода духов лесных, взятую Чернобогом в дом из милости, как ей казалось, ошеломили глазищи эти. А уж как узнала ближе — так и вовсе пропала.

Кощей особенным был. Любить умел. Живая горящая душа внутри полыхала. Такой огонь невозможно не полюбить. Да забыла Ягиня, что опасно слишком близко к пламени подобному подлетать. И не было никого, кто бы вразумил, осадил. Или кто надоумил бы по сторонам оглядеться. Страсти, чувству юному отдавшись, ни Кощей, ни сама Ягиня не заметили, как всё чаще поглядывает на сиротку сам Чернобог, какой огонь тёмный в его глазах пылает. И как вспыхивают ненавистью глаза Морены.

Впрочем, не сказать, что совсем уж не ведала Ягиня. От предков дар ей был — открывался пред ней туман, что грядущее закрывал. Не умела им ещё в полную меру пользоваться, самовольно врывались видения. И как стали с Кощеем чаще выходить за пределы Дома, да гулять наедине, так всё больше и больше видений страшных грезилось. То Кощей ей виделся в облике жутком — Мёртвый Царь, сверкающий почти слепыми глазами. То её боль одолевала, отнимались ноги.

— Давай уйдём! — умоляла Кощея. — Скроемся в Нави, а там и в Явь уйдём. Грозное что-то идёт, пропадём ведь!

Им и вправду надо было уйти, и как можно скорее, ведь Чернобог определил всем сыновьям роль в своём царстве. Кощей должен был стать главой для нечисти всех родов. И как случится назначение это — всё, не выбраться. Однако пока они могли ещё сбежать. И прожить жизнь долгую, много дольше человеческой, но счастливую.

Хмурился Кощей: крепко был связан родовыми узами с родителями. Чернобог пристально приглядывал да всячески наставлял среднего своего сына. От такой опеки не уйти было. Единственное, что сделать могли — скрыть чувство своё. Тайком встречались. И были счастливы, пока огонь не разгорелся и не сжёг обоих.

Как прознал Чернобог про любовь их? Неведомо. Может, донёс кто — у Темнейшего везде глаза и уши были. Или сам прознал как-то. Только разве важно это? На встрече одной и застали — самолично Чернобог явился для кары. С Вием и Горыном — братьями Кощеевыми.

Заметалось тогда сознание Ягини, навалились предчувствия все разом.

— Беги! — услышала отчаянный крик любимого. Вспышку увидела сквозь боль — то Кощей открыл в Навь проход. И из последних сил толкнул оцепеневшую от боли и страха Ягиню в проём. Глубоко в Навь провалилась Ягиня, окунулась в тишину спасительную и холод лютый.

По первости, как боль выламывающая прошла, хотела вернуться Ягиня. Да открывать проходы не умела. А потом просто испугалась. Жить ей хотелось. Сильно. Если Кощея, как надеялась, пощадит Чернобог, всё же сын, то её ниточку прервал бы не задумываясь. Так и стала уходить всё дальше в Навь, понимая, что нет ей пути назад. И не только потому, что проход не открыть — сама Морена спустилась в навь. И явно не для того, чтобы приголубить и утешить свою дочь приёмную, для которой так и не стала матерью. Чуяла Ягиня: смерть с Мореной пришла. Её, Ягини, смерть. Поэтому и бежала, пока силы были. А Морена настигала — ледяная, безумно страшная и красивая в своём белоснежном серебристом одеянии.

Бег этот не мог длиться вечность. Намного сильнее была Морена, догнала-таки. В отчаянной молитве обратилась Ягиня к Нави напрямую, к самой её сущности:

— Помоги, укрой, спаси! Безвинная я душа, не допусти крови и смерти во владениях своих!

Ни на что не надеялась, однако неожиданно откликнулась Навь, скрыла серым туманом от Морены. А у самой Ягини, которую будто одеялом пуховым укутало, голос в голове раздался — звонкий такой, детский:

— Безвинна ли та душа, что любимого предала?

— Я не… — Ягиня запнулась, вину свою чувствовала — ушла ведь, бросила. Да и в беду попал Кощей из-за неё.

— Не виновата, хочешь сказать? — не унимался голосок. — Впрочем, есть в твоих словах правда, дева лесная. А Морена неправа — слепит её боль от судьбы Кощея. Но как бы то ни было, а здесь и сейчас слушать никого не станет. Если уберу покровы — убьёт тебя Морена, не пожалеет.

— Помоги, — вновь прошептала Ягиня, которой жить захотелось почти отчаянно.

— Вижу, жизнь тебе дорога, любишь ей. На счастье твоё, дева лесная, нужна мне служка. Проводник. Коль согласишься ею стать — на веки вечные от Морены и всего рода Чернобога спасёшься. Неприкосновенна для них станешь. Силу приобретёшь великую. Но и потеряешь много. Счастье личное заберу, плоть в награду потребую. Согласна ли?

Недолго колебалась Ягиня, лишь только задумалась, а губы уже сами шепнули заветное «да». И как только вырвалось согласие, так тут же нестерпимой болью всё тело скрутило. Не той, призрачной, что в видениях мучила. Словно горела заживо Ягиня, особливо ноги пылали. И мука эта не кончалась, вкручиваясь и вкручиваясь в самую сущность, кажется, стирая жизнь былую и судьбу предначертанную, Силой запечатываясь внутри костей.

