Последний грех (гет)

Только пару фраз, больше я не смею.

Холод ваших глаз сердце мое греет.

В вашей воле сила воли.

Чувствами с ума сводите мне душу,

Не могу сама чары их разрушить:

Страсти нити разорвите.

Гелла, "Колыбельная страсти"

Сколько Гелла себя помнила, ей всегда было холодно. Не помогало ни тепло печки, ни пламя камина, ни объятия тех, с кем она пыталась согреться долгими ночами. Со временем она смирилась с тем, что холод — часть её натуры и лишь иронично кривила губы, когда кто-то говорил про "пылающий ад". В аду смертельно холодно.

Гелла знала, что Воланд способен гореть пламенной страстью. Видела, как он провожал взглядом Маргариту — как будто Маргарита веками сопровождала его, будто Маргарита покорно исполняла любой приказ, просьбу, предугадывала мысли и желания, всегда была верна и готова на все, чтобы только Воланд одарил ее пусть не улыбкой, но хотя бы крохотным знаком расположения. Он назвал ее "своей музой" — но был холоден, так холоден и безучастен, словно ему безразлично, кто именно из бесконечного полчища слуг будет рядом.

Гелла не то чтобы ревновала. В конце концов, глупо ревновать, когда Маргарита — всего лишь инструмент в искусных руках Воланда, глиняный кувшин, чья судьба — бродить всю жизнь в потёмках. Маргарите повезло, она могла сыграть решающую роль в противостоянии с небесами, она могла стать полезной — но она всё ещё была жалким, слабым человеком. Гелла подножками не стремилась навредить Маргарите — она хотела, чтобы Воланд посмотрел на неё. Пусть с досадой, с недовольством, с гневом — всё лучше, чем ледяное равнодушие, чем пройти мимо, даже не удостоив взглядом.

Азазелло вот глаз не сводил, пытался остановить, не дать совершить глупость, нарваться на наказание — будто есть наказание хуже, чем невнимание Воланда!

— Королева нужна для плана, — басил Азазелло, стискивая её талию в танце. Его дыхание щекотало щеку — и не грело. — Не лезь, дура.

— Знаю, — обречённо шипела Гелла, сжимая его плечо.

Азазелло был по-своему даже заботлив. Не его вина, что Гелла наивно, почти по-человечески, мечтала о большем. Не его вина, что рядом она представляла Воланда. И не холодно-равнодушного, а пылающего огнём. Нет, Гелла не ревновала. Гелла жгуче завидовала Маргарите.

Стоило умолкнуть проклятому танго, Гелла бросилась к ногам Воланда. Пока бал не окончен, пока гости не разошлись — ему пришлось остановить маятник времён не для проклятой Маргариты, а для неё.

—Прошу, всего несколько слов! — она цеплялась за его руку, горячую после танца с королевой, и чувствовала, что сама готова сгореть от страсти.

Она не помнила, что говорила, не помнила, о чем именно молила, смотря на Воланда, как раненое животное. Она шептала о верности, она боготворила его, она металась от раздирающей страсти — а он...

Воланд опустился на колено и его холодные, непроницаемые глаза наконец смотрели прямо на Геллу.

—Потерпи, боль уйдёт. Срок уже подходит. А теперь засыпай, страсть.

Падая на пол бальной залы, Гелла могла лишь покориться воле Мессира. И смириться с тем, что ей не быть согретой.