А когда боль так же резко ушла, как и появилась, обнаружила себя Ягиня стоящей на мосту Калиновом, судорожно вцепившись в перильца резные. Позади — Навь, впереди — Явь. Чувствовала Ягиня, что отныне здесь её место. Привязала её Навь к себе навсегда. Глянув случайно в воды речки, углядела, что поменялось всё в ней. Волосы длинные тёмным серебром покрылись, нос заострился да загнулся, лицо морщинки избороздили. Но самое страшное — нога правая. Торчала из-под юбки голая кость. Плоть будто бы исчезла без следа. Боли больше не было. Опасности смертельной не ощущалось. Но и жизни, кажется, тоже не осталось. Однако выбор сделанный не отменить, знают все люди и нелюди: не забрать слова, Нави данного.

Так и стала служить Ягиня на границе двух миров, души переправляя, следя, чтобы всё ровно шло, все до места добрались, обратно не пролезли. Там же и поселилась, быт устроив по силам своим да разумению. Одиноко сперва было, тоска поедом ела. Вина приглушённая покоя не давала. Потом приспособилась. Люди и нелюди к ней потянулись за советом или помощью, хоть и не привечала их особо. Со временем поняла, что, кроме сил новых, Навь ей и бессмертие подарила. Ягиня старела, бабкой уж окончательно стала, а всё продолжалось её служение. Действительно, на веки вечные.

Про судьбу Кощея, конечно же, слышала, хоть и не виделась с ним более. Страшнее смерти, пожалуй, то, что сделал с ним Чернобог. Много страшнее того, что с ней самой случилось, хоть и похожи судьбы их оказались. Одиночество, немощь и бессмертие — не слишком ли высокая цена за любовь? У Ягини хоть какое-никакое, но было общение — существа и люди, которых к себе приблизила.

Сколько раз хотелось Ягине добраться в тридевятое царство, словом ли, делом помочь, да всегда будто преграда незримая и непреодолимая вставала. Закрывались все дороги. Видимо, ещё одна плата, что за жизнь пришлось заплатить.

Не сразу, но успокоилась Ягиня, вырвать решила все остатки былого из сущности своей. И думала, что удалось. А сейчас горько так было, когда увидела Кощея, вспомнила всё былое, поняла, что уходит Кощей. Навсегда. И как бы ни было больно — помочь могла на сей раз Ягиня. Вину свою искупить.

За века прошедшие научилась Ягиня не тянуть с решениями. Да и Сила внутри напевала, подсказывая, что правильно это. Перво-наперво обратилась Ягиня к Василисушке — внучкой ту звала, хоть и не связывала их кровь. Матери её, Алёне, помогла в своё время, вот та и приветила, даже дочь свою хотела в услужение отдать. Ягиня от такого дара отказалась — не след молодую душу губить, судьбу иначить, но к девчушке привязалась. Так и стала Василиса внучкой названной.

— Помощь мне твоя требуется, Василисушка, — сказала без обиняков. — Дело важное, без тебя не управиться мне с ним.

Василису недаром Премудрой прозвали в народе. Выслушала спокойно бабушку, не забилась в ужасе. А ведь было отчего: собиралась Ягиня свести нити судьбы, переплести её нить с Кощеевой да с молодца доброго, любого Василисе. Строго говоря, молодец и впрямь должен был сватов заслать — нить его уже и так начала плетение своё. А вот Кощей… Ну какая девица согласилась бы к Кощею отправиться в царство тридевятое? Но, видно, любила Василиса Ягиню, раз согласилась на такое.

Притянула Ягиня Кощея к Василисе, сил много потратила, в волю чужую влезая насильно. Предпочитала и не думать, чем расплачиваться станет за содеянное. Однако вышло всё по её разумению: забрал силой из дворца батюшкиного Кощей Василису. А молодец, Иван-Царевич, не раздумывая, кинулся любимую спасать. Так и привела его дорожка, запутанная, к Ягине прямиком. А дальше уж совсем просто сделать было: научить, вразумить молодца, да клубочек вручить — приведёт куда надо.

Как ушёл Иван-Царевич на поиски заветной зверюшки, в которой кощеева косточка навья скрылась, так и вышла во двор Ягиня. Посмотрела тяжело вслед, ощущая разом все столетия прожитые на своих плечах. Метлу верную взяла, да мести начала, разгоняя невзгоды и беды пред Царевичем. Взмах — расступается лес густой, взмах — переправа явилась через омут большой. И мела, мела, мела, вдыхая пыль серую, словно из царства тридевятого принесённую. Продолжала, даже когда больно стало внутри, когда вспыхнуло перед ней видение — блеснула переломленная косточка в последний раз, да исчезла. А с ней и Кощей пеплом обратился.

Ягиня всё продолжала мести. Даже когда увидела, как тень юноши высокого да статного прошла через Калинов мост. Задержался на середине, помедлил — ещё усерднее замела помелом Ягиня, голову низко опустив: пусть идёт к своему покою Кощей. Он его больше чем любой другой заслуживает.

Давно уже исчезла в глубинах Нави тень Кощея. Ушла туда, куда и смертным, и нечисти, и богам вход закрыт. Только тогда остановилась Ягиня, с трудом расцепляя руки, казалось, прикипевшие к древку. Ветер взметнул седые распущенные волосы, заодно и слёзы смахнул — негоже это, Бабе-Яге плакать. Легче не стало, всё так же больно внутри было. Но Ягиня собрала волосы в косу, покрыла чёрным платом, да и ушла новые души провожать. Её служение продолжалось. Может, когда вернёт свой долг Нави, позволят ей Кощея повидать. С этой надеждой и будет пока вековать.